На другом конце клинка

Следующие несколько дней Чимин посвятил чтению. Написанные сложным, пространным языком, книги требовали непомерной вовлеченности, а установленные пангуном временные рамки и вовсе вынуждали юношу посвящать чтению всего себя. Поначалу изучать манускрипты подле учителя показалось ему прекрасной затеей: стоило непониманию возникнуть, он мог спросить Юнги и получить разъяснение. Однако пангун часто отлучался по делам в мастерскую, а если и позволял Чимину читать в своем присутствии, то с завидным постоянством проваливался в дремоту, безуспешно прикрываясь медитацией. От напряженной работы ума у Чимина и так пульсировало в висках, а к полудню он и вовсе начал морщиться, заслышав сопение или несвязное бормотание, что издавал Проклятый Журавль во сне. К обеду распогодилось и сад щедро одарило теплом долгожданное солнце, что пряталось за тучами последние дни. Разомлев под его лучами, Чимин прикрыл глаза. Неплохой идеей виделось перенять у новоиспеченного учителя его самый дельный навык: умение задремать даже в ужасно неудобном положении. Голова была тяжелой, а обилие новых знаний подобно камням в карманах пригибало его все ближе к земле. Хотелось сырых каштанов и несколько часов покоя. Пожалуй, иначе он представлял свое обучение у придворного мага. Когда же Чимин научится разжигать огонь на ладони, если все, что ему можно — читать книги целыми днями? — Ты так тяжело вздыхаешь, что даже меня вырвал из медитации, — послышалось приглушенно. Чимин с трудом приоткрыл глаза, глядя на то, как сидя под деревом потягивается занимавшийся духовными практиками Журавль. — Господин пангун, в какие миры уносится душа во время медитации, что после этого ваш голос становится настолько хриплым? — слабо улыбнулся Чимин. Юнги тут же выпрямился, выражение его лица излучало крайнее возмущение, — Имейся у этого ученика меньше уважения, уже подумал бы, что пангун дремлет. — Паршивец, — проворчал Сонган Каса, закатив глаза, — Эту практику я разрабатывал на протяжении долгих лет, конечно, юнец вроде тебя вряд ли оценит ее по достоинству. О, в самом деле, именно эту практику Чимин бы уже оценил по достоинству, будь у него возможность. Голова нещадно болела, пробуждая в нем раздражение и слабостью собственного тела, и обилием сведений, которые еще только предстояло изучить. То, с каким энтузиазмом он погрузился в книги в первый день, не шло в сравнение с тем, как он жалел о нем сегодня. — Быть может, тогда учитель будет столь щедр, что поделится с учеником ее секретом? Или каким угодно другим секретом… или практическим знанием, — пытливо поинтересовался он, лелея надежду, что беседа с пангуном хоть сколько-то даст ему передышку от пляшущих перед глазами верениц иероглифов. — Ах, знания — страшная сила! — воскликнул Юнги манерно и вынул из-за пазухи веер. Развернув его с глухим хлопком, принялся активно обмахиваться, взглядом изучая кроны деревьев, — Что тебе практические знания, если ты пока и теорию не осилил? Про себя Чимин раздраженно цыкнул. Осилит, он все обязательно осилит. Выучит на зубок каждое слово, так подготовится, что этот учитель еще пожалеет о своих словах. Нет, забудет о них — так будет восхищен. Насупившись, юноша проигнорировал вопрос и новым рвением взялся за книгу, так сжимая пальцы на страницах, что еще немного — и пойдут заломы. В кустах запела иволга, и голос ее заставил Чимина испытать внеочередную волну головной боли. Старательно игнорируя ее, юноша уперся взглядом в строчки. Послышался вздох. — Ну-ну, хидэли, я пошутил. Как ты там, уже читал о меридианах? Чимин замер, метнувшись взглядом на предыдущую страницу — едва-едва только закончил изучать новое понятие! — Этот ученик прочел, что меридианы подобны венам в нашем теле, по которым струится кровь, только течет в них духовная сила, — ответил он, повернувшись. Юнги размеренно обмахивался веером, благосклонно кивая в подтверждение. — Так и есть. Когда ты используешь свой дар к магии на практике, духовная сила путешествует по телу и концентрируется там, где необходимо ее применение, — начал пангун, — Будь то попытка залечить ранение или разжечь пламя, все, что тебе необходимо — это направить духовную силу вовне прямо по этим каналам. Если научиться управлять потоками магии в меридианах, можно касаться огня и не чувствовать жара или выходить сухим из-под дождя. Можно научиться делать поражающие разум вещи. — Учитель научит меня это делать? — воспрял духом Чимин. Глаза его, доселе неустанно смыкавшиеся, загорелись надеждой, — Мне никогда прежде не доводилось совершать подобных вещей с огнем и водой, и контролировать духовные силы. Я мало умею, да и то, раньше было достаточно пожелать — и все случалось само собой. — Бессознательный контроль — это несомненно замечательно, хидэли, вот только магия — не твоя ручная собачка, она не откусит противнику достоинство по первому зову. Вместо того, чтобы слепо полагаться на магию, ей нужно уметь управлять, — убедительно заключил пангун, заставив Чимина неловко коснуться ладонью шеи при упоминании откусанных достоинств. — И что же мне нужно сделать для этого? — осторожно спросил он. — Исследовать свои возможности, — пожал плечами Юнги, — Для начала, принеси мне вон тот валун. Он кивнул в сторону каменной гряды, что отгораживала часть сада, усаженную алыми гибискусами. Чимин подскочил, отложив книгу, и поспешил к камню. — Нет, хидэли, ты не понял, — раздался голос Сонган Каса, вынудивший юношу удивленно обернуться, — Принеси мне его, оставаясь на своем месте. — Этот ученик никогда прежде… — Ты хотел практические знания, я даю тебе возможность их получить. Вот твое первое задание: заставь камень переместиться. Сделай это без подсказок, покажи своему учителю, что уже готов совмещать и теорию, и практику. Юнги неспешно поднялся, расправил складки на одежде и обнажил свои маленькие клыки в улыбке. Ловко провернув в пальцах веер и спрятав его за пазухой, он добавил: — Я буду в мастерской. Приходи, как только заимеешь успехи, — пангун кивнул на безучастно лежавший камень, — Если не получится, тоже приходи, но тогда добавлю еще книг. Чимин приоткрыл рот, чтобы возмутиться, да только махнул рукой, безмолвно глядя на валун. Проходя мимо, Юнги вдруг остановился и легко потрепал юношу по волосам, заставив на миг окаменеть. — Давай-давай, хидэли, берись за дело, — произнес он, уже отдаляясь, — Пора расправлять крылья. По спине пробежалось знакомое колкое ощущение — сегодня в разы сильнее, чем в первую встречу. Чимин нахмурился, проводив Юнги взглядом. Он и не заметил, как вместе с прикосновением постепенно сошла на нет его мигрень. Все мысли были заняты полученным заданием. Юный маг поочередно осматривал то свои руки, то лежащий в отдалении камень, и вместо дельных мыслей в его голове рождалась лишь растерянность. Чимин в смятении потер виски и нервно облизнул губы. Сонган Каса в самом деле ждет, что он справится с этим заданием также запросто, как с воином на отборе? Это было смешно. Даже в бою он победил не своими силами, бестолковый. И доказательство этого все еще сковывало его запястье. Шиюн или братья наверняка с ходу бы показали пангуну, чего они стоят. Юноша поморщился. Он понятия не имел, каким образом должен самостоятельно взять под контроль духовную силу. Однако если у него даже это не выйдет, по всему получалось, что он зря согласился остаться при дворе, занимая место намного более достойных магов. В бессильной ярости ударив руками по коленям, Чимин решительно поднялся. Большая книга в кожаной обложке соскользнула на землю, заставив его тихо выругаться и броситься поднимать, оглядываясь, не видел ли кто из слуг. К счастью, в обеденный час он остался в саду один. Если не считать злосчастного камня. Отложив книгу, юноша все же встал, расставив ноги пошире, словно это могло помочь ему в деле, и вперился взглядом в валун. Так смотрел, что перед глазами рябь пошла. Когда от напряжения запульсировало в висках, он отшатнулся. А камень не сдвинулся ни на чи. — Ну как же так… — шумно вздохнул Чимин, потерев шею ладонью. Не заслуживал он этого места. И как же стыдно — не оправдать ожиданий придворного мага, который наверняка еще изощрялся, чтобы даже при наличии таких отличных кандидатов как Шиюн и братья принять в ученики его. Сжав кулаки, юный маг вновь грозно уставился на камень. — Новый способ медитации? — прозвучал в тишине голос над самым ухом. От неожиданности юноша ойкнул и стремительно обернулся. Расплывшись в виноватой улыбке, Хосок развел руками: — Ну что ты, пташка, не кричи. Такая реакция значительно снижает мою самооценку. — Ох, это ты, — мгновенно успокоился Чимин и торопливо поклонился. Рука Хосока взлетела к лицу, загремели браслеты на запястье. Привычно вычурные пурпурные одежды колыхались при каждом его движении. — Верно. Великий, могучий, неотразимый… — вещал он упоенно. — Да-да, я понял, что при дворе вы все такие, — с улыбкой вздохнул Чимин, — Ищешь пангуна? Прерванный Хосок на мгновение оскорбленно надул губы, но тут же спохватился и вернул своему лицу прежнее беззаботное выражение. — Сдался мне этот токкэби, — фыркнул он, — Услышал, что ты здесь трудишься в поте лица, и пришел проведать. — Говори не таясь, прошу. Пришел позлорадствовать, — со смешком парировал Чимин, и темные глаза юноши напротив мгновенно загорелись озорством. Отчего-то к Хосоку юный маг с первого же дня проникся своего рода доверием. По правде говоря, он всегда привязывался к людям быстро: часто пожинал затем печальный исход, но все равно опрометчиво тянулся ко всем, кто проявлял к нему радушие. О Хосоке Чимин успел подробно расспросить Ынби. Увешанный украшениями различной дороговизны и одаривающий окружающих лукавым взглядом, Чон Хосок мог многое себе позволить в пределах дворца — и отнюдь не потому, что состоял в чете министров имперской Палаты Ритуалов. Наиболее значимой отличительной чертой юноши была крепкая и многолетняя дружба с самим императором, при котором он рос, мужал и набирал влияние. Не было в Тэсо человека, которому бы император доверял больше, чем своему кровному брату чангуну и своему брату названному — Чон Хосоку. Ровно как и не было во всей империи того, кто пожелал бы пойти против молодого министра Палаты Ритуалов. Ынби предостерегла Чимина: — С этим прохвостом нужно в оба смотреть. Он дружелюбен, как дворовый пес, и хитер, как настоящий лис. Но ежели войти в милость к господину Чону, множество ранее потаенных дорог откроется. Припомнив ее взволнованный шепот, юный маг окинул Хосока взглядом и вздохнул: пока что ему свезло быть с этим человеком в приятельских отношениях. — Насквозь меня видишь, пташка, — расплылся в улыбке тот, — Обеспечил тебя Сонный Журавль заботами? — Так и есть. Видишь камень? — кивнул Чимин в сторону серой гряды, — Пытаюсь сдвинуть его с места, не прикасаясь. Послушно повернувшись, Хосок огляделся и понимающе хмыкнул. Пройдясь кругом, он на пробу решил сдвинуть валун и, убедившись, что тот вполне увесист, вновь обратился к собеседнику. — Как думаешь, начинал он с того же в свое время? Юный маг пожал плечами и пробормотал: — Если так, то я готов хоть тысячу камней перетащить, чтобы… Быть может. То есть, пока что я, наверное, мало к чему готов, но… — Хочешь быть как он? — вмешался Хосок с интересом. Вскинув голову к небу, где редкие птицы мелькали черными кляксами, Чимин крепко задумался. Чего ему хотелось в самом деле? Отчасти, сбежать, предоставив вакантное место ученика кому более подходящему. Отчасти, заставить снисходительное выражение на лице пангуна смениться одобрением. Услышать, что обладает навыками достаточными, чтобы оправдать чужие ожидания. Бежать со всех ног или остаться здесь навечно. Доказать свою ценность или сдаться на первой попытке. Он вспомнил взгляд, которым одарил его Проклятый Журавль на отборе. Пронзительный, леденящий душу, многообещающий взгляд. Вспомнил недавнее прикосновение твердой руки. Помолчав, обронил: — Чимин хочет лишь, чтобы труды учителя не пропали зря. Тут же он почувствовал, как чужая ладонь похлопала его по плечу. Повернув голову, юный маг взглянул на Хосока. Тот смотрел открыто и добродушно, и в то же время… сожаление мелькнуло на дне его темных глаз. — Похвально, пташка. Сонный Журавль многому способен тебя научить, главное, сумей отделить полезное, от того, что доставит муки совести. Нахмурившись, Чимин настороженно поинтересовался: — Хосок-а, ты меня предостеречь пришел? Разговор изначально поднял в нем волну неясного чувства, словно его за руку, как ослика за веревочку, подводят к кромке темного леса, чтобы издали показать, какие голодные в нем прячутся волки. Чимин был наивен, но не настолько, чтобы не отдавать себе отчет: такие фразы не произносятся, чтобы их благополучно пропустили мимо ушей. На подобные намеки сложно было закрывать глаза. — Прозорливый, — вновь улыбнулся тот, — Буду с тобой откровенным: ты симпатичен мне, пташка. Поэтому я не прочь поделиться с тобой сведениями, которые никогда не покидали стен дворца. А уж выслушав сам решай, как поступать. Покачав головой, Чимин мягко снял чужую ладонь со своего плеча и отступил. — Ты складно говоришь, но разве есть в этом выгода для господина Чона? — пытливо изогнул он брови. Порыв ветра всколыхнул ветви деревьев и забрался в складки одежды. Чимин поежился, а совершенно не растерявший настроя Хосок деловито смахнул упавшие на глаза волосы и четко, приглушенным голосом произнес: — Выгода моя — люди, которые всегда будут помнить, кто с самого начала стоял на их стороне. — И в нужный момент ответят тем же, — закончил Чимин за него. Не сдержавшись, он рассыпался в коротком смехе, неловко приглаживая прическу. Вот оно что, думалось ему. Эта хитрость была предельно проста и понятна, настолько, что сразу и не пришла в голову. Чимин — новое лицо, появившееся при дворе, и еще неизвестно, насколько весомой будет его роль и голос в хитросплетениях судеб дворца. А значит, заручиться расположением не будет лишним, тем более, столь незатейливым образом. Поразмыслив, юный маг пожал плечами: — Ты мне тоже симпатичен, Хосок-а. Если тебе есть, что рассказать, я со всей внимательностью выслушаю. Узнай Юнги, что Чимин столь безответственно оставил попытки обуздать безжизненную каменную глыбу ради беседы с Хосоком, наверняка бы начал ворчать, точно оголодавший дворовый кот. Впрочем, пангуна поблизости все также не наблюдалось. Устроились там же, в саду, спасаясь от знойного солнца под сенью деревьев. Взволнованно разгладив ткань накидки на коленях, Чимин начал: — Мой учитель — очень необычный человек. Он то пугает меня до мурашек, то заставляет краснеть, как девицу. Я вспоминаю рассказы, что слышал о нем все детство, и не понимаю, настолько ли он плох, чтобы его опасаться? Пристроившийся по правую руку Хосок безмятежно сорвал и сунул в рот травинку, словно малое дитя, и пожал плечами: — А чем отличается плохое от хорошего? Вопрос смутил. Юный маг было открыл рот, чтобы ответить, но Хосок продолжил за него. — Как думаешь, тот, кто причиняет людям боль и заставляет их претерпевать страдания и горе, — это плохой человек? — Здесь даже думать не надо! — отозвался юноша, глядя на собеседника с долей подозрения. Тот лишь рассмеялся. Коротко, снисходительно, заставив румянец обжечь щеки, а самого Чимина опомниться: думать необходимо всегда. — Чтобы получить ответ, нужно достроить обстоятельства. Вдруг этот человек нанес непоправимый вред другому, потому что был ранен сам? Такова природа людей: мы показываем зубы, если нам делают больно. Или перегрызаем глотку тем, кто делает больно нашим близким. Разве не так? Выслушав, юный маг лишь покачал головой. Пальцы неосознанно сжали траву, а брови сурово сдвинулись. — Это никого не оправдывает. Обстоятельства лишь дают понять, что в исходной задаче плохих людей было больше, чем один. Усмехнувшись, Хосок вскинул руку и потрепал юношу по волосам. Чимин неловко ушел от прикосновения. — Хорошо, тогда нарисуем иные обстоятельства. Один человек убил множество других людей. Не из желания отомстить, не потому, что имел злой нрав. Лишь потому, что он служит на благо своей страны. Ровно также, как наши воины закалывают вражеских солдат, этот человек причинит боль любому по приказу своего правителя. Ведь это наше великое благо — служить его Величеству. Что же, он все еще так плох? — Ты говоришь о войне. О времени, когда границы человечности размываются, а значит… — Вовсе нет. Я говорю об истории, которую уж очень любит смаковать народ уже лет пять, если не больше. Спустя пару мгновений, стоило сопоставить в голове имевшиеся факты, до Чимина наконец дошло. — Неужели ты о большом пожаре? Когда погиб клан Вдовствующей Императрицы. О том дне и правда до сих пор судачат, но я думал, что причастность Сонган Каса — это слухи… — Развенчать или подтвердить их я и не хочу, — глядя перед собой, Хосок задумчиво крутил в пальцах бусину, нанизанную на прядь его волос, — Лишь расскажу тебе одну маленькую историю. …Посмотреть на ритуальную гонку в Фестиваль Драконьих Лодок собрались тысячи жителей Муголь — все в праздничных халатах, украшенных полынью и аиром, распивая рисовое янтарное вино и закусывая завернутыми в бамбук пирожками. На каждом углу продавались искусно сшитые из красного шелка ароматные амулеты, которые с радостью вешали на шеи детям, пока те изо всех сил вытягивали их, стоя посреди толпы горожан. Пахло благовониями, жареным печеньем, хмелем, под громогласный бой барабанов вниз по реке вокруг столицы спускались длинные лодки с украшениями в виде красно-золотой головы дракона. С берегов, с моста, со стен Жемчужной столицы шумная праздная толпа бросала вниз собственноручно сделанные драконьи глаза, чтобы поддержать участников ритуальной гонки. Каждый год, насладившись торжественным представлением, вся Тэсо целых три дня пребывала в беззаботном празднестве, проводя время с семьями в безудержном веселье на ярмарках и демонстрациях. На второй день Фестиваля, с почестями наградив победившую в гонке драконью лодку, императорская семья традиционно собиралась на грандиозный пир в знаменитом Гранатовом Павильоне дворца. Вдовствующая Императрица, недавно навестившая свою родню вместе с сыном-чангуном, с удовольствием делилась рассказами о том, сколь изумительно и роскошно их клан украсил родовое гнездо. Император в то же время наслаждался представлениями и яствами, в непосредственной близости занимался всем тем же его верный побратим из Палаты Ритуалов, а где-то в стороне сметал все встреченные на своем пути мясные пельмешки и янтарное вино Сонган Каса. К середине ночи, воспользовавшись всеобщей суматохой, скрылся из виду заскучавший Третий принц, а после странным образом растворился в ночи и его хугун. Гремела музыка, звонко стучали друг о друга множественные украшения на одеждах танцующих, лилось рекой вино и ломились столы от нескончаемых блюд. В праздном ликовании пребывала Империя, не гасли до самого утра золотые священные фонари и не затухали благовония. А с рассветом на загнанной лошади и трясущихся ногах горожанин принес весть: сгорело. Подчистую, дотла — сгорело имение клана Вдовствующей Императрицы и сына ее, Третьего принца. Славное родовое гнездо, обнесенное каменной стеной, традиционно имело одни главные ворота. А те — металлической окантовкой приварились друг к другу, пленив внутри целое семейство и по меньшей мере полсотни слуг. Вдовствующая Императрица в неверии вскричала: «Кто-нибудь выжил?», да только от полученного ответа у нее подкосились ноги. И будто что-то мгновенно поняла: обернувшись к Императору, встретила нацеленный на нее взгляд. Глазами они обещали друг другу ад… — …постой, то ведь слуга зажигал фонари и обронил лучинку в сено. Все и вспыхнуло, — произнес Чимин, когда Хосок ненадолго замолчал. — И ворота друг к другу тоже по неосторожности приварились, — отозвался тот, бездумно комкая в пальцах траву, — Ужасающий был пожар и стремительный. Слишком быстро все выгорело и криков никто не слышал. Горожане пришли на запах гари и посветлевшее небо. Буйная фантазия тотчас явила Чимину завораживающую и ужасающую картину: взмывшее в небо багровое пламя пожара, удушающий запах паленой плоти. Треск дерева, объятые огнем стены и роскошные украшения. Он живо представил, как сворачивались обугленной бумагой амулеты над дверьми и как лопались от жара священные фонари. Как люди бросались на ворота в надежде их открыть и вскоре затихали. Как колыхались языки пламени в глазах человека, что умел касаться огня и не чувствовать жара. Юношу вновь замутило и бросило в пот: нечто подобное он уже видел — закрывая глаза по ночам. — Я не знал этих подробностей, — пробормотал Чимин растерянно, — Неужели ты хочешь сказать, что это сделал Сонган Каса по приказу Императора? Не отвечая, Хосок подобрал с земли камешек и запустил им в кусты. Шумно вспорхнув, из них вылетела птица и взмыла под облака. Они помолчали. В тишине Чимин вспоминал все, что мог знать о Вдовствующей Императрице. О том, что отношения с Императором у них напряженные, он слышал краем уха, но лишь потому, что многие изначально были против сына наложницы, восседавшего на троне вместо полноправного наследника. Не будь Чон Чонгук младшим из принцев, о том, чтобы взойти на престол Ким Сокджин мог бы только мечтать. Кроме того, по сей день любители позлословить шептались о причастности Императора к смерти Первого принца. В силу подобных обстоятельств, имела ли такая трактовка событий место быть? Даже если и так, Чимин упрямился, отказываясь поверить сразу. — Довольно просто спихнуть вину за трагедию на человека с плохой репутацией, — задумчиво подпер он рукой подбородок. Со стороны Хосока послышался смешок. — Сам посуди, почему Юнги приплели к этой истории в народе? — Потому что он проклят, — послушно отозвался юноша, вздохнув. — Верно, пташка. Потому что Сонган Каса для народа — неизведанное, зловещее явление, потому что его уже прокляли сами боги, потому что он не раз демонстрировал, что устроить подобное в его силах. После короткого молчания Чимин спросил внезапно даже для самого себя: — Многое ты знаешь о его проклятии? Вновь послышался смешок. Конечно, Хосок что-то да знал и потому выдержал паузу, прежде чем ответить — нарочно подогревая интерес. — Некоторыми сведениями располагаю, — лениво произнес он и плавно опустился вниз. Неспешно улегся на траву, закинув руки за голову и жмурясь от палящего солнца. Прозрачные, словно янтарное вино глаза смотрели теперь на Чимина снизу-вверх, — Проклятье Юнги особенное. Сейчас о нем мало что можно найти, но раньше его называли Небесный Приговор. Оживившись, Чимин склонился к собеседнику ближе. — Что это значит? — Если как-нибудь доведется, обрати внимание на шею Журавля, — вытянув руку, холодными пальцами Хосок дотянулся до затылка юноши и провел чуть ниже уровня плеч, — Вот здесь он носит метку проклятья. Как только чужое прикосновение исчезло, Чимин поспешил сам дотронуться до местечка пониже шеи, словно стирая след чужих пальцев. — Ты его видел? — Мельком. Цветок это, вроде. Небожители любят что покрасивее да символичнее. Вот и представь, пташка, что такого совершил человек, навлекший на себя гнев богов. Чимин вспомнил, как невозмутимо делился рассказом о своей ноше Юнги. Проклятье, наложенное самими богами… «за алчность, за то, что посмел пренебречь самым важным, что есть у человека»… Мурашки прокатились по спине, и в то же время укол сожаления обозначился в его сердце. — Хосок, пангун страдает от своего проклятья? — беспокойно обратился юный маг к собеседнику. Тот коротко рассмеялся, потянувшись. — Своими глазами я видел лишь как он страдает от болей в животе, потому что страстно любит острую пищу, — он неторопливо поднялся и взглянул на небо, — Но могу предположить, что да, несладко ему приходится. А что, жалко его тебе? Даже после того, что я рассказал? — Мой учитель не нуждается в жалости, — помедлив, ответил юноша и позволил себе улыбнуться. «Пожалуй, единственное, в чем он нуждается, — подумал он, — это смена вкусовых пристрастий.»

***

Вскоре Хосок покинул его. Чимин вовремя спохватился о времени и своих пока не увенчавшихся успехом попытках обуздать камень. Близилось время обеда, но он не торопился сделать перерыв. Немного подумав, юноша принял позу для медитации, подсмотренную у учителя, и расположил руки я коленях, словно то было надежным способом преуспеть. Дружно шуршали над ним, точно перешептываясь, деревья, густой цветочный аромат наполнял воздух, а легкий ветер ласково трепал за волосы, не позволяя солнцу измучить юношу жарой. Атмосфера безмятежности воцарилась вокруг, чего не скажешь о душевном равновесии юного мага. Он был благодарен Хосоку за то, что смог узнать о своем учителе немного больше, но вместе с тем чувствовал себя бессовестно обманутым: рассказ молодого министра поверг его в чрезвычайное смятение, лишив возможности думать о чем-либо еще. Растерянно глядя на лежащий в отдалении камень, Чимин видел лишь настойчивые очертания губительного пламени в чужих руках. Воображение непроизвольно рисовало украшенное к празднику имение и человека, высекавшего искры щелчком пальцев. Лицо человека скрывала тень — настолько сильно все еще не хотелось верить. То был лишь плод его воображения, однако мурашки пробежали по коже самые настоящие. Попытавшись отвлечься, Чимин бессознательно обратился к образу учителя. Сонган Каса походил на открытую книгу — написанную на чужестранном языке. Его черные глаза-жемчужины смотрели прицельно и вдумчиво, огонь же в их глубине обжигал пальцы, стоило приблизиться. Его губы улыбались ласково и снисходительно, обнажая клыки подобно диковинному зверю. Что он за зверь такой — Проклятый Журавль? Оперение — из острейших клинков. Чимин вздрогнул от сравнения и замотал головой. «Что за вздор! — опомнился он. — На что я вообще отвлекаюсь?» Не было среди его мыслей той, что поможет выполнить задание. Потому юный маг твердо приказал себе отбросить в сторону лишнее и тщательно воспроизвел в уме сказанные пангуном накануне слова: «…будь то попытка залечить ранение или разжечь пламя, все, что тебе необходимо — это направить духовную силу вовне прямо по меридианам…». Тем не менее, чтобы направить духовную силу куда бы то ни было, требовалось хотя бы чувствовать ее. Единственное же, что чувствовал Чимин — давившую на плечи усталость и щекотавшую ноги траву. Пальцы его нервно сжали ткань накидки, а взгляд упрямо вперился в камень. Юноша что есть мочи сосредоточился на своих ощущениях, мысленно всем нутром потянувшись к безучастному куску земной породы. Прошли мгновения. «Он тот, кто зовет меня Весенним Ветром, так непринужденно, словно мы были знакомы веками. — подумал Чимин. — Человек, проклятый волей богов. Человек, которого даже смерть обходит стороной, потому что не может справиться…» Едва осознав ход своих мыслей, он вскинулся и безжалостно принялся лупить себя по щекам, вскричав: — Нет-нет-нет, не то, совсем не то! После щеки неистово горели алым, а взор юноши — гневом. На самого себя за то, что отвлекается, и на камень — что не сдвинулся ни на чи. — Прекращай думать всякий вздор, Пак Чимин, — грозно приказал он самому себе, — Его проклятие — не твое дело. Его грехи — не твое дело. Твое дело — камень. Подними чертов камень или изволь освободить место ученика! В сердцах он вновь приложился ладонью к лицу. Мимолетная боль отрезвила. Раскрасневшийся, но неожиданно остывший Чимин глубоко вздохнул и принялся рассуждать серьезно. Жжение от удара натолкнуло его на показавшуюся дельной мысль. Следуя ей, он, пока не успел передумать, оголил предплечье и поднес его к губам. Помедлил, собираясь с духом, а затем решительно сжал зубы на собственной руке. — Мфм! — замычал юноша от новой порции болезненных ощущений. Рот наполнился вязким металлическим привкусом.