На другом конце клинка

Ивовый Двор точно сковала изморозь. Средь жаркого лета прохлада стен казалась извечной: роспись, амулеты, вышивка — сплошь исполнены лазурью, голубым, зеленым. Вход в ханок обрамляла изящная вязь иероглифов, начертанных легкой натренированной рукой. Зеркало. Действие. Покой. Хугун лично выскоблил их ножом и нанес краску так, что с годами не тускнела. — Мы есть отражение наших действий. Нет покоя тому, кто идет против своей натуры. Ильхун слушал его назидания далеко не в первый раз, но вряд ли по-настоящему слышал. Зеркало для него — способ убедиться в приемлемости внешнего вида. Действие — ключ к претворению устремлений в жизнь. Покой — кристальная чистота разума, что следует за взмахом меча. Братья знали, в чем их разница, но не желали ее признавать. Оценивающий прищур Тэхена возлагал на плечи младшего ожидания: «стань мужчиной, который достоин искупить грехи своего отца». Огонь в глазах Ильхуна полыхал яростным: «я в ответе лишь за свои грехи, и ты узришь их множество». Еще юный, уже смышленый, младший Ким определил в Третьем Принце Тэсо свой эталон и пример для подражания и упрямо силился доказать брату, что не способен обрести покой в бездействии. Приободренный знакомством с учеником пангуна, Ильхун возвратился под тенистую сень Ивового Двора и после неспешного обеда был вопреки возмущению подвергнут, с его слов, экзекуции. Тренировать почерк, излюбленное занятие хугуна, младший ненавидел всей душой. В покоях брата гулял сквозняк и запах благовоний, сам хугун увлекся росписью заготовки для веера, не забывая внимательно следить за тем, как Ильхун выводит кистью черты на пергаменте и регулярно поправляя наклон кисти. — Поставь пальцы правильно, — взял Тэхен брата за руку, — Вот так ты можешь расслабить запястье и не изворачиваться как юродивый. — Хен, — потянулся к нему мальчик, — Расскажи мне легенду. — Позже. Тот насупился, но не отступил. — Хочешь сразиться на боккэнах? — Ильхун, я не сражаюсь. — Тогда посмотреть, как я метаю ножи? — Если напишешь все иероглифы верно, я закрою глаза на то, что ты вообще этим занимаешься, — вздохнул хугун, возвращаясь к своим заготовкам. На алом пергаменте черной молнией раскинулось ветвистое дерево, рядом кружили росчерки-птицы. Взмах кисти подарил композиции золотистый шар солнца, что выглядывало из-за ветвей. Кисть в руке Ильхуна казалась чужеродным предметом, много милее сердцу держать рукоять меча. В тайне от брата мальчик недавно выпросил у Чонгука в подарок настоящий, отлитый специально для него, клинок. Чангун, падкий на все, что касалось его хугуна, пошел на сделку. Мысль о собственном оружии грела. Мальчик представил, как ладно клинок ляжет в руку, как он даст ему имя — Лазурь, как научился им управлять, однажды даже покажет хену. Однажды — когда тот даже если и прогневается, подзатыльник уже не отвесит. Тэхен словно прочел мысли по его мечтательному лицу и покачал головой. Ильхуну нет нужды открыть рот, чтобы поделиться своими замыслами и чувствами. Неугомонный. Хугун поморщился. Бойкий. Амбициозный. Отважный. Опасно похожий на собственного отца, что ему вовсе непозволительно. Отца Тэхен презирал всей душой, о чем нужды говорить тоже не было — лицо его кривилось от этих мыслей достаточно красноречиво. Отказавшись от идеи выполнить задание верно, мальчик смерил брата заинтересованным взглядом и вновь подал голос: — Хен, почему ты все еще не женился? Потому что ты вредина? В следующее мгновение широкая повязка закрыла Ильхуну обзор, резко сдвинутая подзатыльником. Это лишь раззадорило младшего, жаждущего внимания. — Откуда такие мысли? — сохранил безмятежный вид хугун. — Императрица сказала, что ты не женишься, потому что ни одна женщина в здравом уме не захочет тебя в мужья, — захихикал тот, цепкий взгляд подмечал малейшее изменение в движениях брата, считывая реакцию. Брови Тэхена сурово сдвинулись, но от веера он не оторвался. — Значит ты виделся с Императрицей? Почему не сказал? Он вздохнул так, как вздыхает смертельно уставший человек. Бремя забот и тайн склонит к земле любого, кто был к ним не готов. Хугун не раз обозначал свою враждебность к попыткам Императрицы налаживать контакт с братом. Он не мог простить этой женщине того, что стала причиной падения их семьи, еще больше не мог простить ее благосклонности. Ждать от Чон Чжемун блага — все равно что войти с охапкой соломы в огонь. Ни единый жест Тэхена не выдал, как рассвирепел он от вести о ее встрече с братом. Императрица служила одной из причин держать младшего под жестким надзором. Но, говоря начистоту, все, что Тэхен мог — лелеять надежду, что Ильхун умнее их родителя и не повторит его ошибок. Об отце, главе рода Ким, в Ивовом Дворе заговаривать вслух воспрещалось. Быть может, хугун малодушно желал раз и навсегда вытеснить его фигуру из сердца и памяти брата и не допустить, чтобы тот вырос человеком, способным утащить близких с небес да в отхожую яму. Если прознает кто при дворе, что сыновья Ким Вонсока, лишенного всех регалий и сосланного в глушь с позором, вспоминают о нем с малейшей толикой теплоты, спокойные дни скоропостижно завершатся. Позволив братьям остаться в Ивовом Дворе, Император выдвинул условие — разорвать связь с семьей навсегда, какими сильными бы ни были родственные чувства. Поручился за них сам Третий Принц. На Ильхуна порой тяжело смотреть. Он как зеркало, он — бурлящий поток, напоминание о былых прегрешениях. И все же он лишь мальчик, оставленный на ветру, уже не помнящий отчий дом. — Она пришла сама и велела держать это в тайне, — ответил мальчик, и речь его была неразборчива из-за кончика кисти, зажатого в зубах. Взмахом руки Тэхен сбросил ее на пол, почти не глядя, но обернулся, услышав следующее, — Но мне нравится досаждать влиятельным людям, и я решил рассказать хену. Так тебя правда никто не хочет? Сторонний голос успевает прозвучать быстрее, чем хугун рождает ответ: — Хочет, — плавно разъехались двери, впуская в покои Чонгука. При виде него Ильхун подскочил, а Тэхен лишь изогнул иронично брови, — Есть тот, кто всегда его захочет, поэтому твой брат не женится. Наградив чангуна скептическим взглядом, хугун демонстративно переключил внимание на злосчастную заготовку, что давно была закончена и не нуждалась в дополнениях. Она сама была призвана в будущем дополнять образ человека, что всегда носил алое. — А ты, Чонгук-хен? — бросился к нему Ильхун, обрадованный появлением гостя. — Ни за что. Тот уселся подле хугуна, поправил красный подол накидки, заинтересованно глянул через плечо на занятие старшего Кима. Ильхун хмыкнул, сложил руки на груди и выпалил: — Тогда и я не женюсь. Девушки при дворе мне нисколько не нравятся. Мальчик вовсе не лукавил: все женщины, окружавшие его, были сплошь слугами или дочерями благородных мужей, что служили при императорском дворе. Первые казались невзрачными точно мыши, вторые, гордячки, отвращали даже взглядом. Были, конечно, и приятные женщины, но настолько скучными находил их Ильхун, что выбирал не якшаться. — Глупости, — Тэхен отмахнулся, — Девушек прекрасней, чем при дворе, по всей Тэсо не сыскать. — Неужто? — положил подбородок на его плечо Третий Принц, испытующе заглядывая в лицо. Хугун усмехнулся едва заметно. — Жениться тебе, Ильхун, рано или поздно придется, — продолжил как ни в чем не бывало, — Главное не соглашайся ни на какие предложения Вдовствующей Императрицы. Упоминание матери заставило Чонгука слабо нахмуриться. — Снова о ней? — попытался заглянуть он хугуну в лицо, но тот отвел глаза. Тэхен знал, какой у него сейчас взгляд. Взгляд человека, который хранит чужой секрет. Поневоле сведущего. — Не серчай, — повел он плечом, — Нет покоя сердцу родителя, покуда судьба ребенка не устроена должным образом. Губы чангуна сложились в крохотную улыбку, рука словно невзначай легла на чужую поясную ленту. Тэхен никогда не станет Ильхуну настоящим родителем. Но он старался. По-своему, но отчаянно старался. Покой их сохранялся недолго. Не успел чангун исподтишка пройтись губами по чужому затылку, как их навестил слуга, не побоявшись бесцеремонно прервать досуг господ. Не побоявшись, потому что явился с чужого двора. — Старший господин Ким, — склонился он, из рук вон плохо изображая учтивость. Тэхен провернул кисть в пальцах, хмыкнул собственным мыслям и выпутался из рук Чонгука. Посыльный отвел его в сторону и торопливо прошептал на ухо указ. Лицо хугуна не осталось безмятежным, но сделалось каменным, что не укрылось от близких. Он двинулся к выходу. — Куда ты? — отложил пергамент Ильхун, то и дело бросая недоверчивый взгляд на стороннего слугу. Убранство одеяния подсказало, откуда пришел человек. — Скоро вернусь. Мое Высочество, будь любезен, проследи за тем, чтобы Ильхун не отлынивал от учебы, пока меня нет, — с этими словами он кивнул на письменный стол брата, коротко поклонился Третьему Принцу и вышел вслед за посланцем. Стоило дверям за ними закрыться, и младший Ким тотчас отбросил кисти и смял драгоценный пергамент. Чонгук взглянул на него лишь мельком, всецело занятый тем, что разглядывал заготовку для веера, оставленную хугуном. — Ты почему не спросил, в чем дело? — нахмурился мальчик. Выражение его лица подсказывало, что он поневоле разволновался. — Сам не сказал, значит не захотел, — повел тот плечом. Взгляд рассеянно перекочевал с солнечного круга на силуэты птиц, задержался на вязи каса, окаймлявшей рисунок. Слог Тэхена был узнаваем. — Ты же принц! — возмутился мальчик, сгорая от любопытства и негодования. Его статный хен — не пекинес, которого можно понукать и таскать по дворцу, куда вздумается, — Один приказ — и все расскажут. Но чангун остался непреклонен. — Все равно. Тэхен и перед небожителем смолчит, — он все же обернулся к Ильхуну, обвел глазами раскиданные принадлежности для письма, и одного движения бровью хватило, чтобы мальчик бросился все подбирать. — Ученика пангуна видел уже? — спросил Чонгук, когда Ильхун принялся старательно выводить иероглифы по измятому пергаменту. Мальчик просиял, обрадовавшись смене темы, и рекой полился рассказ о том, как обстрелял утром самого Сонган Каса, как послушал легенду от его ученика за чаем… Тэхен заложил руки за спину и, прежде чем войти, глубоко вздохнул. Если крепость его духа в очередной раз собирались проверять на прочность, беды в том он не видел. Сложно растоптать то, что и так в руинах. Набросив маску непринужденности, он прошествовал через весь дворцовый комплекс в ту его часть, что находилась ближе всего к владениям Императора. Золотое убранство комнат резало глаза после успокаивающей лазури Ивового Двора. Здесь и краски были ярче, и цветы благоуханней. И духота нестерпимей. Сохраняя безмятежный вид, хугун украдкой стер каплю пота со лба и поправил повязку. Его привели в сад. Россыпь крохотных бело-голубых цветов в изумрудном море травы создавала ощущение, что звездное небо обрушилось на землю, обронив свои сокровища. Когда Тэхена весьма небрежно вытолкнули наружу, Императрица как раз любовалась чарующим видом. — Этот покорный слуга приветствует Ее Величество Вдовствующую Императрицу, — ровно произнес хугун, поклонившись. Тут же жесткая рука стражи надавила на шею, вынудив склониться ниже, едва удержав равновесие. Безусловно, погожий день испортился окончательно. Утром он вышел из себя, не обнаружив Ильхуна за учебой, днем брат действовал на нервы неуместными вопросами, венцом же стал приказ Чон Чжемун явиться во владения. Ее собранные в высокую прическу волосы были тщательно напомажены и отражали солнечный свет. Добавляли переливов и драгоценности, вплетенные в них, и красочные ткани наряда. Когда Императрица обернулась, искусственная бледность лица на фоне загорелых слуг напомнила Тэхену о призраках, коих он повидал в монастыре в далеком детстве. — Как твое успехи, хугун Ким? — улыбнулась Чжемун алыми губами, глаза же остались прежними, без тени любезности, — Всего ли хватает тебе и твоему брату? Последний раз они виделись на торжестве, что случилось в начале лета. Императрица не преминула отвесить комплимент его выбору одежды на праздник, после чего подданные ее двора озарились улыбками. В тот вечер даже на их нарядах мелькали украшения, один Тэхен придерживался строгости, не изменив привычкам. — Благодарю за беспокойство. Мы живем в достатке и не смеем жаловаться, — медленно поднялся он на ноги, глядя перед собой. Смотрел на подол расшитого золотом ханбока Императрицы и носки ее туфель. И понимал, что если взглянет выше, его хладнокровие может дать трещину. — Отрадно слышать. Что ж, ты знаешь, кому должен быть благодарен за это. И все же я твоей благодарности все никак не увижу. Сжав зубы, хугун медленно выдохнул. Раз в некоторое время подобный разговор происходил между ними, ни разу не заканчивался он благополучно. Чон Чжемун знала о непоколебимости своего сына, Третьего Принца, и знала, что на его решения вряд ли сможет повлиять. Это заставляло ее искать иных способов устроить судьбу единственного сына иначе. В первую очередь, отказаться от порочащих честь семьи связей. — Не понимаю, о чем вы, — безразлично отозвался Тэхен. Убрав руки за спину, он нервно сжал пальцы, спрятав их за рукавами. — Позволь объяснить, крестьянский мальчишка, — прозвенел над садом ее стальной голос, — Все, чего я от тебя требую — преклонить колени и объявить, что отрекаешься от звания хугуна Третьего Принца. Сейчас же. Минуло мгновение, наполненное едкой тяжелой тишиной. Стража у входа глядела на опустившего голову Тэхена с презрением. — Твое упрямство не знает границ, — с нажимом добавила Императрица. Ветер прошелестел в кронах деревьев, обдав хугуна ароматом сочной зелени, но оттого лишь дурнота подступила к горлу, — Повторюсь: склонись и исполни мою волю. Не только твоя никчемная жизнь находится в моих руках. Что-то несомненно отмирало внутри Тэхена каждое их столкновение. Внимательно рассматривая узор на подоле драгоценного ханбока Чжемун, он размышлял о веере, которым занимался сегодня. Подумал, что для Ильхуна тоже стоит смастерить подарок. Брат любил получать от него внимание. Подумал про то, как Ильхун озаряется, когда появляется возможность дорваться до военного полигона. Подумал, как румянятся его щеки от вкусной горячей еды. Подумал, как тщательно младший выбирает себе наряд по утрам, довольный, что может каждый день облачаться в разное. Подумал о том, как после предательства отца они оказались на грани гибели, но выжили и смогли остаться во дворце. И медленно опустился в траву, примяв ее коленями. За глаза в Ивовом Дворе шептались, что у него ветер в голове и каменное сердце. Ничего не поделать — они были недалеки от правды. Хугун даже собственного брата гонял в хвост и в гриву, не давая спуску. Хвала богам, хотя бы о том, чем он занимался с чангуном, слишком часто заикаться опасались. Сквозь одежду земля холодила кожу, и это ощущение возвратило его к реальности. На протяжение многих лет благополучие его ставшей крохотной семьи зависело от переменчивых настроений Императрицы. Не всегда власти Чонгука хватало, чтобы их защитить. Никогда Тэхен не просил, чтобы его защищали. Иногда он вставал перед заркалом и долго рассматривал шрамы от плетей, усыпавшие плечи и спину. Собравшись с силами и в последний раз вспомнив о том, чего им стоила безбедная жизнь, Тэхен набрал в грудь побольше воздуха, открыл рот и… Не издал ни звука. Слова застряли в горле. Он поднял глаза на Императрицу, глядя на нее снизу вверх, и уже не мог стереть улыбку, растянувшую губы. По лицу женщины пробежала тень, едва она заметила эту перемену. Тэхен медленно встал. — Как бы прискорбно это ни звучало, но если Третий Принц желает загубить свою честь связью с мужчиной, даже мой отказ его не остановит. Мое влияние на ход его мыслей вы разительно переоценили. Он не видел, но знал: за слоем белил Императрица побагровела от ярости. — Ты пожалеешь об этих словах, Ким Тэхен. Лишь по моей милости тебя еще не выбросили из дворца и не забили палками до смерти, — прошелестела она, и звук этого шепота заставил напрячься даже стражу. То, что хугун произнес после, шло вразрез с присущим ему желанием держаться подальше от войн, противостояний и склок. Порой даже его благонравие исходило трещинами под напором обстоятельств. Тем более, о каком благонравии речь: он — мужчина, который возлег с мужчиной, он — человек, что разрывался между чувством заботы, долга и ужаса перед собственным младшим братом, он — сын предателя Империи, презираемый двором. — Этот жалкий слуга сегодня же вознесет молитву Белому Тигру Запада во имя благополучия Вдовствующей Императрицы. И ее сыновей. Императрица сделала едва заметный жест рукой, и Тэхен мгновенно сложился пополам: тяжелый кулак стражника угодил ему под ребра. Воздух выбило из груди со свистом. В то же время он прекрасно отдавал себе отчет в том, что именно произнес. Наблюдавшие за разговором служанки зашептались и поспешили скрыться. — Тебе значительно больше подходит роль молчаливого созерцателя, — ответила Чжемун, смерив его, скорчившегося, снисходительным взглядом. От ее гнева не осталось ни следа, — Уходи прочь. Я еще найду способ обуздать твою гордыню. И все же, сколь опасной ни была игра, которую вел Тэхен, он знал, что Императрица не претворит угроз в жизнь. Кто-то ведь должен присматривать за ее сыновьями, а подпускали близко к себе они лишь его одного.