На другом конце клинка

Ночь выдалась душная, воздух стоял влажный и плотный. Тэхен полночи промаялся без сна, откидывая тонкое одеяло и перекатываясь на остывшую часть постели в поисках толики прохлады. К утру он закономерно пал духом пропорционально набирающей обороты жаре, проснулся хмурым и ворчливым. Ильхун задолго до его пробуждения уже вырвался из стен дома и умчался в поисках ученика пангуна. Вялое недовольство поднялось в Тэхене в ответ на эту новость, но он быстро себя усмирил: все всегда складывается так, как должно. Препятствовать их общению он не будет. И уж тем более — злиться, что время брат хочет проводить не с ним. Хугун знал, что не умеет развлекать младшего так, как легкий на подъем Чимин или даже суровый, но потакающий ребенку Чонгук. Предоставленный самому себе, он расправился с делами в первой половине дня, старательно избегая покидать пределы Ивового Двора. Дурное настроение Вдовствующей Императрицы, в котором она пребывала последние дни, могло грозить ему некоторого рода ловушками во всяком месте, на которое не распространялось влияние Третьего Принца. Тэхен не считал себя трусом, но знал, что переждать бурю в укрытии — выгодней, чем бросаться с кулаками на ветер. Обострившееся чувство справедливости Чон Чжемун не в первый раз доставляло хугуну неприятности, и большую их часть он вынужден был сносить, не поднимая головы. Не из слабости вовсе. Бездействие — вот, что приводило ее в исступленную ярость. Она заходила с разных сторон: вешала на Тэхена обвинения в краже драгоценностей, в поддержке изгнанного отца, однажды — даже в работорговле. Пару раз его подстерегали за углом с добрым словом и кулаком. Действовала госпожа Чон, безусловно, через вторые руки, но он всегда знал, кто стоит за его невзгодами. Триумфом Тэхена было выдерживать натиск молча и демонстрировать остроту своего языка при редких встречах. Вдовствующая Императрица — не тот противник, с которым стоит бороться. Ослепленный алчностью человек не стоит честной борьбы. Чтобы развеяться, Тэхен ближе к вечеру решился совершить скромное паломничество в Муголь, посетив молельню и отдав честь Белому Тигру Запада и побратиму его, Южному Красному Фениксу. Он не верил, что молитвы человека насквозь прогнившего могут достичь слуха божеств, но они успокаивали шторм, разразившийся в душе. Хугун переоделся в потрепанный белый ханбок, припрятанный среди дорогих одежд, и спрятал волосы под соломенной шляпой, сгорбился и взял хлипкую деревянную трость, тотчас превратившись в хромого сына ремесленника и оставив личину придворного в пределах дома. Порой он проворачивал подобный трюк в компании Чонгука, когда требовалось покинуть дворец, не привлекая внимания. Воздух сделался густым и влажным, пропитался резким запахом толпы и медовым ароматом глицинии, ее ветви обуяли Муголь точно гирлянды в День Солнцестояния, когда столица облачалась в пестрое праздничное обличье. В обычное время цветы благоухали на радость прохожим, сегодня же Тэхен лишь морщился, ускоряя шаг — жара душила. Избегая скопления народа, он петлял по городу в поисках уединенной молельни. Храм, куда хугун привык наведываться, в вечерний час оказался полон людей, вынудив его сменить направление. Трость отстукивала по брусчатке торопливую дробь в такт тяжелой поступи, через некоторое время начала затекать спина с прилипшей от пота одеждой. И все же, наслаждаясь каждым моментом вылазки, Тэхен останавливался всякий раз, стоило взгляду упасть на что-либо любопытное. Он выложил несколько монет за ароматную медовую якву, остановился послушать уличных музыкантов и посидел у городского фонтана, ободок которого давно зарос плесенью, но сохранил странную привлекательность. После, отделившись от потока гуляк, свернул с улицы в неприметную подворотню, попутно вспоминая, где срезать, чтобы быстрее достичь окраины и выйти к храму. Несмотря на гомон, стоящий на улице, здесь было тихо. Только деревянный конец трости выбивал свой ритм по хрустящей брусчатке, и согнувшийся почти пополам Тэхен, хромая то на левую, то на правую ногу, ускользал все дальше от шума толпы. Он несколько раз свернул, лавируя меж стен столичных домов, порой приостанавливаясь, точно заплутал. Искомый храм был близко — стоит только выйти из закутка и спуститься вниз по улице. Вместо этого он поковылял дальше, вглубь. Нутро встрепенулось, поддавшись чутью и, как оказалось, не зря. Он шел, спиной ощущая пристальный взгляд. К тому времени хугун весь взмок и успел позабыть, какая нога у него «покалечена» и зачем ему трость. Пульс участился. Переулок сомкнулся, неожиданно обратившись тупиком, и Тэхен покорно замер, уставившись в стену. Он напряженно прислушивался к отдаленному гомону улиц, зная, что находится слишком далеко от кого бы то ни было. Ладони вспотели, но внешне он оставался спокоен, натянут как струна и сосредоточен. Стоило только брусчатке хрустнуть под неосторожным шагом, хугун стремительно развернулся, конец трости описал широкий круг по земле и, взлетев в воздух, столкнулся головой выскочившего из ниоткуда человека. Тот не подал вида, что удивлен, и бросился на Тэхена вновь. Со свистом рассекла воздух крепкая деревянная палка, которой орудовал нападавший: извернувшийся хугун отскочил, шляпа слетела за спину и повисла на тонкой веревке через шею. — Нападать на калеку — как минимум невежливо, — он отбросил волосы с лица и выставил перед собой трость, широко расставив ноги для маневра. Стало жарче, но Тэхен горел вовсе не из-за погоды. Возможно, это увидел по его глазам нападавший. Мужчина нахмурился и молча ринулся в атаку, замахнувшись. Крупный, но быстрый, обученный орудовать палкой в ближнем бою. Он нанес Тэхену серию коротких ударов с разных сторон, не сбив дыхания, и в какой-то момент тот почти попался, когда гладкая трость соскользнула, отражая нападение. Он извернулся как уж, придавленный гарпуном, проскользнул снизу — и противник, нацелившийся было на него, с размаху влетел в стену. Не теряя времени, Тэхен приложил его концом трости в затылок, и разворачивался тот, уже пошатнувшись. Такой отпор оказался неожиданным. Лицо мужчины перекосилось смесью ярости и недоумения, и он сделал неловкий выпад вперед, что позволило хугуну оказаться у него за спиной и молниеносно накинуть на шею веревку с собственной шляпы. Он схватился за нее и стянул, налегая на забившегося в руках мужчину, тот отчаянно задергался, дезориентированный, пока лицо его не стало цвета переспевшей сливы, и постепенно затих. Тэхен досчитал до пяти, борясь с желанием не отпускать. Пара лишних мгновений, и этот человек больше никогда не поднимется. Решать только Тэхену. Сцепив зубы, он с отвращением оттолкнул обмякшее тело и вытер руки об одежду. Дыхание вырывалось из груди рывками. Шляпу, он решил, выкинет в ближайшей подворотне. В маскировке больше нет нужды: потрепанный бродяга с безумным лицом совсем не походил на человека, которого принято считать хугуном Третьего Принца. Он отшатнулся, схватившись за сердце, приказывая ему уняться, но то все равно стучало как бешеное, а по жилам как сок по дереву стремительно растекалась жгучая, сладкая истома. Чистое, незамутненное, граничащее с помешательством удовольствие наполнило его и одновременно привело в исступленный ужас. Хугун отдышался, подобрал шляпу и отброшенную в пылу схватки трость. Он и сам пошатывался. Проверив пульс и убедившись, что нападавший не отдал богам душу, он обрадовался и разочаровался. Обшарил карманы бедолаги, обнаружив кошель с монетами и ни одного знака принадлежности, пришел к выводу, что напасть на него поручили простому пьянчуге, бывшему ранее, быть может, гвардейцем. Когда-то он мог бы и справиться с подрастерявшим навыки Тэхеном, но не теперь, когда годы взяли свое. Сердце отбивало ритм молотком, и всепоглощающая радость разогнала жгучую кровь по венам. В последний раз окинув лежащего ничком мужчину взглядом, Тэхен, припадая на правую ногу, поспешил убраться оттуда. Только один человек в Тэсо мог проучить его столь безжалостно. Попытаться проучить. Сложно задать трепку тому, чье утро на протяжении многих лет начиналось с хождения на ходулях, висения на руках и плетей в наказание за падение. Императрица не могла навредить ему, но она и не хотела. А вот припугнуть — вполне. Жаль только, в монастыре, где Тэхен провел юношество, его пугали сильнее. Добравшись до храма и рухнув перед статуей Белого Тигра Запада, Тэхен молился еще много часов, пока солнечный диск не начал медленно катиться вниз, заливая храм насыщенным рыжим цветом. У него покраснел лоб от ударов о пол и пересохло во рту от безостановочного покаяния. Лихорадило. Хугун знал, что, сколько бы ни разжег благовоний, их запах не затмит смрада его греха. Сколько бы ни твердил молитвы великому духу справедливой войны, это не заглушит шепота прогнившего сердца. Лицемерного сердца. Жаждущего насилия сердца. Семь лет в монастыре на горе Комунго пропитали Тэхена жестокостью и безумным блаженством, в котором сливался хруст ломающихся человеческих костей. Тэхену вошел туда любопытным шестилетним мальчиком, а вышел чудовищем, проклинающим каждое мгновение своего существования. Получив должность военного министра, отец призвал сына ко Двору. Тэхен лишь там увидел новорожденного младшего брата. Розовощекий ребенок неугомонно крутился в люльке и склонившемуся Тэхену случайно вырвал клок волос. Тогда тот впервые испугался, что может кого-то убить. Что хочет кого-то убить. И был вне себя от счастья, когда Ким Вонсока приговорили к изгнанию и запретили им видеться. Останься тот во дворце, и руки Тэхена бы вновь окрасились кровью. Он лжец и лицедей, о чем неустанно каялся. Хугун Третьего Принца много лет боялся не возвращения отца и не того, что Ильхун пойдет по его стопам. Не войн и даже не обрушившейся на него любви другого мужчины. Боялся Тэхен себя. И сладкой судороги, что сжимала изнутри в момент, когда пальцы оставляли синяки на чужой коже. Зеркало. Действие. Покой. Он ножом вырезал эти слова вокруг дверей и окон, чтобы держать себя в узде. Он запретил себе брать в руки что-то опаснее кисти. Он научился противостоять врагам словом, а не кулаком. Он содрогался при виде оружия в руках младшего брата. Одержимость бешеной радостью боя стала ему омерзительна. «Подарок» Императрицы Тэхен отмаливал, пока не перестал чувствовать отсиженные ноги. Когда стемнело, вытер мокрые щеки, поднялся и молча разжег в храме свечи. Последние посетители давно покинули молельню, оставив его наедине с тенями. Сегодня он сорвался, о чем до сих пор болит душа. Чтобы приглушить свербящее чувство разочарования, он в деталях воспроизвел в памяти день, когда отец отдал его монахам. Этот день Тэхен помнил отчетливей любого в своей жизни. — Я хочу, чтобы ты стал достойным мужчиной и послужил своей стране, — наказали ему, любопытному шестилетнему мальчику. А потом босой бритый наголо незнакомец в мешковатом сером ханбоке взял у отца увесистый кошель монет, схватил мальчишку за руку и повел к лошади. Отец выглядел довольным, прощаясь. Монах выглядел довольным, забирая его. Тэхену все казалось странной игрой, в которой правила знал каждый, кроме него самого. Ким Вонсок знал. Он гордо улыбался, глядя им вслед. «Подожди пару лет и увидишь. Уж там-то из него сделают настоящего воина», так он сказал матери. То, что с Тэхеном сделали, не обозвать ни воином, ни даже зверем. Зверь мог остановиться, насытившись. Жажду Тэхена восполнить оказалось невозможно. Ярость заколыхалась внутри, оттеснив всякое сожаление. Вдовствующая Императрица вряд ли обрадуется, узнав, что проучить хугуна Третьего Принца не удалось. Его и раньше пытались подловить, но Тэхен умело сливался с тенями, исчезая из виду. Заметив слежку сегодня, он поддался искушению, о чем пожалел после первого обрушенного удара. Удара, нанесенного с удовольствием. «Я найду способ усмирить твою гордыню» — сказала ему Чон Чжемун. Тэхену жаль. В нем жило нечто значительно опасней простой гордыни. Вернувшись в Ивовый Двор, он заперся в покоях и запретил приближаться к себе до рассвета. Он слышал, как поздним вечером Чонгук, отослав протестующих слуг, остановился у дверей. Хугун опасался, что тот ворвется внутрь, но прошло несколько тягучих мгновений, и вскоре шаги чангуна растаяли в ночной тиши. Тэхен почувствовал благодарность и уснул, накрывшись одеялом с головой.

***

Странное дело, но ученик пангуна оказался для любознательного Ильхуна привлекателен точно человеческая печенка для кумихо. К безотказному Чимину мальчик приноровился сбегать при любом удобном случае — послушать легенду или задорную песню, похвастать приобретенным боевым навыком или разучить каса. Чимин, в свою очередь, с этими встречами свыкся быстро и посмеивался, наблюдая за попытками отделаться от бойкого ребенка раздраженного ускользающим вниманием ученика Сонган Каса. Журавля Ильхун почти не слушал и за Чимином таскался хвостиком каждую свободную минуту. Было их, свободных минут, вовсе немного, оттого встречи виделись ему еще более долгожданными. Сегодня утро выдалось благостное, что значительно контрастировало с настроем юного мага. Он показал Ильхуну беседку посреди озера, где впервые встретил Юнги (о чем, безусловно, умолчал), и мальчик чуть не свалился в воду, пока несся по скользкой каменной тропе. Сам Проклятый Журавль гостей в своих владениях не жаловал, оттого исследование любого нового места приводило Ильхуна в истовый восторг. Прежде чем они устроились в беседке, он внимательно изучил каждый ее закуток изнутри и снаружи, осмотрев даже крышу — и едва не рухнув в воду уже с высоты. Попытки остановить его Чимин перестал предпринимать, когда ему пригрозили деревянным мечом. Не из страха. Скорее, из чувства солидарности: втайне он всегда мечтал о том рвении, с которым Ильхун познавал мир. Вопреки недовольству хугуна, они взяли с собой принадлежности для письма в беседку. Пока Чимин нараспев читал мальчику каса, тот вполне старательно, с учетом присущего ему отторжения, водил кистью по пергаменту и тренировал почерк. До обеда они были предоставлены сами себе: юный маг успел еще до рассвета переписать сто иероглифов из выданных учителем «Избранных сочинений мудрецов», выводя каждый размером не больше рисового зернышка. Пангун то ли наслаждался своеобразной пыткой для юноши, то ли действительно видел в задании толк. Тем не менее, тренировать письмо возненавидел не только Ильхун. Декламируя стихи вслух, мыслями Чимин был далеко. Минула почти седмица с той ночи, когда отваги его хватило, чтобы пробраться в библиотеку. Когда обессиленный пангун до смерти перепугал Чимина таинственным визитом. Проснувшись следующим утром, он чуть не взвыл от боли в мышцах — уснул прямо за столом, уронив голову на руки. Сонган Каса исчез, как и не было его в этой комнате ночью — подпаленного, разбитого и молчаливо-откровенного. Они встретились в обед: — Выглядишь, как воробей, попавший в бурю, — весело поприветствовал Журавль, отхлебнув изрядную порцию макколи. — У феникса выходной, — пробормотал Чимин и вздохнул украдкой. Учитель принялся рисоваться, вальяжно пуская кольца табачного дыма, и ворчать о вездесущести надоедливых комаров. Он подарил Чимину один из дежурных смешков, от которых неминуемо подкашивались ноги, и тот понял: прежний Юнги вернулся. Ничего не изменилось. А ночная встреча ему, быть может, и вовсе приснилась. Воспоминание отозвалось румянцем на щеках, Чимин невольно затих и, дабы не смутить Ильхуна, прикрыл рот рукой, где в уголках губ притаилась улыбка. Стремясь отвлечься, он вновь обратился мыслями к «Истокам», которые так жаждал изучить подробнее. Дерзость оказалась заразительна — не прошло и двух дней, и юноша вновь побывал в библиотеке, решив, что в этот раз точно вынесет все, что ему нужно. Удача, правда, исчерпала свой запас в прошлую вылазку — книги на прежнем месте не оказалось. Он как мог осмотрел полки, но ничего не нашел. Юный маг счел это знаком и больше в библиотеку не ступил ни разу. И все же руки его зудели от желания сделать хоть что-то. Что-то из ряда вон, что поможет ему обрести навыки, которые поразят учителя и заставят гордиться. В конце концов, Чимин уверился, что взять его в ученики было для Юнги лишь прихотью. Так был устроен Журавль — пленник собственного своеволия. Чимин даже задумался: если необходимость в ученике навязал пангуну Император, неужели тот намеренно выбрал кого-то настолько бестолкового, что и не придется учить его чему-то поистине стоящему? Юноша мотнул головой, больно прикусив губу. Нет же? Вспомнилось, как Юнги показал ему Тень — словно товарищу, с которым можно разделить занимательный секрет. — Хен? Чего умолк? Обернувшись, Чимин чуть не вскрикнул — Ильхун подобрался к нему совсем близко, заглядывая в лицо, чего крепко задумавшийся юноша и не заметил. Он вздохнул и вымученно улыбнулся. — Прости, на чем мы?.. — Мне воздух — ратное искусство, а пища мне — тяжелый бой, — повторил Ильхун на удивление точно. Непроизвольный смех вырвался из груди, и Чимин потрепал мальчика по волосам, невзирая на подозрительный взгляд с его стороны. — Ты по-настоящему влюблен в это дело, Ильхун-а, — произнес он, — И вырастешь отличным воином. — Бери выше, — сложил тот руки на груди и глянул сверху-вниз, выпрямившись над сидящим юношей, — Для Тэсо я завоюю множество земель, и разгромлю врагов империи, и буду защищать Императора до последнего вздоха так, что он будет править вовеки веков. Глаза Чимина округлились, а брови взлетели вверх. — Неужто тебя этому чангун научил? — Чонгук-хен учит меня боевым искусствам. А что делать со своими умениями, воин выберет сам. Вряд ли мальчик распространялся о своих помыслах часто, вряд ли подобное от него слышал хугун — в таком случае вовсе бы ему не допускалось брать в руки меч. Юность горяча и слепа, — подумалось Чимину. Все юные мужи стремятся заполучить то, что другим кажется сумасшествием. И все же, этим Ильхун ему нравился — значительностью устремлений, решительностью и прямотой. Сказывалось здесь, очевидно, обучение у Третьего Принца. Словно издалека мир вдруг накрыло мерным шелестом, и уже через пару мгновений беседку окружила стена дождя. Юноши удивленно окинули взглядом вспенившуюся воду пруда и потемневшую листву. Они и не заметили, как солнце скрылось за плотной пеленой серых туч. Поежившись, Чимин поплотнее запахнул накидку и подумал, что пора возвращаться. И в тот же миг искра неведомого озорства озарила его. Юный маг вспомнил Шиюна, к чьему примеру неоднократно обращался. Искусный в магии и фехтовании, способный и рассудительный, сильный телом и духом — таким и Чимин хотел быть. Он вновь посмотрел на Ильхуна, который, поджав губы, с недовольством наблюдал как срываются с ивовых листьев крупные капли. И, поддавшись внезапному порыву, спросил: — Подскажи хену, чем сегодня чангун занимается? Мальчик просиял, предчувствуя приключения.

***

То, что они застали, вернувшись в Ивовый Двор, приковало к месту обоих. Безусловно, Ильхун прекрасно изучил распорядок дня обожаемого им чангуна, оттого смело предположил, что разыщут они его непременно на полигоне, тренирующим воинов. Разразившийся ливень и далекие раскаты грома быстро прогнали с улицы людей. Успевшие промокнуть до нитки юный маг со своим сообщником тренировочное поле решили проверить на всякий случай — и, удивительно, не ошиблись. — Никогда не видел пляску Квонму вживую, — прошептал Ильхун, прижавшись к стене и скрючившись так, что едва доходил Чимину до пояса. — Что это? — прошелестел тот в ответ, не отрывая взгляда от развернувшегося зрелища. — Ритуал, — только и произнес мальчик. По каменным плитам, оставленный без внимания свидетелей, кружил обнаженный по пояс мужчина. Красные паджи намокли и прилипли к крепким ногам, стопы были босы. Потяжелели и расползлись черными змеями по спине волосы, а при резком повороте захлестывали спокойное уверенное лицо. Попеременно мелькал в руках чангуна длинный искривленный хвандо с лезвием заточенным столь остро, что редкий отблеск света отражался от него. Порой движение меча не удавалось даже отследить сразу: в одно мгновение принц, совершив оборот, раскручивал его над головой, и тут же — клинок оказывался переброшен в другую ладонь через спину. Обомлевший Чимин схватился за стену, за которой прятался, чтобы не упасть лицом в лужу. Откуда-то снизу бессвязный шепот Ильхуна сливался с дождем в единую восторженную песнь. — Этот танец — восхваление силы, — донеслось до юноши пояснение, — Боги войны показали его Императорам Основателям и подарили людям. Вне всяких сомнений, Чимин видел в движениях чангуна много непостижимого, неземного. Скорость и выверенность его движений, череда молниеносных выпадов и то, как смертоносное лезвие рассекало невидимого врага, заставляло сердце заходиться в немыслимом темпе. Исполняющий пляску богов воин наперед знал каждый свой шаг, замах и поворот. Среди мириада капель он танцевал точно в ореоле — как ступивший на смертную землю небесный герой. Лишь после того, как Третий Принц завершил исполнение последним очертившим воздух взмахом меча, его тайные наблюдатели вспомнили, каково это — дышать. Оцепенение отпустило, стоило чангуну замереть посреди полигона с низко опущенной головой. Грудь его быстро вздымалась и опускалась, а по загорелой коже ползли ручейки дождевой воды. — Ты тоже видел это впервые? — наклонился Чимин к Ильхуну. Чангун, отдышавшись, вскинул голову к небу и ловил губами холодные капли. — Только Тэхен-хен видел. Чонгук-хен редко исполняет пляску Квонму, это слишком сложный… Он оборвал себя на полуслове, когда заметил, что глаза Чонгука вдруг обратились прямо к ним. Тот сурово сдвинул брови и качнул головой. Подорвавшись с места, Ильхун бросился к принцу, восторженно лопоча. Дождь заглушал большую часть его слов. Чимин, подобрав потяжелевшие полы ханбока, поспешил следом, едва не поскользнувшись на каменных плитах. — Господин, — поклонился он, как мог, почтительно. Вновь чуть не упал, запутавшись в липнущих к ногам паджи. Чонгук кивнул и повернулся к младшему. — Почему не дома? — Мы с Чимин-хеном учились письму, — довольный тем, что может порадовать наставника послушанием, Ильхун с гордостью протянул чангуну сложенные принадлежности для письма. Только сейчас вспомнив о нетерпимости пергамента к влаге, Чимин побледнел и с ужасом проследил за тем, как лист с растекшимися чернилами медленно разошелся на части в руках мальчика. Он осторожно покосился на чангуна и чуть не упал ничком, столкнувшись взглядом с принцем. Но лицо его осталось спокойным — чангун кончиком меча приподнял край пергамента, отпустил и коротко рассмеялся. — Брату сам объяснишь, — констатировал он, склонив голову к плечу, и выглядел отчего-то довольным. — Конечно-конечно! — закивал мальчик так яростно, что голова могла отлететь от шеи, — Хен, научи меня также! — он указал на меч и даже попытался изобразить пару движений, но чуть не шлепнулся наземь. — Посмотрим, — усмехнулся чангун, откинув назад волосы, отчего тотчас сделался совсем юным и привлекательным, — Зачем пришли? — Чимин-хен попросил, — сразу сдал его Ильхун, и две пары глаз тут же обратились к оробевшему юноше. Чангун смотрел выжидательно, поигрывая рукояткой меча. Юный маг помялся, набираясь решимости, и после мгновения смущенной тишины негромко признался: — Этот ученик хотел попросить Его Высочество о помощи, если такое возможно. Пожалуйста, уделите мне немного времени. — Ну? — приподнял тот бровь, но взгляд принца из безучастного сделался слегка любопытным. Чимин опустил голову и пролепетал, почти сливаясь с шелестом дождя. — Я хочу научиться сражаться. Вот оно — то, чего он искренне возжелал и то, чего ему всегда недоставало. Слабый духом человек слаб и физически. Юноша, что не владел ни острым умом, ни магией, ни азами фехтования, ничего из себя не представлял и никогда ничего бы не добился. Оказаться таким человеком Чимину опротивело. Он долго и упорно мусолил в голове брошенную Хосоком фразу: «всего две категории людей вызывают у пангуна истовое презрение: слабаки и болваны.» Ни к одной из этих категорий Чимин не мог позволить себе относиться. Он сможет гораздо больше, если приложит усилия. Он сделает все, чтобы изменить свое положение. — Просто так не стану. Вскинувшись, он увидел, что губы чангуна сложились в усмешку, и он рассматривал юного мага с той степенью интереса, с которой изучают попавшую в паутину бабочку. Как она бьется, но с каждым движением лишь глубже застревает в ловушке. И все же… его ответ не был отказом. — Все, что угодно! — с готовностью воскликнул Чимин, сжав кулаки. Дождь заливал ему глаза и уши, отчего обзор то и дело затуманивался, но он упорно не отводил взгляда от задумавшегося Третьего Принца. После непродолжительного молчания тот все же решил: — Завтра. Приведешь его на рассвете, — кивнул он Ильхуну, — Договоримся. Мальчик подскочил на месте и схватил юношу за рукав. — Мы будем тренироваться вместе? — оживился он. Чангун ему не ответил, а закинул хвандо плашмя на плечо и двинулся прочь. Ликования, с которым Чимин уставился ему в спину, хватило бы, чтобы зимой обогреть целую деревню. Он обернулся к Ильхуну и ободренно повторил: — Завтра на рассвете.