На другом конце клинка

Чимин еле дотерпел, пока солнце, повинуясь негласному правилу, неторопливо сползло за холмы, погрузив Муголь в сумерки, а после, отдохнув, все также ленно принялось карабкаться обратно. Он не ждал рассвета так сильно даже самой темной ночью, одолеваемый кошмарами. В этот раз юному магу и вовсе ничего не снилось. Отчасти потому, что большую часть ночи он промаялся, перекатываясь с бока на бок и выискивая удобное положение. Снедаемый нетерпением, подскочил задолго до того, как первые лучи озарили небо. Волосы на голове свалялись в один большой колтун из-за постоянного копошения и беспокойных пальцев, то и дело зарывавшихся в них в приступы острого волнения. Но прическа беспокоила меньше всего. Он научится сражаться. Он сможет за себя постоять. Он покажет Проклятому Журавлю, что машет крыльями достаточно, чтобы из воробья стать фениксом. Эти мысли захлестывали с головой, заставляя сердце отбивать барабанную дробь — гулко и порывисто. Чимин не мог предвидеть, как пройдут занятия с чангуном и какую плату за них он потребует, но заранее был готов ко всему. Давно он не загорался желанием столь отчаянно. А ведь началось все с малого: демонов камень, который всего лишь нужно было сдвинуть с места. Такого ничтожного поражения Чимин не мог простить себе до сих пор. Усевшись на постели, юноша в нетерпении катал в кулаке каштаны и вглядывался в предрассветную темень — пора или еще рано? Он так ждал возвращения солнца, а оно словно нарочно не торопилось выходить. В годы жизни у дядюшки-янбана Чимина редко одолевали идеи столь навязчивые. Он мало хотел и мало к чему стремился. Родителей в живых не осталось, водился он лишь со слугами — не было средь них людей, которым необходимо было что-то доказывать. Для янбана он был мальчиком покладистым и наивным, для его дочерей — тщеславным лицедеем, для обитателей того ханока — юношей отзывчивым и скромным. Про него уже было известно все, что нужно. Таким он вошел и во дворец. А оставаться прежним уже не хотел. Незадолго до того, как гвардейцы насильно увезли его из Кёнсана, Чимин признался Тхану: — У меня все равно каждый раз душа леденеет, если я не могу дать людям то, в чем они нуждаются. Правда оставалась правдой, но вот в чем дело: придворный пангун от него ничего не хотел и не требовал. Да и чего ожидать? От деревенского мальчишки, для которого чудо уже то, что его когда-то обучили читать. Впервые снисходительность виделась Чимину не подспорьем, а порицанием. Когда подошло время, он поднялся и быстро привел себя в порядок. Кусок в горло не лез, но привычка пересилила, и юноша недолго постоял, задумчиво пережевывая каштаны, ощущая, как с каждым мгновением множится его решимость. Он научится сражаться. А когда Юнги об этом прознает, то наконец поймет, что обучение Чимина — не просто императорская прихоть, которой придется следовать. Даже больше — Юнги станет Чимином гордиться. Всенепременно. Собрав волосы так, чтобы не помешали в занятиях, он тщательно проверил свой внешний вид перед зеркалом, и скрепя сердце оставил в комнате тансо, расставался с которым очень нехотя. Не хватало еще по неосторожности лишиться отцовского инструмента. Ханок пангуна постепенно просыпался, наполняясь запахами и звуками. Прошмыгнув мимо кухни, Чимин обыденно раскланялся со смеющимися слугами, прихватил горячую мясную булочку и с удовольствием вдохнул аромат гибискусов, который расставляли по углам по приказу хозяина. Пересечь пару длинных утонувших в полумраке коридоров — и вот уже улица встретит утренней хрупкой прохладой. Юный маг как раз сворачивал к выходу, когда прямо перед ним выросла фигура, и он чуть ли не носом уткнулся в чью-то грудь. Ойкнув, он тут же отскочил. Слабый свет из окна упал на лицо человека, явив черные растрепанные волосы и длинный шрам. — Чимин? — Сонган Каса склонил голову на бок, окинув того заинтересованным взглядом. — Учитель? Он залился краской, осознав, с кем столкнулся в спешке. Встретить Журавля ранним утром вне покоев или мастерской — удивительное дело. Чимин невольно отступил еще дальше и, едва столкнувшись с учителем взглядом, отвел глаза. Отчасти оттого, что устыдился. Юнги все-таки не был осведомлен о его планах. Но большее смущение вызвал его вид: недавно проснувшийся пангун не спешил привести себя в порядок — накидка запахнута кое-как, сам босой, а волосы похожи на гнездо, пусть их и попытались безуспешно стянуть лентой. Он и раньше представал перед учеником в виде, не слишком соответствующем положению, но утро сделало встречу сонного Журавля чем-то… исключительным. — Куда это ты в такую рань? Еще и волосы заплел как раньше, — Юнги заинтересованно выгнул бровь. И правда. С недавних пор собирал тугую прическу юноша редко. Простой вопрос заставил его вспыхнуть и дернуться. Он рассчитывал улизнуть, не встретив учителя! Уже по возвращении Чимин мог бы придумать достойное оправдание или вовсе не говорить ничего в зависимости от степени интереса Журавля, но, когда его застали врасплох… Чимин растерянно оглянулся по сторонам, словно стены могли подсказать ответ. — Куда это я? И правда, куда это я, — пробормотал он, неловко проведя рукой по заплетенных в косу волосам, — В Ивовый Двор, конечно. У нас ведь нет планов на утро? Взглянув за спину Юнги, он малодушно понадеялся, что кто-то из слуг сейчас возникнет с неотложным делом, требующим присутствия хозяина во что бы то ни стало, и спасет его бедного ученика от необходимости объясняться. Коридор оставался немыслимо пуст. А Юнги занимал все пространство. — Могу придумать, — произнес он низким со сна голосом и усмехнулся. Несмотря на веселье, Сонган Каса разглядывал Чимина неотрывно и внимательно. Учитель что-то подозревает? Юноша терялся в догадках. — Не стоит!.. напрягаться, я имею в виду. Все хорошо. Чимин скоро вернется, — пролепетал он и тут же мысленно отвесил себе оплеуху. Болван! Ни один человек в здравом уме после столь сбивчивого ответа ему не поверит. А Сонган Каса далеко не дурак — вон как смотрит серьезно. Может, он всегда так спросонья смотрит? Чимин исключительно редко видел его в предрассветный час, чтобы знать. Он быстрым движением поправил ворот ханбока и прочистил горло. Осуждает? О чем-то догадывается? Думает, что… — Приходи на обед, хидэли. Твой непревзойденный учитель соскучился по хорошему чаю. Юный маг встрепенулся, недоверчиво округлив глаза. — Да, конечно, — кивнул он. Для достоверности аж трижды, — Чай так чай… всенепременно. Нужно было торопиться, чтобы не прогневить чангуна опозданием. Рассвет вот-вот прольется на землю, а до Ивового Двора идти не то чтобы близко. Сглотнув, юноша лихорадочно перебирал в голове способы проститься и умчаться прочь, чтобы не пришлось больше увиливать. Юнги молча следил за сменой эмоций на лице ученика, но следил вдумчиво, отчего отважившийся поднять глаза Чимин быстро залился краской. То, что он произнес после, можно списать на волнение и желание поскорей перевести внимание с себя на что-то еще. А можно ни на что не списывать и не пытаться оправдать. Возможно, Чимину просто захотелось сделать это. — Учитель, у тебя там… — он потянулся к плечу Юнги, на которое упала с волос небрежно повязанная лента. Тот тоже потянулся туда, столкнувшись пальцами с Чимином, который мгновенно отдернул руку. И все же, переборов смущение, предложил: — В общем, давай я… — он взял ленту, стянув ее с волос пангуна окончательно, — Завяжу так, чтобы больше не падало. Тебя все-таки люди увидят. — Вряд ли лохматая голова напугает их сильнее, чем моя репутация, — улыбнулся Проклятый Журавль, но не шелохнулся, когда Чимин приблизился и осторожно, избегая касаться открытых участков кожи, собрал волосы в аккуратный низкий хвост. Пальцы невесомо порхали вокруг лица, отводя от него прядки. Опустив взгляд, пангун молча наблюдал за тем, как расцветают румянцем щеки юноши. Время замедлилось, растянув мгновение много дольше, но вот уже Чимин обошел пангуна сзади, чтобы закрепить прическу лентой. Юнги отклонился немного назад, чтобы разница в росте не помешала ученику закончить. — Вот и все, — кивнул тот сам себе, чувствуя, как зачастило сердце, — Встретимся за обедом! Когда Сонган Каса обернулся, Чимин уже улепетывал прочь по коридору, пару раз споткнувшись о собственные ноги. Он медленно провел ладонью по шее и сжал пальцы, царапая кожу поверх белых линий мугунхвы. А после нахмурился и сложил руки на груди, провожая ученика взглядом, но ничего не сказал.

***

Люди любили видеть в Третьем Принце то, чего он не имел. Строго говоря, люди любили делать это в отношении любого немногословного человека, коли он обладал хоть сколько-то привлекательным лицом. Так, ему приписывали благородство в счет помощи окружающим, непреднамеренно запамятовав, что он ничего не делал бесплатно. Принимали отстраненность за мудрость, закрывая глаза на то, что он предпочитает отмолчаться вовсе не из попыток тщательно измыслить выдающиеся идеи. Его звали человеком чести, уступившим брату престол, упуская, что сделал это Чонгук из собственной выгоды. В основном эту сторону вопроса облюбовали придворные, трясущиеся над своими дочерями брачного возраста. Другая сторона также не пустовала. Звали его и отребьем, черным пятном на репутации императорской семьи. Звали трусом, упрямцем, безнравственным и распущенным выродком. Чонгук совершил неизмеримо много поступков, чтобы подтвердить и опровергнуть эти характеристики. Слов звучало много — в лицо и за спиной, но трогали они Третьего Принца равнозначно. Не трогали вовсе. Если кто и обладал правом его судить, то следил за принцем не из толпы, а с небес. Некоторые удивлялись нежеланию чангуна посещать молельни, но тот воздерживался, потому что знал: палочка-другая благовоний и смиренный взгляд помогут ему тем же, что и съеденная в Чхусок на удачу рисовая лепешка. Ничем. То же самое с людьми: поступай, как знаешь, все равно в чужих глазах все обретает такой окрас, какой им хочется узреть. Чонгук был не склонен к добродетели, тем более, добродетели, которая не влечет за собой вознаграждения. И все же, привычно поставив перед фактом ученика пангуна — «бесплатно не стану» — он уже знал, что плату потребует символическую. Не бесполезную, отнюдь. Но что он мог требовать от птенца, который пока ходить ровно не в силах? Тем более, одно неверное движение в его сторону, и разъяренный папа-журавль откусит за чадо голову. Накануне Чонгук стал свидетелем того, как слуги в доме пангуна подшучивали над юным магом, подглядев, как тот круги наматывал вокруг какого-то камня. И больше не было в доме этих слуг. Только безмятежно пускающий круги дыма Юнги. Чангун смотрел на мальчика из Кёнсана, у которого то и дело при ходьбе каштаны вываливались из карманов, то равнодушно, то снисходительно. Но он не мог отрицать, что с его появлением Ильхун стал прилежней и заинтересовался чем-то, кроме беспорядочного махания мечом. Не то чтобы перемены наметились радикальные, но застать младшего разгуливающим по Ивовому Двору и декламирующим каса Чон Чхоля было в новинку. Пожалуй, этого уже достаточно в уплату за помощь Третьего Принца. Утром следующего дня, прежде чем отправиться на тренировочную площадку, Чонгук не удержался и поднялся на террасу. Ночью навестить Тэхена он не решился — тот вернулся с города взмыленный, с покрасневшими глазами, долго отмокал в купели, прежде чем запереться и наказать слугам держаться от своих дверей подальше. Не так много вещей способно заставить хугуна отгородиться даже от своего принца, поэтому Чонгук благоразумно не стал его тревожить. Решил только проведать утром, прежде чем погрязнет в заботах на целый день. Чангун надеялся застать Тэхена спящим, пусть и знал, что тот имел привычку подниматься ни свет ни заря и наблюдать, как ночная темень медленно и неохотно отпускает холмы Муголь, а цветы раскрываются навстречу солнцу. Тэхен не спал. Его прямая спина чернела на фоне рассвета как в ореоле, он смотрел вперед, опираясь руками о резные перила террасы. Босой и обнаженный по пояс, спину прикрывали лишь черные ленты волос. Первое, что сделал Чонгук, приблизившись — накрыл рукой небольшой кровоподтек над кромкой паджи. Хугун вздрогнул от прикосновения, хотя своего появления принц не скрывал. Задумался. Он передернул плечами и повернул голову, встречаясь с гостем взглядом. Ладонь Чонгука осталась на месте, обжигая прикосновением. — Доброе утро, — произнес Тэхен и не отвернулся. Взгляд его сделался задумчивым, как будто он хотел продолжить, но забыл, что слова необходимо произнести вслух, а не прокручивать мысленно. Он приоткрыл губы, но больше ничего не сказал. Взглядом ученого Чонгук проследил за сменой эмоций на его лице и наклонился, умостив подбородок на голом плече хугуна. — На кухне варят суп с лотосом и кёндан, — отойди на пару шагов, и слов чангуна уже будет не разобрать стороннему уху — он бормотал их, губами уткнувшись в чужую шею. — Много? — улыбка тронула лицо Тэхена, подсветив усталые глаза. Кёндан на завтрак гарантировал приподнятое расположение духа тайно влюбленному в сладости хугуну. — Сколько пожелаешь. Пальцы принца нашли ладонь Тэхена, покоящуюся на ограждении, и сжали. Тот вновь замолчал, но напряжение медленно оставляло его — спина расслабилась, и он позволил себе облокотиться на замершего Чонгука. Теперь тот стоял, окутав мужчину собой. — Смурной, — заметил Чонгук, — Кто разозлил? Бедный «кто». Стоит имени оказаться озвученным, и в следующий раз его произнесут уже при погребении. Тэхен вновь повел плечом, словно отмахнувшись. — Не бери в голову. Вот и нет. Третий Принц уже привык к этому — отзываться на все, что его касается. Тэхен проводил глазами сорвавшийся с клена алый лист и вдруг ахнул — зубы чангуна легко, но ощутимо сжались на шее, где примостился еще один след вчерашней схватки. — Прогони из дома — засяду на крыше, — голос Чонгука сделался ниже, отнявшись от места укуса, он коснулся его губами и прикрыл глаза, — Помогаешь мне, а себе помочь не даешь. Хугун нахмурился, усмиряя пустившееся вскачь сердце. Он стремительно покраснел и забыл, что хотел произнести. Заполнив паузу откашливанием, он судорожно сжал пальцы на ограждении и отрывисто бросил: — С чего, по-твоему, мне нужно помогать? Возвращайся к оружию, оно заждалось тебя на полигоне. Тэхен знал, что Чонгук предпочтет его любому оружию и любой битве — всему его предпочтет, — но ершился, перерабатывая порыв вступить в спор. Некоторых людей слишком часто пронзали ножами, чтобы они мгновенно приняли предложенный кем-то цветок. Чангун вновь поцеловал его в шею, безоговорочно принимая колкость. — Следы, — ответил он, — И молчание. Обычно говоришь и говоришь — не остановить, а со вчера только смотришь затравленно. Тэхена передернуло, он предпринял попытку отстраниться, но рука поперек груди прижала обратно, вторая стиснула ладонь. В сказанном не было укора, но в расстроенных чувствах он поджал губы и все равно принялся обороняться: — Слово было дано людям, чтобы его использовать. С груди рука неторопливо заскользила выше, и вслед за ее движением дыхание хугуна участилось и стало прерывистым. Когда пальцы прошлись по горлу, Тэхена бросило в жар, но он покорно запрокинул голову, глядя на Чонгука из-под ресниц. — Используй, — тихо произнес тот, — Не люблю твое затишье, оно сулит бурю. Тогда их губы столкнулись, но столкнулись мягко, без принуждения и напора. Стеснение в груди от поцелуя вытеснило из головы все мысли, свободной рукой Тэхен машинально схватился за волосы Чонгука на затылке, встрепал хвост, сжал и сильно потянул. Хватка на его теле усилилась, Чонгук прижал его теснее, все еще сжимая руку на шее и направляя. Даже против воли Тэхен затрепетал, раскрывая губы навстречу, подался всем телом назад, прижавшись спиной к груди принца, и этого было и мало, и слишком много, и лихорадочно жарко, и отрезвляюще. Не существовало никакого нападения, Императрицы, не существовало волнений и ярости, и желания убивать, и раскаяния, и страха. Поцелуи Чонгука, их переплетенные пальцы. Жар тела и истовое томление. Мироздание сузилось до размеров чужих касаний. Понятие морали и нравственности, присущее императорскому двору, было далеко от постулатов, выведенных их близостью. Разум Тэхена, изгаженный, но незамутненный, оставался зеркалом, а поверхность зеркала будет чиста, покуда на нее не осядет пыль чужих суждений. Горечи нет. Есть горячка. Тяжесть на сердце отступала под тяжестью знакомых рук. Пока при дворе по углам шептались о том, как стремительно принц и его наставник пали с небес да в отхожую яму, они упивались падением. Тэхен отстранился, едва не застонав от разочарования, не удержался и притянул чангуна к себе снова. А после все же сказал, отводя глаза: — Твое вмешательство мне не нужно. Но будь, пожалуйста, рядом. Не было необходимости поднимать голову и смотреть, как воспримут эти слова. Хугун ощущал ответ каждым кусочком своего тела, крепко прижатого к груди принца. Чонгук поцеловал его в щеку, закрыв глаза. Он молчал. Но Тэхен все чувствовал. «Не обязательно справляться со своими демонами одному. Я всегда буду рядом, чтобы встать на твою защиту.»

***

Примчавшись на тренировочную площадку вовремя, — быть может, даже немного загодя, — Чимин донельзя поразился тому, что застал. А именно, тому, чего не застал. Чангун прибыл с опозданием, когда предрассветные сумерки истаяли, а первые золотые лучи сделали его кожу цветом как жженый сахар — золотистой и переливчатой. Недавние дожди исчерпали себя, а духота еще не успела вступить в свои права — утро дышало свежестью и ароматами многоцветья. Ильхун тоже пришел пораньше, выглядел очаровательно сонным, но сонливость его испарилась, стоило появиться чангуну. Мальчик подскочил, мгновенно позабыв улитку, которую увлеченно кормил травой. — Хён! — воскликнул приветственно. На плече неторопливо подошедшего Третьего Принца примостились два средних боккэна. Несмотря на ставшую привычной сдержанность, Чимин отметил, каким довольным тот выглядел: уголки губ чангуна то и дело приподнимались, выдавая сдерживаемую улыбку, и он даже не обращал внимания на хвост, который всегда собирал высоко и туго. Этим утром растрепанностью его прическа могла посоревноваться лишь с Сонган Каса. Приблизившись, он передал каждому из них по мечу: от резкой подачи Чимин пошатнулся. — Добудешь мне амулет, — произнес Чонгук без обиняков, глядя прямо на юношу, — У пангуна или где еще — без разницы. — П-понял, — кивнул тот, скрыв удивление за откашливанием, — А какой? — Бай-багур. — Может ли Чимин узнать… — Нет. Юный маг кивнул снова, упершись глазами в землю, и закусил губу. Зачем Третьему Принцу амулет, изобретенный монахами, чтобы отгородиться от пагубных устремлений? О бай-багуре он читал в одной из выданных учителем книг — как и о многих других амулетах. Зачастую он, если доводилось побывать в мастерской пангуна, подолгу зависал, изучая развешанные тут и там талисманы. Теперь он знал, что привычные простому люду безделушки были практически бесполезны и редко по-настоящему служили своим целям. Видимые амулеты, начертанные на ткани, дереве или золоте, лишь тогда обретали силу, когда к их созданию прилагал руку человек, обладавший достаточным уровнем магического ремесла. Сделанные когда-то самим Чимином амулеты, которые он дарил жителям деревни, если и имели какое-то воздействие, то вряд ли заметное. Бай-багур создавали в форме монет, которые обычно прикрепляли к сережке — чем ближе к сосредоточию мыслей, тем лучше. Во время войны им усмиряли магов, которые не могли совладать с тягой к зверствам. Его же использовали, лишь самую малость наделив магией, для исцеления от бессонницы. «Может, он просто плохо спит? — робко предположил Чимин. — Или часто злится.» Но вслух ничего не спрашивал. Подумать над тем, где достать бай-багур, ему предстояло позже. — Чимин все раздобудет, — поднял он голову. Губы Чонгука тронула тень улыбки, и этого хватило, чтобы цепкие когти опаски медленно разжались у юноши в груди. Что-что, а улыбка у чангуна была располагающей. Возможно оттого, что встречалась редко. Они прошли на тренировочную площадку, по которой повсюду были расставлены соломенные чучела для отработки ударов мечом. Периодически в пределах полигона появлялись гвардейцы, привыкшие упражняться пораньше, и их любопытные взгляды Чимин чувствовал за версту. Он мысленно благодарил строгость, с которой чангун обращался с людьми — она не позволяла воинам задерживать на них внимание дольше, чем того требовали приличия. Чонгук поднял лежавший неподалеку шест и легко ткнул Чимина в бок, заставив нервно ойкнуть. — Туда, — указал тот место, где юноше надлежало встать. Они находились в свободном от чучел пространстве, где несколько человек могли стоять друг от друга на расстоянии нескольких чи. Ильхуну он тоже указал на место неподалеку. После чангун отошел и занял наблюдательную позицию, уперев шест в землю. Ткань его накидки в лучах рассветного солнца струилась алой рекой. — Ну что, хён! — воскликнул Ильхун, рубанув боккэном воздух. Как ему удавалось столь проворно обращаться с тяжелой деревянной палкой, от которой у Чимина задрожали руки, оставалось загадкой, — Сейчас я буду тебя лупить. В противовес угрозам, озорство и смех плясали в его черных глазах, мальчик аж подпрыгивал на месте от нетерпения. Чимин нахмурился. — Господин, нам что… — кашлянул он, — Сражаться нужно? Не странно ли… В его сторону ткнулся конец шеста, который чангун подкинул в воздух. — Неопытный юнец, — констатировал он и указал на Ильхуна, — Ребенок. Справедливый бой. Ильхун тотчас завопил о том, что перестал быть ребенком, когда убил на охоте первого кролика. «Ребенком» обзывать его имел право разве что старший брат, который оставался слеп к проявлениям мужества. Тогда же Чонгук приблизился и рывком заставил Чимина выпрямиться и поставить руки с зажатым боккэном в правильное положение. Напрямую он касался юноши мало — орудовал в основном конец шеста, которым Чимин получил по локтям и коленям, когда его конечности подталкивали к правильным позициям. — Учебный поединок — посмотрю, на что способен, — пояснил Третий Принц, — Возьми оружие как мужчина и атакуй. Ильхун, только защита. Начали, — с этими словами он вновь вернулся к краю площадки. В горле резко пересохло. Это шло в разрез с представлениями Чимина о первой тренировке. Он тяжело сглотнул и не двинулся с места. — Мне ударить Ильхуна? — В чем проблема? — чангун поджал губы и скрестил руки на могучей груди. Чимин замялся, вынудив Чонгука хмуро добавить: — Зачем учиться пришел? Деревянный меч в руках юноши выглядел инородно. Он растерянно оглядел оружие, будто видел впервые. Зачем пришел? — Хочу научиться сражаться. Одновременно с тем, как он произносил ответ, в мыслях прояснилось: наивные суждения Чимина о том, как он станет сильнее и докажет всему миру, что чего-то да стоит, благополучно опускали ту часть, где ему нужно на кого-то нападать. Единственный раз в своей жизни он ввязался в потасовку — и закончилась она тем, что его связали, закинули в повозку и привезли в Муголь. Ему вспомнился день отбора — тогда он кружил по Залу Трех Императоров, до ужаса испугавшись воина с мечом, готового зарубить его по первому приказу правителя. Сейчас сердце юноши обмерло также, как в тот злополучный день. Кровь застучала в ушах. Оглянувшись и заметив, каким взглядом на него смотрит чангун, Чимин мгновенно стушевался и устыдился своих сомнений. — Что есть сражение? — негромко спросил Чонгук. Новый вопрос оказался неожиданным. Растерянно оглянувшись по сторонам, Чимин пожал плечами: — Схватка? Бой… — Разумеется, — невозмутимо кивнул чангун, — Как биться, не вскинув меча? И, не дожидаясь, пока собеседник опомнится и найдется с ответом, он приказал: — Ильхун, нападай. Того и упрашивать не пришлось. С боевым кличем мальчишка ринулся вперед, взметнув ногами пыль. Всякая решимость Чимина улетучилась, когда ушей достиг этот самозабвенный крик, с которым Ильхун атаковал. Повинуясь инстинктам, юноша отскочил и чуть не споткнулся о собственные ноги. Противник бросился вслед, рубанул боккэном по воздуху прямо перед носом, вынудив резко отклониться назад, пошатнуться и рухнуть на землю. Не затыкая рта, Ильхун весело завопил и метнулся вперед. За мгновение до того, как меч вонзился в песок на месте его головы, Чимин успел откатиться в сторону. Вскоре побледневшего юношу пробил холодный пот, хотя Ильхун гонял его по площадке столь интенсивно, что ветер свистел в ушах. Чимин подскакивал, увиливал и падал вновь, уворачивался, беспорядочно размахивал боккэном, если успевал поднять, а внутри у него все натянулось как струна и дребезжало, дребезжало. Целиком сконцентрированный на том, чтобы не попасть под удар, он даже не заметил, как за чангуном собралась маленькая толпа зевак, привлеченная зрелищем. Чонгук на мгновение оторвался от наблюдения за схваткой и подарил подчиненным весьма красноречивый взгляд — площадка вновь опустела. В конце концов Чимин выбился из сил так, что очередная подсечка Ильхуна сбила его с ног. Он рухнул в пыль, перекатился на живот, чтобы встать, но тупой конец меча уткнулся точно меж лопаток. — Есть! — Ильхун вскинул в воздух кулак с торжествующим криком. Чимин почувствовал, как безысходность придавила конечности к земле. Он не мог одолеть даже взбалмошного ребенка, который сквозь пальцы следил за механикой действий и больше забавлялся, чем атаковал. С чего он вообще решил, что это дастся ему так просто? Воины с раннего детства обучались основам ведения боя, закалялись и тренировали свое тело, подготавливая его к нагрузкам. На что надеялся он, не взваливавший на свои плечи ничего тяжелее мешка риса и груза высоких ожиданий? Когда боккэн перестал давить на спину, юный маг медленно перевернулся и остался лежать, дыхание с шумом вырывалось у него из груди. Запачканное лицо раскраснелось, пыльные волосы растрепались и лезли в рот и нос, а одежда и вовсе пришла в негодность. Каким же позорищем он выглядел со стороны… Опустевший взгляд Чимина невольно уперся в небо. Он прищурился: солнце взошло совсем высоко, и пусть ему еще далеко было до зенита, слепило оно исправно. Небо нависло над полигоном величественным синим куполом, а если вглядеться внимательно в перья облаков, то зрение выхватывало очертания примостившихся там небожителей. Конечно, на самом деле никто не прятался в облаках — по крайней мере, увидеть их самостоятельно было невозможно, но Чимин засмотрелся, обомлевший от красоты. Когда чангун заметил, что юноша не спешит вставать, он приблизился и услышал: — Теперь Ли Бо понять совсем не трудно. Он утонул, ловя в воде луну. — Чон Чхоль, — гордо констатировал Ильхун, услышав знакомые строки. Могучая тень нависла над Чимином, и тот сразу опомнился. Разлегся! Нашел место. Но Чонгук смотрел на него без упрека. Он подал юноше руку и помог подняться. — Не меч твое оружие, а слово. Попытавшись отряхнуться, юный маг вскоре бросил эту затею: одежда оказалась безнадежно запятнана грязью, ведь покатался по земле он на славу. Позволив себе неловкую улыбку, он произнес: — Кажется, в руках Чимина ничто не оружие. Все игрушки какие-то. Ильхун засмеялся и ткнул его кулаком в бок — «ну, хён!», а вот выражение лица чангуна осталось прежним. Задумчиво покрутив в руках шест, он развернулся и повлек их за собой, сообщив на ходу: — Сложи боккэн на скамью, — проследив за тем, как Чимин выполнил приказ, принц смерил его внимательным взглядом, от которого тот сжался, и кивнул, мол, за мной, — Не хочешь сражаться. Вижу, не хочешь. Ноги юноши приросли к месту, он остановился, глядя невозмутимому чангуну вслед. Тот, заметив, что за ним не следуют, скрипнул зубами и прикрикнул, чтобы поторапливались. Ильхун вприпрыжку бросился за старшим, Чимин же пошел дальше, сделав несколько медленных вдохов и еле передвигая ноги. Не стоило приходить. И просить ни о чем не стоило. Он поневоле стиснул кулаки до саднящего жжения в середине ладони, горящим взглядом уперся в землю, алея щеками и шеей. Грудь стиснуло так, что дышалось с трудом. Странное дело — столь решительно воспрять духом, уцепившись за идею, и столь стремительно рухнуть обратно в пучину ничтожности. По крайней мере, чангун был с ним честен — уже за это он заслуживал благодарности. Ильхун увивался подле него и восторженно что-то рассказывал, скорее всего упиваясь победой в поединке. Чимин поддакивал невпопад и рассеянно кивал, уставившись себе под ноги. Чонгук приметил перемену в его настроении и услышал подавленность в молчании. Он привел их к краю площадки, где на стену были прибиты доски с разметками. — Хватит кривиться, — сказал чангун подошедшему юноше, — Не убеждай себя в том, чего нет. На, — и протянул ему небольшой блестящий кинжал. Обомлев, юный маг только и мог, что взирать на старшего широко распахнутыми глазами. Мысли его считывались с лица столь легко, что Чонгук запросто определил, какими словами тот безмолвно себя бранил. — Не бесполезный, а неумелый, — понизил чангун голос, сжав руку Чимина так, чтобы тот как следует обхватил пальцами кинжал, — Меч — сложнее в управлении, тяжелее. Кинжал — проворство и легкость. Сам он взял в руки идентичное оружие и обернулся к стене. Отточенным движением от груди чангун замахнулся и отправил кинжал в полет. Тот со свистом рассек воздух и вонзился ровно в одну из отметок, высеченных на дереве. — Не скоро, но научишься также. Запомни: прыгать выше головы — набивать себе шишки, — обернулся он к Чимину, опустив руки, — Начнем с малого. И только теперь, спустя мгновения отчаяния, стыда и бессилия, юный маг приступил к своей первой тренировке.

***

Пение птиц казалось столь навязчивым, что заглушало любые мысли. Да и какие мысли — все, о чем Чимин мог думать, — мечтать, — это рухнуть наземь и не подниматься, пока способность контролировать конечности не вернется. Выдохся он настолько, что собственные волосы словно решили поддержать общее настроение и делали вид, что тоже болезненно ныли. Могли ли волосы болеть?.. ни на какие связные мысли юноша больше не был способен. Тяжело дыша и крепко хватаясь за все подряд, будь то ограждения, деревья или стены, он медленно притащил тело к ханоку пангуна, превозмогая желание не двигаться больше никогда в жизни. О чем он думал, попросив Третьего Принца о помощи? Этого мужчину по праву можно было причислить к величайшим угнетателям людского рода, на свою голову попавшего под его командование. Так Чимин думал в моменты, когда особенно интенсивно дрожали коленки. В остальное время он, изможденный, грязный, выбившийся из сил, чувствовал упоительную, солнечную радость, распирающую тяжело вздымающуюся грудь. Чангун обрек их с Ильхуном на долгий выматывающий бег по полигону — подготовить тело и посмотреть на выносливость. Вот уж где Чимин проверил себя на прочность. Она оказалась не велика. По завершении первого этапа, глядя на сохранявшего бойкость Ильхуна, — запыхавшегося, разгоряченного, но вполне довольного, — Чимин уже мечтал рухнуть лицом в землю и не двигаться ближайшую седмицу. И тогда начались упражнения. То, с чего приступали к освоению азов военного мастерства в гвардии чангуна — упражнения на поиск баланса. Услышав данную формулировку, юный маг предположил, что первым делом они научатся держать равновесие, стоя в неудобных позициях… и взвыл, когда попробовал первые приемы, нацеленные на разработку крепости ног. Утро протекло в неспешной агонии. Ильхун был весел и бодр до самого конца, восторженно ловил каждое слово Третьего Принца и беспрекословно выполнял любые указания. Лишь благодаря его присутствию Чимин заставил себя запихнуть куда подальше любые жалобы и стерпеть все молча. Поэтому он терпел, делал, молился. Потом падал, вставал, снова падал, снова вставал, по-прежнему молился. Чутье подсказывало, что никакие жалобы приняты на рассмотрение не будут. И все же, закончив, сквозь толщу бескрайней усталости он ощутил, какой поразительно сладостной истомой налилось тело. Она вытеснила все мысли, взяла усталость под локоть и руководила им, подстегивая по пути домой. Юноша напрочь позабыл, кто он, где и зачем находится, что собирался делать в обед… вернувшись в ханок, он добрался до покоев и распростерся ничком на постели. Всего пара целебных мгновений спокойствия, никаких движений, крупица отдыха, которую он заслужил… а после Чимин поднимется, тщательно отмоет себя от пережитого и спустится на обед. …Его разбудило деликатное покашливание. Юноша подскочил, бешено озираясь не успевшими проморгаться глазами, и тотчас взвыл от пронзившей тело ломоты. Такая тупая и всеобъемлющая, боль проникла в каждую мышцу и ласково огладила нутро. Особенно досталось ногам и пояснице, за которые Чимин машинально схватился, растерянно оглядывая беспорядок, в который превратилась одежда и постель. — Тяжелое утро? — вкрадчиво поинтересовался голос, тут же напомнив причину, по которой Чимин проснулся. Чужое присутствие. Крепко стиснув пальцы на ткани паджи, он дергано обернулся. Внутри все обмерло, хотя прямой угрозы со стороны очутившегося рядом Юнги не последовало. Тот стоял, пытливо изучая ученика взглядом, со сложенными на груди руками и нечитаемым выражением на лице. — Чимин опоздал на обед? — пролепетал тот, приказав себе собраться с мыслями и трезво оценить ситуацию. В комнате было сумрачно. Вернувшись с тренировки, он определенно застал яркие солнечные лучи, вычертившие полосы на полу сквозь узорчатые решетки на окнах. Если он спал так долго… почему он вообще спал? Юный маг еле сдержался от того, чтобы хорошенько приложиться ладонью ко лбу… или лбом к стене — варианты вальсировали в его мыслях с ураганной скоростью и все отличались особой жестокостью. — И ужин, хидэли, — кивнул Журавль, не разрывая зрительного контакта. Чимин поежился, вынужденно отведя глаза первым, — Что с тобой приключилось? Тот не сразу нашелся с ответом. Что станет, если поведать учителю о своих планах раньше времени? Пангун мог и вовсе наказать за подобное своеволие, он вполне был в праве сделать это — Сонган Каса и никто иной устанавливал порядок обучения юного мага. Слабость в мышцах показалась Чимину вызванной больше тревогой, чем утренними истязаниями. Он кусал губы, ощутив внезапную сухость во рту, пока раздумывал над ответом. — Перетрудился, — уклончиво признался юноша, — Мы с Ильхуном вроде как… ну, упражнялись. Болван, самый настоящий болван! Ему бы вовсе не пришлось увиливать и стыдиться, не усни Чимин позорно прямо в перепачканной пылью одежде. Сон сморил его настолько внезапно, что даже отдохнувшее тело не могло компенсировать последствий. Может, сослаться на плохое самочувствие? Доселе Чимин ни разу ни на что не жаловался пангуну, мог ли тот поверить его сбивчивому признанию и простить оплошность? Сердце подскочило к горлу, колотясь так бешено, что грозило ему навредить. Приготовившись оправдываться, Чимин набрал в грудь побольше воздуха и сжал кулаки. Как вдруг прохладные пальцы схватили юношу за подбородок, и Проклятый Журавль повернул его голову, вынудив посмотреть в глаза. — Зачем? — Юнги понизил голос и прищурился. Чимин ожидал продолжения расспросов, но тот молча вглядывался в его растерянное лицо. Он был так близко, что оказалось под силу разглядеть каждую белесую частичку на розовой полосе шрама пангуна. Совсем некстати черные глаза Сонган Каса напомнили Чимину разбитый жемчуг. Блестящие круглые жемчужины, ставшие колючим безрадостным крошевом. Это сравнение вовсе не придало уверенности, скорее наоборот — внутренне он еще больше съежился. Если бы тело не оказалось парализовано внезапным касанием, он бы принялся неловко тереть шею — местечко пониже затылка докучливо зудело, отвлекая внимание. Зачем? Этот вопрос преследовал Чимина даже во сне. Доказать, что занимает свое место не на птичьих правах. В доме янбана говорили — в урожайный год нищий еще более жалок. Этим нищим юноша видел себя, окруженный выдающимися людьми, ничем не заслуживший их покровительства. Молчание затянулось, не выдержав напряжения, внезапно свалившегося на него, Чимин тяжело сглотнул и осторожно подался назад. Юнги хмыкнул, отпуская, и не стал дожидаться внятного ответа. — Для тебя уже подготовили купальню. Приводи себя в порядок и спускайся на чай. — Ты злишься? Вопрос нагнал Журавля уже в дверях, и он обернулся, послав Чимину один-единственный продолжительный взгляд. — Пока не решил. Тогда он вышел, оставляя юношу наедине с пустившимся вскачь сердцем.