На другом конце клинка

Брызнула кровь, капля пропитала рукав. Отняв руку от лица, Чимин сморгнул выступившие слезы и сам себе поразился: в укус вложил все свое отчаяние, да прокусил кожу. Боль вцепилась в предплечье стальными челюстями. — Ай-яй… — тихо простонал он, но решимости не растерял. Вскинулся, уперся взглядом на округлый след зубов, слабо сочившийся алым. Дело осталось за малым, за привычным. Юноша глубоко вздохнул, как и десятки раз прежде сосредоточился на том, чтобы залечить рану. В груди стянуло знакомо и колко. Все его кости и полости, все то, что формировало его существо, окутало теплом. Это тепло он признал: постепенно пробуждалась, концентрировалась внутри магия, готовая потечь по его меридианам, точно кровь в венах, сплестись с ней и помочь исцелиться. Внимательно. Магия полнилась в нем, точно в сосуде, переливалась от сердца к предплечью, и на глазах Чимина поврежденная кожа разглаживалась, лишь кровавый бисер напоминал об очертаниях укуса. Как только стихла боль и не осталось и следа от раны, юный маг вздохнул с облегчением: — Вроде запомнил. Мысль о том, чтобы подсказать себе самым элементарным образом, каково чувствовать собственные духовные силы, а после, удержав это ощущение, повторить на камне, показалась ему вполне действенной. Чимин взмахнул рукой, стряхивая отголоски боли. Не подумав от том, что может запачкать одежду, он посмотрел на обагренный каплями крови рукав и посетовал на свою недалекость. Что ж, такова цена попытки. Еще не истаяв, магия сгустилась в нем, обострив чувствительность. Взгляд юного мага обратился к злосчастному камню, настойчиво и грозно Чимин нахмурился и постарался сосредоточиться на ощущениях. Ветер прошелестел в ветвях деревьев и сбросил на землю пару цветочных лепестков. Всколыхнул распущенные чиминовы волосы, пока тот с шумом выпустил из себя воздух. Камень для него — та же рана, только без болезненных ощущений. Сконцентрироваться на нем, задаться целью и оказать воздействие. Передвинуть. — Передвинуть, — вторил Чимин вслух. И всем своим нутром потянулся в сторону безжизненного куска земной породы. Минуло мгновение, два три… по венам текла кровь, меридианы казались недвижимы. Чимина охватило чувство, точно он разбитый сосуд, иссушенный до последней капли. Еще раз, еще. Сосредоточиться, уцепиться за слабый отголосок духовных сил, прощупать меридианы. Пустить по ним магию, как по венам. Он себя уговаривал. Еще раз, хотя бы один раз. Когда солнце разлило по небу сочные рыжие полосы, Чимин в ярости бросился к камню и закинул его куда подальше. Тот с шумом приземлился в куст, заставив испуганно вспорхнуть малютку-иволгу. — Чтоб тебя! Ничего. Магия прячется, стоит только попытаться направить ее на посторонний предмет. Не маг, а посмешище. В расстроенных чувствах Чимин уныло поплелся в укрытый душистым гибискусом ханок пангуна — признаваться в неудаче.

***

Слуга заставляет его сменить одежду, дабы не представать перед пангуном в неподобающем виде. Успевший слишком глубоко погрузиться в свое уныние Чимин напрочь позабыл о запачканной накидке. После юноша отослал слугу и знакомый путь до покоев Проклятого Журавля проделал в одиночестве. Чувства его смешались, словно кто-то взбаламутил речную воду, подняв на поверхность ил. Он досадовал, злился, негодовал. Никак не мог понять, что именно пошло не так. Неужели недостаточным было его желание доказать Юнги, что чего-то да стоит? До покоев пангуна Чимин, взвинченный, почти мчался — собственное бессилие наступало на пятки. Перед дверьми затормозил, словно что-то почувствовал. — …Я подозреваю, что с его духовными силами есть проблема, — донесся до него голос пангуна. Пауза. Представилось, как в эти мгновения Сонган Каса с наслаждением затянулся из своей кисэру и плавно выпустил дым. Чимин замер как вкопанный. Изнутри обдало холодном, словно накрыли колпаком свечу, и все тепло разом истаяло. Мысли бежали вперед здравого смысла. Пангуну вторил голос юноше незнакомый: — Говорил: бери другого. Способных было много. — Я ждал этого. — Стоило того? Пальцы сжали ткань ханбока на груди, непроизвольно Чимин отшагнул назад. Он не мог знать наверняка, о ком говорил Проклятый Журавль со своим собеседником, но мнительность его не спала — она резонировала гулким эхом: «Стоило того?». Стоило тебя брать, Пак Чимин из уезда Кёнсан? Стоило давать шанс человеку ни на что не способному? Он тряхнул головой, одернул себя: подслушивает же. Как по мановению руки растерянность на его лице сменилась благонравной улыбкой. Годы, проведенные в доме дядюшки научили его подобному волшебству. — Этот ученик приветствует пангуна, — поклонился он, войдя и обозначив свое присутствие. Юнги оторвал взгляд от собеседника и поздоровался кивком головы. С губ его сорвался полупрозрачный дым. — Как успехи? — поинтересовался он, и глаза Чимина выдали его с головой. Пангун приподнял уголки губ, — Садись к нам. Ноги Чимина одеревенели, оттого с трудом ему удалось преодолеть путь от дверей к низкому столику, за которым сидели двое. Столик красовался пиалами и бутылкой с макколи, окружавших доску для игры в падук. — Вот, Чонгук, любуйся, — произнес Сонган Каса, обнажив маленькие клыки в улыбке, — Мой ученик. Третьего принца Чимин так близко видел впервые. Тот обжег взглядом, обернувшись. Кивнул. Невозмутимый, словно вода, алый, как закат в своих просторных одеждах. Подле него лежал снятый с пояса меч, с рукояти которой свисала кисточка амулета. Такие амулеты Чимину уже встречались. Их специально делали для членов семьи — защитить от бед и духов. Кто бы мог подумать: бесстрашный и могучий чангун защищал страну мечом и кровью, а его самого оберегал лишь шелковый амулет. — Приветствую, — кивнул Чонгук, делая ход на расчерченной черным и белым доске. Чимин оглядел поле для игры и понял, что его учитель безнадежно проигрывал. Притом выглядел пангун столь безмятежно, точно его тот факт нисколько не волновал. — Вы обедали? — поинтересовался юноша, не зная, куда себя деть. — О, какого нам сегодня подали фазана, — с удовольствием протянул Сонган Каса, приложив руку к животу, — Ты все пропустил. — Простите, — улыбнулся Чимин. В душе же он знал: пряное мясо фазана несомненно аукнется его учителю болями в животе. Не завидовал, но внезапно обеспокоился — тот ведь так постоянно живет. Ест пряное, потом исходит горечью. До зуда в ладонях захотелось отправиться на кухню и взяться за готовку — в ней он поднаторел. — Твой ход, — стукнул шашкой по полю чангун и размашистым движением руки влил в себя остатки макколи, — Еще. — Между прочим, мой ученик готовит отменный чай, — неожиданно обронил Юнги словно бы невзначай, пока присматривался к шашкам. Чимин же видел, как в глазах его заплясали черти. — Чай? — переспросил чангун с таким видом, будто был как никогда удивлен. «Будто» — потому что держался до того сдержанно, что его проявление эмоций Чимину было в диковинку, — С каких пор предпочитаешь чай вину? — С тех пор как нашел ученика, — отмахнулся Проклятый Журавль, — Хидэли, покажи гостю на что способен. Сказать, что Чимин взволновался — не сказать ничего. У него чуть чайная пара из рук не выпрыгнула — до того они дрожали, когда он сервировал стол. Доселе столь выверенно и предельно внимательно он чая никогда не заваривал. Важно было контролировать каждое свое движение — особенно с учетом того, как вздрагивал он при мысли, что Третьему Принцу его подношение может прийтись не по душе. Юнги его чай пробовал без опаски, поглядывал искоса. Оттого прокатилась знакомое щекотное чувство вниз по позвоночнику. Чонгук опробовал напиток, задержался на юном маге взглядом. Неожиданно изогнул губы улыбке — у Чимина сердце вниз так и рухнуло. — Неплохо, Пак Чимин, — вынес чангун вердикт невозмутимо, — За такой чай тоже взял бы тебя в ученики. Словно камень с души упал: так вдохновился Чимин этой сдержанной похвалой. Встрял Юнги, точно дитя поморщившись. Проворчал в пиалу: — Не заслужил ты такого ученика. Чонгук остался спокоен, как озерные воды. — Кажется, грубее хотел ответить. — Не кажется, — передразнил пангун и, вот-те на, оба засмеялись в унисон. Чимин до того нервничал, что только и сумел вторить скромной улыбкой. В голове все вертелся вопрос: зачем пангун его с Третьим Принцем познакомил? Он и того не заслуживал. Сварить чай — не магии обучиться. Ума большого не нужно. Пока юный маг вновь предавался унынию, Юнги с Чонгуком закончили партию в падук. Пангун проиграл с треском и гневался точно ребенок, потерявший погремушку, а Чимин видел — притворяется. Что-то ему подсказало и заставило улыбнуться. — Снова победа за тобой, — вздохнул Проклятый Журавль. — Снова, — вторил Чонгук и поднял с пола меч, — Пойду. Дела. — Дела или Тэхен, — не удержался Юнги от шпильки, за что мгновенно заслужил взгляд до того тяжелый, что Чимин поежился. Тем не менее, ответа чангуна он ждал с интересом. — Бессовестный, — ровно ответил Чонгук, будто и не задело его нисколько, — Помни, что сказал тебе. Он повернулся к Чимину, коротко кивнул. — Рад встрече. Тот подскочил, склонился в поклоне. «До чего необычный человек. — думалось ему. — Холодный, точно лед, а каждое слово горячим камнем вниз срывается.»

***

Чангун вернулся в Ивовый двор со странным и несвойственным ему трепетом в груди. Глядя на первого птенца Проклятого Журавля, он вновь ощутил себя несмышленышем, который только начинал обучение у своего хугуна. Пак Чимин ему, в целом, пришелся по душе. Всего боится, знает мало, ведет себя осторожно. Плохо, что успел связаться с Хосоком — об этом Чонгук уже был наслышан. Не беда: Юнги убережет. Пангун со своим учеником словно покоя лишился. Нет его поблизости — болтает без умолку, волнуется, размышляет вслух, как лучше с ним обращаться. Только завидит — точно маску на себя накидывает, рисуется непринужденно, все красуется перьями да наблюдает, как зеленый еще ученик ловит каждое слово и каждому взгляду верит. Озадачивало. Проклятого Журавля Чонгук знал давно, с самого детства, с первых военных походов и шагов на тренировочном полигоне. Юнги его как будто растил, чтобы было, с кем выпить и не прослыть распоследним пьяницей. Третий принц вырос, от вина почти никогда не пьянел, но каждый раз хмельным становился, стоило только подле оказаться его хугуну. Чимин показался ему хрупким и маленьким, настоящим птенцом. Судя по рассказам Юнги, умел немного, учиться хотел безмерно. На взгляд Чонгука выбор ученика был неудачный, но осуждать он права не имел — хотя бы пока не прошло достаточное количество времени. Остановившись у раскидистой ивы, Чонгук из-под длинных полос листьев оглядел одну из стен своего дворца. Вспомнил: на этом месте когда-то его, еще неокрепшего, но подающего надежды, Тэхен поучал. Под эти ивы они притаскивали стол для каллиграфии, отгоняя слуг, и занимались. Чонгук не переносил ни кистей, ни чернил, ни бамбуковой бумаги, письмена тренировал только потому, что был под чутким надзором того, кто мог звать его «маленький любопытный кролик». Из года в год Чонгук смотрел на Тэхена кроличьими глазами, полными безграничного и ясного. Либо заполучу, либо умру. Учеником буду, другом, братом, любовником. Буду. Он зачастую сам себя пугался: откуда это взялось? Однажды под этой ивой Чонгук до того сильно сжал кисть в руке, что та треснула. На Тэхена смотрел, пока тот любовался цветением пионов. Хугун обернулся на треск. — Настолько Ваше Высочество не хочет заниматься, что избавляется от кистей? — приподнял он брови, — Отчего ты делаешь такое лицо? Чонгук знал, что яростно хмурится, будучи не в силах держать в узде собственные мысли. Ему было пятнадцать лет. Шесть из них он не мог от Тэхена глаз оторвать. — Слишком юн. Несерьезно. Он это тогда зря сказал. Хугун ведь не знал, какая война разгорается у юного принца в голове. Хорошо, что не знал. Чонгук бы сгорел со стыда в таком случае. Ему все казалось, что ничего, кроме пионов да кленов, не имеет для Тэхена значения. Чонгук хотел скорее вырасти, возмужать, показать, на что способен и на что претендует. Хотел, чтобы Тэхен на него перестал смотреть как на несмышленыша да отмахиваться. Тэхен лишь плечами пожал. — Ты юн, в том и прелесть. Впереди еще столько времени, — произнес он беззаботно, — Все бы отдал, чтобы позволить себе ребячество. Тогда он еще не понимал. — Тоже не воспринимаешь меня всерьез, — хмуро ответил принц. — Неправда. Ты хоть и мал, да уже видно: человек слова. Как тебя не воспринимать? — хугун мягко улыбнулся, легкий ветер приподнял вихры у него на макушке, встрепал, — Я горжусь тем, каким растет Третий принц. Тогда он еще не знал, какой непомерной силой обладают его слова. Чонгук смотрел на него нечитаемо, безмолвно, красноречиво. Прошло пару мгновений, и он резво запустил руку в ханбок, выудил из-за пазухи измятый свиток. Протянул обеими руками, склонив лицо к земле. Одна поросль травы свидетель — как горели его щеки. — Вот, — произнес надтреснуто, словно сам был кистью, — Матушка нашла и топтала ногами, но смог отобрать. Пальцы Тэхена невзначай коснулись его ладони, забирая бумагу. — Что это? — поинтересовался он, разворачивая. Третий принц вскинул взгляд, а взгляд его бил наотмашь. — Свадебное письмо. Тебе. Хугун смотрел сначала недоуменно, глазами пробежался по свитку, обернулся вновь к Чонгуку. Волнение затушил смехом. Тэхен хохотал, пока не заметил, что принцу не смешно. — Все-таки не воспринимаешь всерьез, — констатировал тот. Хугун все не мог остановиться, смеялся так, что слезы выступили. — Прости, Мое Высочество, уж прости, — сдавленно произнес он, утирая глаза рукавом, — Я такого прежде не видел. — Ничего. Подожду, — кивнул Чонгук своим мыслям. — И снова нахмурился, — вздохнул Тэхен с улыбкой и отложил свиток на стол. Третий принц ему не ответил, взялся за кисть и продолжил прилежно тренировать письмена. Хугун все поглядывал на него недоверчиво, качал головой. Чонгук украдкой придвинул к нему свиток. «Возьми». Вспоминая это сейчас, он был готов сгореть со стыда. И повторить все в точности до единого слова, движения, взгляда. Написать еще тысячи писем, пусть они никогда ничего не значили. Отнимать их у матушки, которой признался в нетерпении сердца и от кого оно в яростном темпе заходится. Чонгук вздохнул, по привычке сжав пальцы на рукояти меча. Он знал, что мать всегда хотела для него лишь лучшего. Хотела его видеть лучшим. Примерным. Образцовым. Идеальным принцем, который бы добился императорского титула, сделав ее Матерью-Императрицей. Чонгук вырос потрясающе плохим сыном. Он не метил на престол. Не желал выступать против брата. Не женился. Не шел против своих устоев и не терпел навязываемых рамок. Чем больше ему запрещали думать о Тэхене в неверном ключе, он словно нарочно — думал. Грезил. Говорил. Решение навестить Вдовствующую Императрицу пришло спонтанно, и Чонгук ему поддался. Матушка встретила его восторженно. — Мой сын наконец почтил нас присутствием, — распростерла она объятия, взмахнув длинными расписными рукавами нарядной блузы. Даже будучи немолодой, эта женщина оставалась подобна персиковому дереву, воплощением нежности и изящества. Напомаженные волосы убирала в низкую прическу, точно юная особа, количество ее украшений варьировалось в зависимости от настроения, но всегда оставалось в изобилии, наряды же заставляли уважительно поджимать губы каждого, кто хоть сколько-то разбирался в моде. Вдовствующая Императрица, урожденная Чон Чжемун, с первого взгляда производила неизгладимое впечатление на всякого, кому доводилось с ней встретиться. Красота, властность, проницательность. Почивший любимый муж и сгоревший заживо клан. Сын, что не желал унаследовать престол даже будучи единственным законным наследником. Вереница потерь и секретов. Вот, что стояло за ней, за Императрицей. Как заведено, им подали чай и сласти, Чонгук привычно разместился перед матерью за столом, не отвечая на приветливые взгляды служанок Ее Величества. — Сегодня мне был сон, — начала она, отпив, — Я видела, как ты восходишь по горной дороге прямо к солнцу. В руках твоих меч из чистого золота, а голову венчает Корона справедливости Неба. Живо Чонгуку привиделось, как слепнут глаза от золота солнца и как закрывают обзор покачивающиеся от ходьбы подвески Короны. Точно послышалось их мерное перестукивание. Он поднял голову — Императрица пытливо наблюдала за реакцией сына. Подобно траве, обласканной ветру, он склонил голову: — Мне по душе понгоджи, матушка. Негодование Императрица изобразила коротко: махнула рукой, точно отгоняла назойливое насекомое. Вздохнула: — Матушка расстроена. Ее сын не ведает, что уготовано ему судьбой. — Никто не ведает, — отрезал Третий принц. Усталость накатила на него. Он надеялся провести с матерью время за беседой, которая отвлекла бы его от насущных волнений, но застал ее в не лучшее время — внеочередной приступ воспаления амбиций. С куда большим удовольствием Чонгук послушал бы о ее увлечении мыловарением, что охватило Вдовствующую Императрицу в прошлом месяце. Он мягко взял мать за руку. — Скажите лучше, в норме ли самочувствие? Недавно Императрицу подкосила простуда от сырости, что принесли с собой весенние ливни. В дни болезни до того капризной и строптивой становилась Чжемун, что слуги лишний раз опасались вздохнуть в ее присутствии. Румяные щеки матери подсказали чангуну, что недуг почти миновал. — Мне уже настолько лучше, что пару дней назад я даже сходила прогуляться по окрестностям. Сын мой все пропадал на полигоне, но я не преминула заглянуть к нему в гости, — мать перехватила его ладони, взяв в свои, и глядела испытующе, — Видела, ты приказал высадить мой подарок? Принц кивнул: в качестве оберега Вдовствующая Императрица преподнесла сыну удивительной красоты дар — алые точно кровь пионы, сорт которых вывели лишь недавно. — Какое имя ты решил дать цветам? Чонгук понял — попал в очередную ловушку ее словес, и приготовился встретить обвинения. Она спрашивала то, о чем уже была осведомлена. — «Разные виды любви». «Потому что моя любовь необычна. — добавил он про себя. — И не увековечить ее иначе.» Сидя перед матерью, Чонгук в полной мере представил, как выглядит со стороны: смутьян, бесстыдник, глупец одержимый. Императорский сын — а раболепщет перед отродьем отлученного от двора чиновника. А после вспомнил, почему этой стигмы не страшился. Он вспомнил. Средь жаркого лета дожди обрушились на Тэсо, точно облака все месяцы ранее намеренно запасали влагу. У Чонгука насквозь промок ханбок, а руки саднило — лупил что есть мочи по мокрому дереву сада, ломал в ярости ветви, пока гибкая ива не сдавалась да хлестала его по лицу. Смеркалось, по щекам текло ручьями. Стена дождя приглушала звуки, так что и не скажет никто, что юный Третий Принц, известный своим сдержанным нравом, неистовствовал под стать погоде. Постепенно ярость с него сошла вместе с ливнем. Чонгук в последний раз хватился ивовой ветви, с трудом разломил, после и сам стек по стволу дерева вниз, подрагивая от озноба. Накануне дворец известили о смерти Первого Принца. Наследника. Старшего брата. Чонгук, еще не познавший, каково это — когда уводят Черный и Белый духи твоих близких, верить до последнего не хотел. Мать радовалась — то он заметил даже под маской глубокой скорби. То означало, что один лишь Сокджин отделял ее сына от императорского трона. Мать радовалась, Чонгук, придавленный горем к земле, наблюдал, как срываются с листьев прозрачные капли. Дрожал от холода, да все никак не мог подняться и вернуться к себе. Убаюканный мерным шуршанием дождя, принц не сразу обратил внимание на приближающиеся шаги. А зря — успел бы перепрятаться. Только собирался обозлиться на незваного гостя, как тэхенов шерстяной плащ качнулся перед глазами. Темно-зеленый, насквозь промокший. — Далеко же ты запрятался, Ваше Высочество, — спокойная улыбка тронула губы хугуна, но сам он не приблизился, оставшись терпеливо стоять неподалеку. Все понимал. Чонгук зыркнул недобро из-под нависших прядей волос. Те слиплись и почернели от влаги, стали закручиваться в причудливые спирали у лица. — Не смотри, — отвернул он голову, вмявшись щекой в ивовую кору, вдохнул глубоко запах сырой древесины и да сока, что сочился с надломанных им ветвей. — Поверь, принц, я видел вещи и похуже твоего опухшего лица, — продолжил Тэхен улыбаться так, будто объяснял несмышленому ученику, как правильно держать кисть. Мягко, покровительственно. По лицу его тоже текла вода, но как будто и не продрог даже невозмутимый хугун. Своими взглядами, улыбками, мыслями — всегда казался Чонгуку старше да мудрее своих лет. Волна раздражения обдала жаром щеки. Со злостью он процедил сквозь зубы: — Ненавижу, когда видят плачущим. Намек его был ясен любому, кто смышленей осла. Был и Тэхену ясен, да только тот предпочел игнорировать. Зашуршала трава под его ногами. Подкрался и сел поблизости, не пожалев одежды. В ярости Чонгук обернулся к нему, готовый обороняться. А увидел лицо безмятежное, будто хугун так и заснул в одночасье. Закрыл глаза и чего-то ждал. — Что творишь? — от удивления даже раздражение принца истаяло звездами на рассвете. Тэхен приподнял плечи, опустил. — А что такое? Я не вижу тебя плачущим, так что все в порядке. — Но слышишь. — Не хочу разочаровывать, — усмехнулся хугун, — Но голос твой сейчас не шибко отличается от будничного. Плаксой дразнится? Кто его знает. Чонгук фыркнул, отворачиваясь. Звуки вокруг померкли — остались лишь шум дождя да их громкое дыхание. Пахло ивой и свежестью. Деревья все мокли и мокли, клонили ветви к земле. Тяжелела одежда, озноб пробирал до костей. По лицу колотило каплями, и в какой-то момент обзор у Чонгука вновь затуманился. Черный дух взял его старшего брата под локоть, а Белый проложил им дорогу в подземное царство, откуда люди уже не возвращаются. Третий Принц хорошо помнил, кто впервые вложил в его руку меч, кто направил его и удержал от падения. Помнил, кто делился с ним грезами о царствовании и процветании Тэсо. Помнил, к кому бежал делиться первыми свершениями. Помнил степенного и отважного Первого Принца. Заслышав всхлип, Тэхен наощупь нашел ледяную чонгукову ладонь и сжал, не открывая глаз. — Все наладится, — прошелестел его голос, — Я с тобой. Спустя много лет чангун вспоминал тот день, сидя перед матерью, что мечтала надеть на него Корону справедливости Неба, покуда он желал носить лишь понгоджи. Пока она корила его за непослушание, за непотребства, за страсть, с которой не смог совладать, Чонгук молчал, потому что ответить ему было нечего. Подарив пионам название, он думал о своем хугуне. О «сыне отступника» упрекнуть которого двор был готов за всякое слово. О человеке, что не признавал интриг и амбиций, что не пытался навязать ему свою волю и жизнь, которой Чонгук сторонился. О том, кто молча закрывал глаза и брал его за руку. Слова матери разбивались о него, точно волны о каменный брег, на самом деле ни в чем она не могла его устыдить.