На другом конце клинка

К концу дня воздух потяжелел, вобрав в себя полуденный зной, и особенно ярко в нем ощущался аромат цветов. — Гибискус здесь пахнет так сильно… — задумчиво произнес Чимин, остановившись у одного из кустов, усеянного алыми бутонами. — Тебя правда цветы волнуют больше, чем итоги отбора? — проходя мимо, Юндже взлохматил Чимину волосы. Тот только плечами пожал, даже не переведя на собеседника взгляд. Они вчетвером возвращались в ту же комнату, где представлялись друг другу за чаепитием, чтобы дождаться результатов. Со стороны все юноши держались спокойно — даже потерпевший поражение Чживон уже успел оправиться и разве что предпочитал помалкивать. — В любом случае, я могу предположить, кому именно посчастливится остаться во дворце, и это точно не я. Так зачем волноваться? — наконец отозвался Чимин. Шагавший неподалеку Шиюн хмыкнул себе под нос, хотя все время делал вид, что к разговору не прислушивается. — Тебе не обидно? Не каждый день выпадает шанс служить во дворце, да еще и под началом самого пангуна, — не унимался Юндже, продолжая допытываться. Мысленно Чимин тяжело вздохнул. Юный маг болтал без остановки все время с тех пор, как подошел к концу отбор, и если Шиюн игнорировал его с безусловной стабильностью, а Чживона трогать никто не решался, то Чимину проще было поддержать диалог, чем выказать свое недовольство в открытую. Он остановился, покачав головой. Заметив, что юноша отстал, остальные обернулись к нему. — Нет, мне не обидно, — улыбнулся Чимин, глядя на свои руки, — Сам посуди, если теплый ветер сменяется ледяным, мы накидываем побольше одежды и идем дальше. Если лишаемся дома, то отправляемся искать новый. Точно также, если в чем-то нас постигает неудача, лучше двинуться в путь и найти себя где-то еще. Разве не так? Порыв ветра прошелестел в кроне деревьев и растрепал его волосы, сделав похожим на взъерошенного воробья. После непродолжительной паузы Юндже ответил, вальяжно заложив руки за голову: — А, понимаю. Чимин-а у нас из тех людей, которые верят, что, если нельзя сменить погоду, можно поменять свое к ней отношение. Прозрачный как лед, чистый как яшма, — пропел он и, развернувшись, двинулся дальше. Вслух Чимин ничего не высказал, но про себя вздохнул — так и есть. Пусть меж слов Юндже и сквозила неприкрытая ирония, она не вызывала внутри даже толики досады и желания возразить. Но внезапно раздался голос: — Хватит ерничать. Шиюн шел, глядя перед собой, но даже без его тяжелого взгляда слова подействовали на Юндже. Юноша фыркнул и ускорился, нагнав брата и оставив Чимина с хеном позади. Тогда Чимин, давно проникшийся симпатией к старшему, решил попытать счастья и завести разговор. — Шиюн-хен, — приблизился он. — Мм? — А ты переживаешь за итоги отбора? Тот бросил на Чимина короткий взгляд и тут же отвернулся, словно занятый разглядыванием облаков в небе. Солнце красиво золотило его смуглую кожу и заставляло переливаться волосы. — Интересуешься, насколько я уверен в своей победе? Чимин тут же стушевался, а щеки его расцвели румянцем. Он замахал руками: — Вовсе нет. Просто глядя на Юндже и Чживона, Чимин видит, насколько их все это заботит. Но понять твои чувства — задача в разы сложнее. Стоило ему это сказать, как он заметил тень улыбки, скользнувшей по губам Шиюна. Она исчезла также быстро, как и появилась, но все равно наполнила сердце Чимина воодушевлением. После паузы Шиюн ответил: — Я не люблю загадывать наперед. Чем больше надежд, тем обиднее, если они оказываются напрасными. Но мне нужно остаться во дворце. В отличие от тебя я, потерпев неудачу, пересмотрю свои методы и двинусь в прежнем направлении. Так что, если не попаду к пангуну, найду другой способ поступить к императору на службу. — Почему тебе это так важно? Шиюн вновь смерил его проницательным взглядом, словно оценивая, достоин ли Чимин того, чтобы узнать ответ. Неясно, что именно он увидел, но, убедившись, что Юндже и Чживон находятся в достаточном отдалении и не слышат их разговор, он продолжил: — У нас всех есть то, что нам дорого. Для меня это последняя воля младшего брата. — Он был как-то связан с дворцом? — Служил оруженосцем при погибшем принце. Слова о погибшем принце удивили Чимина. О смерти наследника он и ранее был наслышан. Старший из всех сыновей императора, тот с рождения готовился перенять престол у отца, но не дожил даже до совершеннолетия. Отправившись на охоту с тогда еще лишь Вторым принцем, что теперь сидел на императорском троне, он так и не вернулся. В народе до сих пор изредка да вспоминали эту давнюю историю, после которой еще долгие годы тайком обсуждалось, насколько причастен к смерти своего брата нынешний император. Доподлинно никому, кроме него самого, это известно не было. — Вот как, — в задумчивости Чимин глядел себе под ноги, не решаясь развивать эту тему. Он чувствовал, что, пусть и по воле самого Шиюна, но уже шагнул в море чужого горя, и сразу ощутил желание поскорее выбраться на берег, — Что ж, думаю, люди с такими твердыми намерениями как у тебя непременно будут вознаграждены за свое усердие. Шиюн слабо улыбнулся в ответ, и они продолжили путь. Чуть позже четверо магов вновь собрались за чаем, лениво разговаривая обо всем и ни о чем сразу. Все мысли Чимина были заняты тем, куда ему стоило отправиться дальше. Ынби передала, что всем, кому не посчастливится остаться во дворце, пангун выплатит небольшое вознаграждение в качестве компенсации, так что гипотетически деньги на первое время у него были. К тому же Чживон с Юндже неожиданно сделали предложение немного погостить в их доме, когда услышали, что Чимин был бы не прочь задержаться в Муголь еще немного. Что ни говори, вариант казался заманчивым. Пришла на ум также мысль попытать счастья устроиться служить в какой-нибудь мало-мальски приличный дом. О том, чтобы вернуться в родные края, Чимин себе думать запретил. Вина за произошедшие там события все еще оплетала его сердце тугими канатами, и распутывать их у него пока не хватало смелости. Он как раз пребывал в глубокой задумчивости, решая, как ему следует поступить, когда внезапно разъехались двери. Подававшая чай Ынби тут же шмыгнула в угол, признав в вошедшей внутрь женщине руководившую прислугой наложницу. Та же, едва войдя, произнесла: — Молодые господа, прошу прощения. Эта слуга ищет Пак Чимина. Чимин распрямился, глядя на нее с неподдельным удивлением. — Меня? Наложница кивнула. — Пройдемте со мной. Шиюн и братья также не могли скрыть своего недоумения, и когда Чимин поспешно поднимался и выходил, едва не запутавшись в своем подоле, провожали его неотрывными взглядами. — Что-то случилось? Почему я? — обратился он к наложнице, как только они оказались на улице, и она повела его в неизвестном направлении. — Потому что так пожелал пангун, я полагаю, — ответила женщина, улыбнувшись. Снаружи пахло гибискусом и мирно стрекотали в траве цикады. Их спокойствию Чимин мог только позавидовать.

***

Каждый раз, как приходило время очередной попытки пангуна найти себе приемлемого ученика, отбор превращался в истинный фарс. Но поклонником бессмысленной суеты Чон Чонгук никогда не являлся, и удовольствия от представления получал мало. Раньше наблюдать за потугами претендентов удовлетворить заоблачные запросы Сонган Каса было забавно, чангун даже мог подключиться к обсуждению кандидатур, но на этот раз наскучило совсем. Журавль будто изо всех сил избегал необходимости воспитывать приемника, пусть того и желал император. Не один и не два достойных кандидата представали перед ними, и все же никто пока так и не заполучил почетное место под журавлиным крылом. Что до сегодня… Чонгук покинул Зал Трех Императоров, даже не дождавшись окончательного вердикта. На павильоне его удерживал разве что церемониал. Тщательно соблюдаемый, искренне ненавидимый. Он был уверен, что этот отбор закончится также, как и предыдущие — выплатой денежной компенсации всем претендентам за потраченное время и силы. Поэтому предпочел поскорее вернуться туда, где кипело сосредоточие его собственных интересов. Покинув главный дворец, чангун вернулся в Ивовый двор, владения Третьего принца. На фоне каменных стен построек он, движущийся размашистым быстрым шагом, виделся алым пятном в развевающихся на ходу одеждах. Вечером предстояло отправиться на тренировочный полигон руководить оттачивающими мастерство фехтования воинами. А до того, как настанет время, он мог успеть нанести визит в стоящий особняком, небольшой, но богато украшенный ханок. Тщательно укрытый ивовыми деревьями, построенный ради одного человека дом. Стоило зайти внутрь, как из ниоткуда вынырнула слуга: — Ваше Высочество, господин хугун еще не покидал покоев и с вечера просил его не беспокоить. Чонгук не проронил ни слова, молча приподняв бровь, и через пару мгновений служанка вздохнула и понятливо развернулась к дверям. — Позвольте вас проводить… Не то чтобы он нуждался в сопровождении, зная и дом, и его хозяина как свои пять пальцев. С окон этого ханока открывался великолепный вид на один из окружавших Муголь холмов. Лучшим местом для любования изящными кленами на его склонах была небольшая терраса, даже в жаркий день хранящая тенистую прохладу под своей крышей. Туда он и направился. Слуга бесшумно скрылась, притворив за Чонгуком двери покоев. Оказавшись в просторной, выдержанной в бирюзовых тонах комнате, чангун привычно двинулся к противоположной стене, что являлась также и раздвижной дверью на террасу. Год за годом здесь повсюду копились горы свитков и книг, заполненные до отказа курильницы для благовоний выглядывали из всех углов, а переломанные кисти для каллиграфии соседствовали с целыми на деревянных подставках. Хозяин комнаты прибираться в своих вещах запрещал, опасаясь за то, что любое прикосновение и перемещение непременно скажется на стабильности его миропорядка. Двери на террасу оказались раздвинуты по сторонам. Хугун неподвижно сидел на полу, словно застыв в покорном ожидании, пока кленовые листья на ветках не сменят окрас с зеленого на багряный. Ворвавшийся внутрь порыв теплого ветра всколыхнул бирюзовую накидку на его плечах, прошуршал по раскиданным бумагам вокруг и принес одинокий древесный листок к ногам Чонгука. Тот поднял его, покрутил в пальцах — и смял, отбрасывая прочь. Клены. Их, в отличие от ивовых ветвей, очень легко сломить. — Так и просидел все утро? Чонгук бесшумно подобрался сзади, сел спиной к склону холма, резным кленам и ветру. Почти плечом к плечу, «почти» — чтобы свободно смотреть в лицо. Задумчивое, расслабленное лицо, обладатель которого безуспешно попытался скрыть растянувшую губы улыбку. Тэхен плавно перевел на него взгляд: — Верно. Небо перед рассветом затянуло совсем облаками, я даже не ожидал, что потом будет так ясно и солнечно. «Небо перед рассветом». Чонгук покачал головой. В понимании хугуна режим сна являлся лишь незначительной мелочью, в то время как для привыкшего к строгому распорядку дня Третьего принца — непреложной заповедью. — А ежедневные обязанности? — Давно уже со всем разобрался, хотя ты даже не представляешь, как сильно копошение в этих бумажках нагоняет на меня тоску, — хугун поднял руки, с чувством потягиваясь, и широко зевнул. Широкие рукава накидки мгновенно скатились вниз, обнажая худые, но крепкие руки, заставляя Чонгука внимательно ловить каждое движение. — Уже разобрался… талант, не иначе. Тэхен лишь фыркнул, намеренно избегая встречаться взглядом. — Я лишь умею рационально использовать свое время. Чонгук, впрочем, слишком хорошо знал, что рациональное использование времени в понимании хугуна относилось к бессонным ночам за работой, о чем принцу непрозрачно намекали его бесконтрольная вялость, сонливость в глазах и тени под ними. Еще — неряшливость в обычно опрятном виде и даже криво завязанная повязка на лбу, до которой Тэхену, судя по всему, еще со вчерашнего дня дела не было. — Поэтому полдня сидел и пялился на деревья, — поддел Чонгук. — Ваше Высочество, как твой наставник, я совершенно не одобряю ехидства, с которым ты это произнес, — вновь зевнул Тэхен уже на середине фразы. Чонгук улыбнулся краешком губ. «Ваше Высочество»? Твое. Тэхен тем временем продолжал распинаться: — Да, я сижу и смотрю на деревья, и это приносит мне спокойствие. А ты, и вся твоя семья, и каждый человек в этом огромном дворце копошится в ворохе проблем, которые сами и создали себе своей суматохой… — Приносит спокойствие? — прервал его чангун. — Полное и всеобъемлющее! Произнеся это, Тэхен вновь показательно устремил глаза на склон холма, изображая полную гармонию разума с телом, вселенной, волей богов и предков. Глядя на его умиротворенное лицо, Чонгук не удержался и обронил: — Ильхун снова пропустил занятие каллиграфией, чтобы устроить засаду на пангуна. Этого хватило, чтобы выдержанное спокойствие хугуна разлетелось вдребезги. — Мелкий засранец! Чонгук даже не вздрогнул от звука, с которым оба кулака Тэхена врезались в пол. Зашипев от последовавшей тут же саднящей боли, хугун обернулся к нему с бешено горящими глазами: — И ты не сказал мне сразу?! — Дела. Замотался, — он весело улыбнулся, обнажая зубы, и перехватил Тэхена за руки, поглаживая место удара. Пожалуй, с такой улыбкой человек даже обнажив свой меч будет выглядеть располагающе и неопасно. Тэхен лишь завелся сильнее, меча глазами молнии. Чонгук знал, что делал, когда упоминал в разговоре Ильхуна, младшего брата хугуна. За мальчиком все время нужен был глаз да глаз, иначе ни дня не обходилось без происшествий, непременно выводивших Тэхена из себя. Увидев, что хугун подорвался с целью найти младшего и обрушить на него свой праведный гнев, чангун схватил его за талию и сильным движением усадил его на место, намеренно сковав в объятьях, чтобы не вырвался бушевать. — Тише. Его нашли и отправили учиться. — Кто нашел? Давно? — заголосил торопливо все еще взбудораженный Тэхен. Его «полное и всеобъемлющее» спокойствие и единение с миром растаяли снегом по весне. — Я. Почти сразу, как сбежал. — Чон Чонгук, так ты специально! Так и знал, что ты, неугомонный, только и хочешь, что расшатать мои нервы… — шебушился хугун у него в руках, для виду пытаясь выбраться, но не прилагая достаточно усилий. — Нет. Просто тебя хочу, целиком, — Чонгук ловко развернул их так, чтобы Тэхену вновь открылся вид с террасы, и уткнулся ему в макушку губами. — Да вы друг друга стоите, что Ильхун с его неугомонным характером, что т… — Снова не сомкнул ночью глаз? — оборвал его чангун, пропуская через себя привычный ему запах самого Тэхена. Пахло палочками для благовоний, сквозным ветром с гор, бессонной ночью. Чонгук его знал наизусть, этот запах. За столько-то лет. Почувствовав, как прокатился по позвоночнику табун мурашек, Тэхен мгновенно притих и перестал вертеться. Вновь ветер прошелестел в кронах деревьев и обдал лицо прохладой. Он снова вгляделся в бесконечное полотно резной зелени вдалеке. В чужих руках, укрытому широкими рукавами алых одеяний, ему сделалось тепло. — Не сомкнул глаз — сильно сказано. Просто… снова плохо спится, — пробормотал он и широко зевнул, голос его под конец фразы скатился до едва различимого шепота. Плохо спится, когда делишь постель с пустотой и полуночными тенями, уже успев познать, насколько убаюкивающими могут быть чужие объятия. Он большой лжец, этот Ким Тэхен. «Я сижу и смотрю на деревья, и это приносит мне спокойствие. — заявляет он. — Полное и всеобъемлющее.» И даже верит в то, что говорит. А мирно засыпает лишь будучи укутанным в алую тесноту рук. Веки мгновенно потяжелели, стоило только расслабиться. Чонгук еще долго сидел, охраняя его сон и бесконечно наблюдая за колыханием кленовых листьев на ветру. Тэхен мог просидеть так всю жизнь, разглядывая эти деревья, ни во что не вмешиваясь, не создавая себе проблем. Так и не сумев разубедиться в том, что невмешательство обязательно станет гарантом его безопасности. Но даже у Ким Тэхена, с его-то воззрениями, были проблемы. Три. Целых три свадебных письма, что посылал ему наперекор законам, традициям и воле собственной матери Чон Чонгук. Третий принц империи. Чангун. Мужчина — по которому неустанно болело сердце.

***

Чон Чонгуку было шесть лет, когда, вернувшись с военного похода, его отец император назначил нового военного министра — взамен того, что погиб на поле боя. Мужчина молод, полон сил, амбиций, идей. Сочетал в себе все, что императору было по душе. Двор зароптал, не принимая решения государя поначалу — воин блистательно проявил себя в военной кампании, но никому прежде известен не был и могущественного рода за спиной не имел — но притих, когда по прошествии времени новый министр продемонстрировал как отличительную смышлёность, так и железную хватку. Маленький Чонгук интересовался дворцовыми структурами не слишком активно, намного больше его прельщало оттачивать владение мечом и стрелять из лука. Никакими особыми навыками он в отличие от своих старших братьев от рождения награжден не был, но тренировался не покладая рук. Так ему было положено, Третьему принцу. Судьба не сулила ему императорского титула, только военный пост. Он знал это с детства и следовал принципу неукоснительно, не имея рвения занять место брата, наследника престола. Чонгук верил, что отношения младших братьев и старших — как отношения меж ветром и травой: трава должна склоняться, если подует ветер. Но он, единственный из всех принцев, был сыном императрицы. Императрицы, считавшей, что с такими убеждениями рано или поздно его вырвут с корнем и затопчут желающие удержать власть в руках во что бы то ни стало. Мечтавшей о том, чтобы возвести своего единственного сына на трон. Яростно ненавидевшей Первого и Второго принцев — детей презренной наложницы, которой император был очарован так крепко, что признал ее сыновей законными наследниками. Императрица всегда старалась предоставить ему шанс обучиться всем необходимым правителю навыкам. Будь мальчик менее предан своим принципам, обязательно бы получилось… Да только навязываемые рамки лишь сильнее разжигали в нем желание им воспротивиться. Третий принц всегда твердо знал, чего хочет. И в список его желаний не входил императорский трон. Не входило противостояние с братьями. Не входили придворные интриги и уж точно — изучение литературы, искусства, каллиграфии и прочих пространных вещей. Меча на поясе, возможности разъезжать по стране и общения с мудрейшими людьми империи было достаточно. Если он соглашался читать, то трактаты о военном искусстве. Если изучал придворный этикет, то лишь с целью выяснить, как вежливо покинуть празднество до его официального конца. Если соглашался провести смотр невест, то только потому, что любил разглядывать лощеные наряды претенденток на брак. Совершенствование ума, путешествия, война. Три столпа его мироздания. Четвертый явился, когда Чон Чонгуку исполнилось девять. Назначенный пару лет назад военный министр наконец представил двору своего сына, получив императорское дозволение растить его во дворце со всеми почестями. Доселе уже четырнадцатилетний юноша рос в монастыре и, очутившись в роскоши императорских владений, многих удивил своей аскетичностью. Одежды носил простые, лазоревых и бирюзовых оттенков, этикету следовал по желанию, на золото смотрел, как на камень. Даже больше — на все, что его окружало, он так смотрел. «Юный господин Ким совсем не такой, как отец. — шептались при дворе, — Его словно ничего не волнует, кроме того, сколько листьев за ночь опало с куста пионов под окнами.» Интерес Чонгука он привлек не сразу. Новоприбывший юноша особо по дворцу не прогуливался, да и увлечения имел иные, больше предпочитая изучать литературные труды или, что вызывало наибольшее недоумение у двора, подолгу сидеть без дела, наблюдая за природой. Лишь только, когда Чонгук в очередной раз испытывал судьбу, сбегая с занятий и прячась по кустам, он наткнулся на юного господина Кима, что, прогуливаясь на открытом воздухе, со своим учителем обсуждал прочитанную на досуге повесть. — Господин Ким был бы не рад услышать, какие идеи приходят вам в голову, — донеслись до Чонгука слова учителя. — И что с того? Мой отец — другой человек, разве это неправильно, что мы по-разному смотрим на вещи? — ответил со вздохом юноша, бездумно наблюдая за бодрым течением ручья у их ног. В то мгновение Чонгук, выглядывая из-за ветвей, прикипел к нему взглядом намертво. Сам он редко спорил со своими учителями. Редко спорил с матерью или братьями. Он всегда предпочитал отмолчаться, если имел отличное от их мнение, или же, коротко изъяснившись, откланяться и уйти прочь. Третий принц старался быть гибким, как ивовые ветви, но таким, что голыми руками ни за что не сломать. Глядя на этого юношу, Чонгук отчаянно пытался вспомнить, как же его зовут. Он жадно рассматривал его и прислушивался. Прямая спина, струящиеся по ней подвязанные лентой волосы. Ясные глаза, в которых ярко читался скептицизм. Небрежность, с которой он двигался, не придавая значения тому, что при пожилом учителе закладывать руки за спину невежливо. Леность. Твердая уверенность в своих убеждениях. Размеренный голос и спокойное приятное лицо. Даже с тем, как мало они доселе виделись, Чонгук знал — у него для всех людей в мире одно и то же лицо — безмятежное и словно бы утомленное. — Ваш отец ожидает, что вы последуете по его стопам, Тэхен, — отозвался учитель, поправив ворот своей накидки, и взглянул на ученика с укором. Чонгук же невольно пару раз повторил про себя — Тэхен. Он запомнит. Тэ-хен. — Да разве имеет смысл принуждать человека делать то, к чему у него нет ни способностей, ни желания? — фыркнул юноша, пожав плечами, — Если помните, в той повести герою также пророчили блестящее будущее на поле боя. А он возьми, да и стань портным, потому что именно этого и желало его сердце. Чонгук зажал себе рот ладонью, чтобы не засмеяться. «Если помните» — сказать такое своему учителю! Тот наверняка пусть и оставался внешне спокоен, но внутри кипел от бешенства. — Став портным, герой до конца жизни пребывал в бедности лишь потому, что остался верен своим желаниям, а не голосу разума. А способности — вещь, которую можно заполучить, если приложить усилия. Нужно лишь изменить свое отношение. В тот момент Тэхен наконец изволил обратить к учителю глаза. Он качнул головой и ответил: — Изменять себе — последнее дело. Вам же не приходит в голову остановить естественную смену времен года или восход солнца над горизонтом? Тогда зачем пытаться изменить что-либо еще? Тем более — свою натуру. Учитель задохнулся возмущением. — Люди меняются, преодолевая трудности, когда стремятся к большему. Это закон нашей жизни. А потому то, что вы говорите — вздор и нелепица. — Если ни во что не вмешиваться и позволить событиям идти своим чередом, никаких трудностей и не возникнет, — Тэхен твердо стоял на своем, — Я не признаю амбиций. Я не признаю стремления к большему. Каждый лишь должен четко выполнять уже имеющиеся обязанности и следовать голосу разума. — Не признаете амбиций, как же! Отчего же тогда вы не отговорили своего отца принять должность при дворе? То, как стремительно он укрепляет свое положение — это ли не амбиции? Тэхен разочарованно вздохнул, вновь отвернувшись к ручью. Чонгук все еще не мог оторвать от него глаз — спокойного, не по годам мудрого, статного. Юный господин Ким словно озвучивал мысли, что долгое время пытались обрести форму в его собственной голове, но все никак не могли — в силу возраста, давления ближнего круга, воспитания. — Как я уже говорил, мы с отцом — разные люди. Что для него амбиции, то для меня — бессмыслица. Не мое дело, чего хочет другой человек, и я не буду препятствовать ни ему, ни кому-либо еще. Но это не мешает мне верить, что тот, кто стремится манипулировать миром, обречен на неудачу и гибель. Стоило услышать эти слова, как перед глазами Чонгука немедля встал образ его матери. Ее красивое, безупречное лицо, что искажалось яростью, стоило только подумать о том, что ее дитя не приберет к рукам императорский титул. Она желала этого всем сердцем. А Чонгук желал иметь право следовать, куда укажет сердце. Чонгук желал однажды перестать скрывать то, что думает на самом деле на благо реноме примерного сына и Третьего принца. Все внутри него замерло от одной только мысли. Ким Тэхен произносил вслух то, что Чон Чонгук всегда глубоко прятал внутри. Он… мог его понять. Третий принц был так глубоко поражен подслушанным разговором, что не заметил, как начал бездумно комкать в руках листья на ветках куста, где он устроил засаду. Учитель Тэхена уже был готов обрушить на него все имевшиеся аргументы в опровержение всего, что тот наговорил, но его прервал резкий шорох. То Чонгук не рассчитал силу, с которой схватился за лист, и тот оторвался от ветки, заставив ее спружинить и издать шум! Двое у пруда мгновенно повернули в его сторону головы. — Что это было? — взволнованно заговорил учитель. Его опасения были понятны — слишком уж противоречивы вещи, что они обсуждали, так что свидетели были бы совсем не кстати. — Я посмотрю, — направился Тэхен к кустам. Чонгук замер. В образовавшейся тишине звук собственного дыхания показался ему оглушительным. На всякий случай он снял с пояса кинжал — подумал, если придется, сможет пригрозить. Но ведь он оказался нежелательным свидетелем чужого разговора. Чонгуку совсем не хотелось видеть застывшее в глазах Тэхена осуждение. Говоря откровенно, он слабо понимал, что именно желал увидеть в этих глазах, но точно знал, что хотел обратить их взгляд на себя. Пусть юноша его выдаст, ладно. Лишь бы только… посмотрел на него не так, как на всех. Ведь в отличие от учителя, ото всех, кто осуждал Тэхена за эксцентричные взгляды, Третий принц был готов закричать: «Это правда! Ты совершенно прав!» Тем временем юноша уже подошел к кустам, откуда послышался шорох, и принялся дотошно осматривать заросли, раздвигая ветки. Через мгновение их глаза встретились. Тэхен оглядел Чонгука, сжавшего в кулаке кинжал, с ног до головы, и слабая улыбка тронула его губы. Тот перестал дышать. — Ну что там? — раздался голос заинтересованно вытягивающего шею учителя, и Чонгук вздрогнул от того, как резко тот возник. Выдаст? Он без стеснения рассматривал Тэхена, ровно как и тот позволял вдоволь поразглядывать себя. Неизвестно, признал ли юноша принца, но в глазах его привычно не отражалось ни интереса, ни лукавства, ни заискиваний. Одно лицо на всех. Но вдруг Тэхен улыбнулся шире, обратив внимание на направленное в его сторону лезвие кинжала. — Всего лишь маленький любопытный кролик, — произнес он, протягивая к Чонгуку руку. Тот хотел было отпрянуть, да только Тэхен внезапно указательным пальцем коснулся точно верхушки острия. На подушечке пальца тут же выступила капелька крови, — Ну же, беги, малыш. После он быстро вылез из куста и двинулся обратно, размахивая рукой: — Запутался в ветках и цапнул меня, — показал он учителю алый след, — Уже ускакал восвояси. Почти сразу после Тэхен увел учителя прочь, предложив продолжить обсуждение за чаем. А Чонгук, выбравшись из своего укрытия, сполоснул кинжал в ручье и какое-то время сидел, разглядывая в воде свое отражение. Он вспоминал то спокойное выражение лица, с которым рассматривал его юный господин Ким. Вспоминал, как точно тот выражал мысли, схожие с его собственными. Чонгук хотел знать больше про этого человека. Чонгук хотел дать ему понять, что их мысли схожи. Чонгук хотел, чтобы этот человек отныне никогда не смотрел на него, как на всех. Тем вечером Тэхен нашел у себя под одеялом перевязанную алой лентой коробочку с мазью для заживления ран. С тем, каким крохотным был его порез, в ней совершенно не было необходимости, но его настроение все равно неукоснительно поползло вверх. Обработав свою рану, он решил прибраться на столе для письма, предвещая очередную бессонную ночь. Обнаружилось, что пара страниц, на которых Тэхен тренировал свой почерк, бесследно исчезли. В то же самое время, вернувшись в принадлежавший принцу Ивовый двор, Чонгук вовсю рассматривал испещренные идеально прописанными иероглифами листы. За кражу было не совестно — сыграла искренняя вера в праведность своей идеи. В сотый раз перечитывая чужие записи, Чонгук наконец определился, что скажет матери, когда на следующее утро она явится к нему с возмущениями о прогулянных уроках. «Я стану учиться прилежно. Но лишь с тем наставником, на которого сам укажу.»

***

В полнейшем смятении Чимин проследовал за наложницей в просторный, богато украшенный ханок с загнутой черепичной крышей. Руки немного подрагивали от мысли, что именно в этом месте и жил нагонявший на простой люд благоговение и страх одним только именем Проклятый Журавль. Вопреки распространенному мнению дом пангуна не отличался мрачностью атмосферы, а призраки не стояли у входа в качестве стражи. Ханок выглядел внушительно большим на фоне бескрайнего предзакатного неба, блистал позолотой и особенно густо оброс у подножья кустами гибискуса. Тем не менее, у Чимина все равно холодок пробежался по спине, как только он пересек порог. Все слуги, что он встречал на пути, ходили быстро и бесшумно, глядя в пол и никуда больше. Повсюду гостей преследовал запах благовоний, точно в храме Белого Тигра Запада. Следуя за наложницей, Чимину казалось, что он единственный здесь, кто вообще позволяет себе при шаге шуршать одеждой и нарушать повисшую атмосферу. Полутемные коридоры привели их в глубь дома, где наложница наконец остановилась перед единственными дверьми. Она повернулась к нервно топтавшемуся на месте Чимину и, заметив, как у того забегали глаза, мягко улыбнулась. — Не волнуйтесь вы так. Это лишь разговор. «Лишь разговор» пугал Чимина даже больше, чем каторга, небесная кара и плаха. И вызывал огромное количество вопросов, которые он даже не знал, кому озвучивать. — Зачем пангун меня позвал? Он правда — там? — шепотом произнес он, глазами указывая на двери. — Самое время узнать. Наложница вновь одарила его улыбкой. Повинуясь движениям ее рук, разъехались в стороны двери. Чимин нервно сглотнул, надеясь, что упадет в обморок до того, как этот разговор состоится.