На другом конце клинка

В другом мире, Если ты станешь маленькой, красивой птицей — Я бы хотел стать пышным деревом. Облетев весь мир, На мои ветви, пусть ненадолго, Ты бы смог опустить свои усталые крылья и отдохнуть. Таким деревом я бы хотел стать. ©

Человек из легенд. Легендарный человек? Страшная сказка гласит: он подверг мир магов серьезной угрозе и не сожалел. Если поставить его сердце на весы, сколь тяжелым оно окажется? Пламя костра постепенно сошло на нет, оставив после себя горку тлеющих углей, пока Чимин, зачарованный рассказом, слушал отстраненный голос учителя. Тот изредка ворошил костер палкой и почти не смотрел в его сторону. Чимин намеренно отвел взгляд, когда в уголках глаз пангуна блеснули злые слезы, и у него самого сдавило горло. Наблюдать за эмоциями, сменявшимися на лице Проклятого Журавля оказалось… мучительно. Он не скрывал их. Он кривился, и хмурился, и мрачнел. Пару раз он горько смеялся, закрыв лицо рукой, и в такие моменты юноше неистово хотелось перенестись как можно дальше отсюда, потому что скорбь пангуна казалась почти осязаемой — тяготящей, грузной, пронзительной. Даже предполагая, что за плечами Сонган Каса лежал длинный и трудный путь, Чимин не ожидал услышать то, что услышал. Его смешливый, самодовольный учитель, который открыл перед юным магом целый мир, который направлял и обучал, когда-то был гоним, когда-то любил, когда-то обретал и терял. Когда-то мечтал. Терпел боль и пытался покончить с собой. Прикрыв рот рукой и глядя на него во все глаза, Чимин внезапно подумал с облегчением: какое счастье, что у него не вышло. Какой ужас, что он был вынужден на это пойти. — Вот в чем секрет бессмертия придворного пангуна, — он отнял руки от лица и впился ногтями в ладони так, чтобы мимолетная боль отрезвила, — Проклятье держит тебя на земле и не дает уйти… Но ведь когда-то это закончится? Взгляд, обращенный в его сторону, был смиренный. Взгляд человека, покорившегося судьбе. — Я мечтал, очень долго мечтал, танним, чтобы это закончилось. А теперь, пожалуй, только боюсь. И правда… тотчас подумалось, что за прошедшие годы Журавль наверняка успел привыкнуть к своему положению, найти применение тому, что было ему даровано. Продолжал ли он ждать своего человека или бросил эту затею? Если прошло столько лет, а их встреча так и не состоялось, вдруг боги переменили решение? Наказание Юнги могло длиться веками, могло никогда не закончиться. Демон, словно насмехаясь, заклеймил его мугунхвой «чистое сердце». Оно таковым не было. Оно должно было таковым стать. Его искупление… что включало его искупление? — Как они оставили тебя бродить по земле со столь чудовищной силой? Ты ведь совсем ее не контролировал. Сказки, рассказанные о Хозяине Огненного Меча в детстве, обернулись Чимину кошмарами поныне. Лицезрев наяву колоссальную мощь утонувшего во тьме рассудка юноше вряд ли хватило бы горсти сырых каштанов для успокоения. Никакая магия не спасала от видений — голодных языков пламени, что жадно облизывают деревья, дома, людей и поглощают их. Эфемерный запах гари и паленой плоти свербел в носу. Сделалось жарко, пусть костер давно не источал былого тепла. Чтобы немного привести себя в чувство, он отвернулся ко входу в пещеру, где за темно-зеленым пологом шуршал неуемный ливень. — Есть под горой Обисан демон, который давным-давно отринул свою темную сущность. Он не чинит людям зла, да и волнуют его одни лишь… — Кошки, — осенило догадкой. Тихий смешок донесся до Чимина, но он не смог обернуться и взглянуть на учителя, лишь крепче сжал кулаки. — Верно. Только существо древнее как сам мир, не понаслышке знакомое с разрушительной силой демонической энергии могло держать меня в узде. Он заточил меня под горой ровно на пять лет, где глаз не достигал дневной свет, а ушей — звуки жизни. Были только я, демон, и сила, обратившаяся проклятьем. Он научил меня усмирять ее, чтобы больше никогда она не взяла верх над разумом. Вспомнилось, как когда-то, словно в прошлой жизни, Юнги рассказывал любопытному ученику о собственном учителе. Вскользь и с насмешкой, не раскрывая деталей. Детали обескураживали. Чимин живо представил устрашающую и величественную гору, и скрывающуюся в ее недрах тьму. Провести пять лет в полной изоляции от мира, чтобы больше не причинить ему вреда. Учиться жить заново после того, как пал замертво для всех. — И что было после, когда ты освободился? Юнги неясно передернул плечами, словно обнаружил под кожей занозу, и слегка поморщился. Невольно обратив внимание на исказившийся шрам, Чимин сглотнул: подлинная история его появления тяжелым камнем осела на сердце. — Война, — только и процедил Журавль. Верно… прикинув в уме, сколько минуло лет, Чимин понял, что тот не врал. Пребывая в заточении под горой Обисан, Юнги не застал ее начала, но столкнулся с чудовищными последствиями буйства, которому подверглась земля. Началось все с малого: с приходом нового Императора магов в Тэсо начали притеснять, и они взбунтовались пуще прежнего. Дворец осаждали, деревни захватывали, и управы на них поначалу и не было. А после — всех истребили, до кого добрались. Маги бежали в ужасе, ведь под императорским приказом гвардия уничтожала каждого, кто владел даром. Горели города и исчезали в небытие люди. До сих пор в Тэсо не отыскать ни единого альянса — одни останки былого величия. Те, кто выжили, предпочли навсегда уйти в тень и жить, скрываясь. — Ты участвовал в ней? Был на их стороне? — Не обманывайся тем образом, который видишь во мне сейчас, танним. Я не всегда был милосерден, — Сонган Каса посмотрел юноше прямо в глаза, и тот не смог отвести взгляда — настолько внезапно его приковало к месту, — Я испытывал радость, когда видел среди обреченных знакомые лица. Поборов оторопь, Чимин не разорвал зрительного контакта и взволнованно спросил: — А что же семья? Как они это пережили? — Они не пережили. Первым делом я отправился к ним, хотел помочь бежать прежде, чем огонь войны добрался до нашего дома. Но дома уже не было. И с тем, как были произнесены эти слова, Чимин осознал: вот тогда Юнги по-настоящему все потерял. Он представил ослабшего, впервые дорвавшегося до света мальчишку, что повзрослел слишком рано, что натворил бед и не знал, как ему дальше жить. Представил, как он спешит, чтобы наконец увидеть семью — спустя долгие годы разлуки. Как замирает истуканом перед почерневшим остовом когда-то дорогого ханока. Вокруг — тишина поистине мертвая. И ни единой души. Вот тот момент, когда у Проклятого Журавля никого не осталось. Ни отца, который бы бранил его за побег. Ни матери, в объятьях которой он бы выплакал свое горе. Ни братьев с сестрами, которых наверняка уже давно за все простил. Никого, кто ждал бы его возвращения. Вот теперь ему точно нигде уже не было места. — Предвосхищая вопрос, — вырвал из водоворота мыслей голос пангуна, — Я плохо помню те годы. Магов я ненавидел, но простой народ не был виноват в том, что пламя междоусобиц охватило страну. Им я помогал. Если позволяли. Так и жил… вроде бы долго. Правда слишком плохо помню. — Ты искал Хидэли? — с замиранием сердца спросил Чимин. — Я искал. Но его нигде не было. Боги жестоки, если посылают людям любовь. Такую любовь, что хорошо не заканчивается. Кошмары мучали Чимина годами, Юнги — десятилетиями. Сколько раз он засыпал и грезил знакомыми руками, не имея возможности их коснуться? Сколько раз просыпался, безрезультатно силясь удержать остатки сна? Сколько раз мечтал не проснуться? Помолчав и пошарив палкой в углях, отчего по лицу пробежала тень, Сонган Каса добавил: — Я и не верил уже, что он где-то есть. Годы шли, а я не встречал никого похожего. Силы во мне отныне было немеряно, но она оказалась мне чуждой и вовсе ненужной. Чтобы хоть где-то ее применить, отправился во дворец. И вот я здесь. Ты ведь хотел знать, как становятся придворными магами? Главное, не используй меня как пример, — невесело усмехнулся он. Почувствовав, что Журавль намеренно ушел от темы, юноша напрягся. Поразмышлял, стоит ли копать еще глубже, когда ему уже доверили больше, чем кому бы то ни было. Мин Юнги, придворный пангун. Проклятый Журавль, так и не взмывший к солнцу. Он открывался Чимину в новом свете. Он всего лишь мальчик, не оправдавший надежд семьи. Юноша, не сумевший сладить со сверстниками. Мужчина, прошедший огонь войны. Старик, потерявший смысл жить в годы далекой юности. Чимин знал: учитель не примет его жалости, но ее и не было. Чувство, охватившее его нутро, билось и неистовствовало, и оказалось тоской. Огромной, звериной, пронзительной тоской, от которой хотелось взвыть. Тоска по человеку, которым Юнги мог стать, выбери он другой путь. Тоска по счастью, которое было ему уготовано, но так и не настигло. Тоска по любви, которая ускользнула из пальцев, ожесточив сердце. Нечто отдаленно напомнившее рыдания сдавило горло, но он ничем себя не выдал, даже не дернулся. — Спасибо, что доверил мне свою историю, Юнги, — произнес совсем тихо, комкая в пальцах подол одежды, — Ты раньше никому об этом не говорил? «Старый журавль очень устал нести этот груз один.» Если я способен помочь тебе, что мне сделать? — Нет. Иногда казалось, что я снова схожу с ума, но на этот раз просто потому, что постоянно обращаюсь мыслями к тем дням, и не могу с собой совладать. Это как… как ожог. Сначала он жжется, а потом — волдыри, а если тронуть — так и вовсе лопнет, и все время больно по-разному. Я бродил по улицам города и слушал, как люди рассказывают обо мне друг другу, и одна история была чуднее другой. Это… Он поежился и плотнее укутался в накидку. Этот мимолетный жест тотчас сделал и без того некрупную фигуру Журавля и вовсе маленькой, почти беззащитной. «Пугает». Он не договорил, но Чимину и не нужно было слышать, чтобы понять. Каково это — узнать себя в страшилках для детей? Знать, что твое имя навсегда останется на устах и будет жечь клеймом позора до тех пор, пока не исчезнет слово? Можно заполучить великую силу и все равно проиграть войну с собственным разумом. Можно быть всемогущим, но все равно бояться. Такими были грани Юнги, как будто Чимин держал в руках драгоценный камень и вертел в руках, рассматривая поочередно каждую сторону. Где-то исцарапанный и со сколами, где-то перепачканный копотью и засохшей кровью, где-то поблескивавший на свету. — Ты звал меня его именем, — вырвалось почти случайно. Юнги вздрогнул, и глаза его забегали. Он быстро взял себя в руки — прежде, чем Чимин заволнуется, и рассеянно прочесал волосы ото лба до затылка, отбрасывая их с лица. — Прости, — шумно вздохнул, — Все дело в той мелодии. Ты сам назвал ее «хидэли», не подозревая, что он так себя называл, а я десятилетиями мечтал снова произнести его имя вслух. Воспоминания обрушились, и я... Приблизившись, Чимин мягко потрепал Юнги по плечу, отчего тот замер как вкопанный. С течением лет, пока время постепенно сглаживало острые углы воспоминаний, они истончались как пригоршня снега по весне, становились мутными и спутанными подобно талой воде. И тут — звуки музыки. Тихие, журчащие как ручей, в его ушах прогремевшие раскатом грома. А после Чимин и вовсе сам заговорил про легенду о Хидэли, которой посвятил свою мелодию. Даже Проклятого Журавля можно выбить из колеи. Он тоже всего лишь человек. — Это ничего. Теперь-то мы оба знаем, что я вовсе не похож на весенний ветер. Легкая улыбка, которой юноша наградил Журавля, заставила того рвано вздохнуть и облегченно опустить плечи. — Вы совсем разные, танним, — пробормотал он, — Старый журавль очень рад, что ты попался ему в ученики. Ты как будто… — он замялся, оборвав себя на полуслове. Чимин пытливо заглянул учителю в лицо, недоумевая, что тот хотел сказать. — Как будто что? Пару мгновений глядя на юношу, пангун что-то осмысливал и все же капитулировал уголками губ. — Как будто напоминаешь мне обо всех хороших вещах. Пораженный, тот отстранился и взирал на учителя округлившимися глазами. Как только дошел смысл сказанного, залился краской и спрятал лицо за рукой. — Спа… спасибо. Чимину с учителем тоже… делается спокойней, — неразборчиво пробормотал он. Чтобы куда-то деть вмиг ставшие неловкими руки, он схватил палку и, повторяя движения пангуна, повозил концом в углях. Они сверкнули красным и вновь почернели. Становилось темнее. Повисло молчание, во время которого каждый размышлял о своем. Попутно Юнги вновь разжег огонь, и пламя на короткое мгновение высветило блестящие припухшие глаза. Теперь они привлекали много больше внимания юного мага, чем длинный уродливый шрам. О чем Юнги думает, увидев его в отражении? Сколько еще в нем осталось злости, мстительности? Годы минули, но унесли ли они с собой ожесточенность? Как ни странно, вслух юноша задал иной вопрос. Тот, что волновал его не меньше. — Как ты ощущаешь магию? Я имею в виду, ну… — Энергию демона? — отозвался Юнги, оголенными ладонями принявшись поправлять ветки в костре, чтобы горели получше. Пламя лизало его кожу, но не оставляло повреждений, — Как третью руку. Инородная, а помогает. В конце концов, магия в обычном ее проявлении для меня больше не существует, так что хочешь не хочешь, а приноровишься пользоваться тем, что есть. — Она правда больше не выйдет из-под контроля? — Я прилагаю все усилия, чтобы этого не случилось. Чимин заговорил лишь после продолжительной тишины, которая потребовалась ему, чтобы заново переосмыслить услышанное. — Должно быть, это больно. — Вовсе нет. Я бы сказал, утомительно, — пангун остался невозмутим, только глянул искоса и быстро отвернулся к огню. Как будто обжигало его смотреть на Чимина, а не играть с пламенем. — Я о том, чтобы жить с воспоминаниями о произошедшем. Не могу представить, чтобы я забыл подобное даже спустя много десятилетий. — Я ничего не забыл, танним, и не забуду. Боль — притупляется, но сопровождает везде и всегда. Магия времени накладывает целительные повязки, но рана гниет по-прежнему. И все же… Получив силу, чернотой сравнимую с ночью, он продолжил идти по солнечной стороне. Юнги упомянул вскользь, что помогал простому народу бежать от кровопролития и невзгод войны, и Чимин подозревал, что тот провел много времени, занимаясь этим. Даже если просто не знал, куда еще податься. А теперь и вовсе служил при дворе, постепенно возрождая былое отношение к магии, показывая, что она несет не одни только разрушения. — Ты кажешься мне сильным человеком. Пангун закатил глаза и усмехнулся, будто ожидал от своего сердобольного ученика подобных слов. — Я бестолковый человек. Этого не исправил ни опыт, ни время. — Не говори так. — Тогда мне придется лгать, — насмешливая улыбка вновь тронула его лицо, но глаза оставались пусты. Глядя на него так, словно видит впервые, Чимин отзеркалил смешок, но он был приправлен горечью. — Ты себя ненавидишь, — пораженно выдохнул он. Тотчас цепочка догадок выстроилась в его голове. Если раньше юноша зазря гадал, откуда в придворном пангуне такая бешеная тяга к бахвальству, теперь он прозрел: за громкими словами скрывался человек, который видел себя ничтожеством, но не мог позволить миру узреть свою слабость снова. Только не в этот раз. — Безусловно. Сам подумай: мне не за что себя любить. Говорил же, есть грехи… — Который не прощаются, да! — вспылил юноша, и волна негодования стремительно накрыла его. В мыслях скопом пронеслись на большой скорости воспоминания о всех тех разах, когда Проклятый Журавль был к нему добр. Когда прятал свое оперение из клинков и мягко брал за руку. Когда принял в ученики, когда успокаивал, когда постепенно увлек в необъятный магический мир… когда ослушался ради своего ученика приказа и покинул дворец. Просто чтобы показать ему волшебное озеро. Юный маг стиснул кулаки и зарделся, но не замолчал даже под переменившимся взглядом Сонган Каса. — Чимин очень хорошо запомнил эту истину. И я вижу — ты себя никогда не простишь. Но если вдруг тебе нужно это услышать, я сужу тебя по поступкам, свидетелем которым был сам. Мой учитель, может, порой бестолковый, склонен к саморазрушению, любит порисоваться и ворчать, и спать где ни попадя, и странно шутит, и прочие вещи… но он не плохой. Почувствовав, что смелеет, Чимин порывисто сграбастал пангуна в охапку и прижал к груди. Стиснул в объятиях прежде, чем усомнился в правильности своего решения. Юнги оторопел и не сопротивлялся. Спустя бесконечное мгновение колебаний Чимин ощутил, как несмело на его спину легли чужие ладони. — Прости своему ученику эту вольность, — он отстранился словно бы даже нехотя, — Мне подумалось, что стоит сказать: ты больше не один, Юнги. В черных стеклянных глазах мелькнула и растворилась неясная эмоция, пангун медленно убрал руки и прикусил губу. А после несмело дернул уголком, словно не мог сдержать улыбки. — Твоя отзывчивость обескураживает, Чимин-а. Будь осторожен, вдруг старый журавль лишится чувств от восторга? Тот издал сдавленный смешок и заблестел глазами. — Я рад, что ты не изменяешь своему своеобразному чувству юмора даже сейчас. — У жизни, полной трагедий, всего два исхода: ты либо сломаешься под их гнетом, либо начнешь смеяться назло. Они все еще смотрели друг на друга, и воздух в пещере внезапно загустел, словно его можно было потрогать. Чимин расцвел румянцем, приказывая неугомонному сердцу прекратить бешено трепыхаться и щемить. — Прошу, не переусердствуй. Если тебя хватит удар от собственного хохота, я никогда не признаюсь людям, что был твоим учеником. Тогда же Чимин робко признался самому себе: этот длинный, тяжелый разговор стал для них знаком. Он больше не был всего лишь учеником. Он стал человеком, которому Хозяин Огненного Меча смог довериться.

***

Дорога обратно вышла мучительно долгой, в основном оттого, что Чимин изнывал от желания вновь ощутить мягкость постели, выпить горячего мясного бульона и переодеться в свежие одежды. По возвращении он проспал два дня кряду, сам себе поразившись. А когда наконец очнулся, Ынби уже ждала с накрытым обедом и любопытствующим выражением на лице. — Кушай-кушай, Чимин-а, восстанавливай силы. Магия это все, да? Пангун потому постоянно спит? Растерянно проморгавшись, юноша взял в руки палочки и с наслаждением вдохнул аромат говяжьей нарезки, острой лапши и риса. — Назло он всем спит, наверное, — улыбнулся, — У себя пангун? Звал? — Нет, что ты. После встречи с Его Величеством не появлялся еще. — Давно? — Да вот уже третий день. Чимин нахмурился. Стоило им вернуться, и Журавля тотчас предупредили, что Император прознал о своевольной отлучке, внезапно потребовав присутствия на одном из собраний. Тот распорядился, чтобы Чимин шел отдыхать, а после возвращался к тренировкам с чангуном, и скрылся. Видимо, не только от юного мага, раз даже слуги с тех пор его не видели. Ноющее чувство тревоги подняло голову, но Чимин вовремя придушил его, прежде чем подруга-вина присоединится. Сонган Каса предупреждал, что его могут хватиться, и все равно выбрал отправиться в путешествие. Наверняка никаких серьезных последствий ему не грозило… так ведь? И все же, когда дни отсутствия учителя затянулись, он заволновался. Не нарушая указаний, Чимин вернулся к занятиям с Третьим Принцем, что оказалось весьма затруднительно после нескольких дней и ночей, проведенных в горах. Почти седмица минула со дня возвращения, и юноша исправно проводил утро в компании Ильхуна и Чонгука, учась заново дышать, и бегать, и ходить. Как оказалось, даже в столь простом деле он был не мастак. Юнги все не показывался. Зато начал являться во снах. Проснувшись от кошмара в очередной раз, Чимин поначалу не понял, что именно напугало его так сильно. В плотной ночной тишине его шумное дыхание звучало оглушительно, он весь взмок и после долго не мог уснуть, нарезая круги по комнате и возвращая себе спокойствие. Впервые за долгое время его сны… изменились. Он по-прежнему видел огонь. Слышал потрескивание, ощущал как собственная кожа натягивается и лопается от ожогов, впитывал запахи гари и тлеющей плоти. Слепило, ломало, жгло. А после языки пламени разошлись в стороны, и фигура в истертых подпаленных одеждах прошла насквозь, взяла лицо Чимина в раскаленные ладони и осела вниз точно волны без ветра. Чимину снился Юнги, и он каялся. Образ, впервые обретший очертания знакомого человека, напугал сильнее, чем былые видения. Когда это случилось впервые, юноша сбежал под покровом ночи в беседку над прудом и до рассвета наигрывал себе на тансо, чтобы успокоиться. Лукавить не выходило: прошлое Сонган Каса поразило его слишком сильно, чтобы не вызвать последствий. Поневоле Чимин все чаще обращался мыслями к деталям, которые пангун опустил. С момента завершения войны и до прихода нового Императора к власти прошли десятилетия. Каково было жить, зная, что переживешь любого из тех, кто тебя окружал? Мог ли Юнги подпустить к себе кого-то, довериться? Он действительно был одинок все эти годы? Если же нет, где они, эти люди? Неужели и самого Чимина он переживет… Тщательно осмыслив все, что видел, юноша пришел к выводу, что даже во дворце пангун не сблизился ни с кем в достаточной степени, чтобы вновь открыться. Третий Принц вырос под его крылом, но тяготел всегда к одному лишь хугуну. Чон Хосок из Палаты Ритуалов заглядывал выпить и сыграть в падук, но никогда не задерживался. Император не водил дружбы со своими слугами. Наложницы?.. с момента появления в ханоке Журавля Чимин ни одной не встретил. А может, Юнги и не хотел, чтобы они попадались ученику на глаза. Вспомнилась брошенная чангуном накануне фраза: «Себе дороже драться с цацкой императора.» Хлесткая как пощечина, она очень верно отображала суть. Кем был Проклятый Журавль при дворе, кроме как могущественным оружием без прошлого и души? Если верить его словам, один Чимин ведал, что Сонган Каса отнимал жизни не только по императорскому приказу, знавал небожителей и внимал демонам, боролся за место под солнцем и проваливался во тьму. Чимин решил, что научится на чужих ошибках. Он все еще был слаб и мало на что способен, даже собственные силы смог открыть лишь благодаря пособничеству и хитрости Юнги. И все же он сделал первые шаги в сторону того, чтобы изменить это. Он будет терпелив и прилежен, он пойдет дорогой, которую проложили для него боги, даже если учился у «демона». Вырастет в достойного мага и докажет, что заслужил место ученика пангуна. Юноша знал, что двор все еще не воспринимал его всерьез: видел по взглядам, слышал в мимоходом брошенных фразах, ощущал их отношение кожей. И говорил себе: это временно. Став на этот путь одиноким мальчиком, покинутым близкими, он возжелал дойти до конца юношей, которым сам Сонган Каса бы гордился. Эти мысли зрели и пускали в нем корни все дни, пока Проклятый Журавль отсутствовал. Когда ждать стало совсем невмоготу, Чимин наконец понял, что накопил отваги достаточно, чтобы нарушить покой учителя. Не без опаски, но одним утром он привел себя в порядок, плотно позавтракал и, натянув личину мнимой безмятежности, отправился в покои пангуна. В отличие от просторной приемной, в которой ему уже часто доводилось бывать, в спальню пангуна Чимин попадал редко. Он миновал круглую арку, над которой неряшливой рукой Юнги была прибита дощечка с надписью на незнакомом языке, и очутился в небольшой комнате. Ее надвое делила узорчатая стенка, сквозь которую можно было разглядеть все, что находится по ту сторону. Еще одна арка позволяла миновать преграду, что Чимин и сделал. В противоположной части спальни, примыкая к большому окну, расположились столик для письма и небрежно разбросанные подушки. Сам же юноша двинулся туда, где за резной стенкой виднелась низкая деревянная постель, а с потолка свешивалась полупрозрачная ткань, за которой пангун прятался, если ночью докучали насекомые. Яркий свет солнца отражался от позолоты убранства и ткани, заставляя щуриться, а сквозняк мерно покачивал светлую занавесь, то и дело из-за нее показывался возлегший на кровати человек. Подвешенное на золотом крючке кадило источало запах ладана. Приблизившись, Чимин почувствовал не только смолу, но и слабый аромат сандала, кедра и кизила. Выглянув обратно, он окинул взглядом столик, на котором приметил мелкие красные плоды, горстку сушеных трав и плошку для толчения. Кто бы ни использовал их, явно нуждался в том, чтобы ослабить боль. Скрадывая шаг, он вернулся к постели и откинул полупрозрачный полог. Взору предстал пангун собственной персоной, его блестящее от испарины лицо, мерно вздымающаяся грудь, не прикрытая одеждой, и разметавшиеся по подушкам волосы. Надо же… действительно спал. Не сумев побороть любопытство, Чимин опустился на колени рядом с головой Журавля и коснулся лба. Горячий. Как некстати мелькнул перед глазами образ из недавнего сна, чужие руки на щеках, и юношу самого вдруг бросило в жар. Он отдернул пальцы и тяжело вздохнул. Выглядел Юнги весьма бедственно. Настолько, что даже нагота, прикрыта тонким одеялом, не привлекла должного внимания юноши. Осунувшееся лицо, жар и… сначала не поверив глазам, Чимин наклонился ближе. И императорский герб, запекшийся кровью на ребрах. Во рту пересохло от этой картины. Вот почему учитель нуждался в лекарственных травах и почему так долго спал. Его заклеймили… в наказание? Если Юнги не исцелил рану сам, значило ли это, что он совсем обессилел? Не отдавая себе отчет в том, что делает, юный маг поспешно накрыл клеймо ладонью и пустил в ход духовные силы — прямо как однажды с раненой ногой Лиен. Выжженая раскаленным металлом, метка с трудом поддавалась воздействию, но Чимин не знал, сколько времени уйдет у пангуна, чтобы восстановиться самому, поэтому сцепил зубы и напрягся чуть больше. Собственная энергия с большим трудом вступала в реакцию с телом Сонган Каса, и он списал это на то, что сам пангун до краев полнился энергией демона. Соприкосновение кожи с кожей позволило жгучей боли подживающего ожога медленно всколыхнуться и перетечь прямо к Чимину, зажмурившемуся от неприятных ощущений. Он тяжело задышал и дернул краешком губ, приготовившись принять новую порцию боли, как вдруг его словно окатило ледяной водой — поток оборвался. Распахнув глаза, он скорее увидел, чем почувствовав обжигающе горячие пальцы, вцепившиеся в запястье. Чуть повернув голову в его сторону, Юнги прохрипел, не размыкая век: — Даже не буду спрашивать, кому в голову пришла эта восхитительная затея. Он не улыбался, скорее, хмурился, но в голосе чувствовалась ирония. Чимин застыл, застигнутый врасплох, и тотчас нахохлился. — Прости, этот ученик как раз собирался оставить тебя чахнуть, но позабыл спросить, где ты хранишь сбережения. Лукавый взгляд блеснул из-под ресниц, и Чимину даже показалось, что на впалых щеках пангуна проступил слабый румянец. Юнги неспешно разжал пальцы и опустил руку на одеяло. — Скажи, что принес учителю что-нибудь вкусное, не то выгоню. — После стольких дней сна ты и руки без дрожи не поднимешь, — пробормотал юноша, — Хочешь мандариновую утку в меде? Или чай? Чимин приготовит. — Всего и побольше. Он кивнул сам себе, размышляя, что приготовить быстрее и сытнее. Взгляд вновь упал на след клейма, лишь слегка посветлевший после его подмоги. — Не смей засыпать, пока я не вернусь, — пригрозил юноша наставительно. — Будет сложно, — голос Юнги вновь скатился в едва разборчивый шелест, а глаза закрылись. Облегчение теплой волной разлилось в груди, Чимин с улыбкой поднялся и отправился на кухню. Уже очутившись в длинном полутемном коридоре ханока, он поднес ладони к лицу и внимательно осмотрел. Что ни говори, но даже знакомая ему магия исцеления в этот раз далась в разы легче, чем раньше. Неужели то и было то самое чувство, которого ему недоставало? Умение выпускать духовные силы через меридианы и взаимодействовать с окружением? Приметив по пути высокую узкую вазу с веточками магнолии, он затормозил и сосредоточил на них взгляд. Если все верно, если озеро из божественной крови взаправду позволило ему постичь навык слияния энергии с миром, он мог попробовать… Воззвав к себе, к самому средоточию своего существа, главенствовало которым отнюдь не сердце, а ядро духовных сил, Чимин сделал глубокий вдох, а на выдохе пустил магию, точно амброзию в бокал, литься по меридианам. Лепестки магнолии качнулись, словно потревоженные ветерком, но этого было мало — он напрягся чуть больше. Перед глазами мелькнул образ Юнги, из чьей грудной клетки демон с мясом вырвал ядро. Чимина пронзило точно стрелой, он испуганно вскрикнул и отшатнулся, а поток в меридианах мгновенно захлопнулся. От резкого всплеска магии пара листочков сорвались с ветви и спланировали вниз, и юноша наблюдал за ними широко раскрытыми глазами, восстанавливая сбившееся дыхание. Раздосадовано притопнув ногой, он в смятении закусил губу и продолжил путь, решив отложить эксперименты на более благоприятное время. Убедиться бы для начала, что Юнги в порядке, а там они и вернутся к занятиям, он вновь опробует приобретенные силы под руководством учителя… Постойте. Диковинное «убедиться, что Юнги в порядке» когда успело занять его мысли? И почему вдруг сделалось важным? Чимин нахмурился и покачал головой, точно она разболелась, и отмахнулся от назойливой фразы. Откуда-откуда… кому же еще учить его, если не пангуну. Вот и обеспокоился. За приготовлением блюд его застали слуги, принялись помогать, но юноша подмогу встречал вежливым отказом. Не из упрямства или чванливости, скорее, в самом деле хотел все сам. Докучливая магнолия, что виднелась из-за приоткрытых дверей, слегка нервировала его, но, пытаясь отвлечься, мыслями Чимин уходил далеко… даже слишком для своего и без того впечатлительного разума. Теперь он невольно принялся размышлять о Хидэли, чего раньше все никак не мог себе позволить. Каждый раз, стоило подумать о первой, — была ли она последней? — любви Проклятого Журавля, его настигало чувство откровенного благоговения, и в то же время тонкая иголка исподволь вонзалась в сердце. Сожаление перемежалось в нем с отторжением, и мысли о погибшем юноше приходилось гнать прочь, пока они не стали совсем нестерпимыми. Как бы Чимин не пытался остановиться и не теряться в лабиринтах собственной фантазии, но, вспоминая рассказ учителя, он все равно живо иллюстрировал все красочными образами. Умело орудуя остро заточенным ножом и колдуя над мясом, он вопрошал: что именно досаждало ему так сильно? Тот факт, что возлюбленный Юнги был мужчиной? Тот факт, что возлюбленный Юнги был? Он потряс головой, чуть проехавшись острием по пальцам, и шикнул. Вот почему он избегал этой темы даже наедине с собой. Она ранила его в прямом смысле, — на подушечке пальца собралась рубиновая капля, — и объяснение своему волнению юный маг находил с трудом. Как-никак, мужеложство никогда не признавалось в обществе открыто. Безусловно, он не единожды слышал об императорском гареме и его многочисленных наложниках, но разве кто-то брался судить Сына Неба? Терзался ли сам Юнги сомнениями, когда открыл в себе чувства к юноше? Почему это не остановило его? Чимина так и подмывало задать эти вопросы лично Журавлю, но он предвидел, что в ответ получит больше шуток, чем правды. Сонган Каса доверил ему свое прошлое, но это не значило, что он распростер перед учеником сердце и оставил дверь нараспашку. В конце концов, имел ли Чимин право любопытствовать и клеймить? Чужая душа — потемки, скитаться в которых он мог лишь с позволения хозяина. Терзаемый множеством догадок, он так и не пришел к единому мнению, а вскоре и вовсе настало время возвращаться. В очередной раз задержавшись потяжелевшим взглядом на розовой нежности магнолии, Чимин взял в подмогу пару слуг и вернулся в покои пангуна. За время ожидания тот успел облачиться в мало-мальски приличную чогори цвета предгрозового неба и подвязать волосы. Они расположились за столом у окна, и взору пангуна наконец предстали и ножки фазана, и лапша с холодным бульоном, и гранаты с мандаринами, которые Чимин не преминул прихватить, и медовая яква, и даже «Алый туман», распивать который Сонган Каса предпочитал в особенно благостном настроении. Юноша расставил перед учителем закуски и желтые груши величиной с пиалу, и у того загорелись глаза. От его приободренного вида сам Чимин внезапно обрадовался, словно ему довелось попасть в Тайный сад Хувон, но тотчас себя одернул. — О, танним, ты знаешь, как заставить мое сердце биться чаще, — пробормотал пангун, вооружившись палочками, и набросился на еду. Чимин присоединился к нему, попутно отмечая, что, пусть он не сделал выбора в сторону мандариновой утки, ножки фазана стали им восхитительной заменой и нисколько не испортили впечатлений от обеда. Через некоторое время от Журавля вновь послышалось: — Я даже готов простить тебе, что ни одно из блюд на столе не острое, — произнес он, едва успев прожевать. У него масляно блестели губы и заговорщицки — глаза. Юный маг запоздало сообразил, пережевывая лапшу: не имея возможности умереть, пангун мог наказывать себя другими способами. Он был прав, когда сказал, что Журавль склонен к саморазрушению, и проявлялось это даже в таких мелочах: питать страсть к острому и злоупотреблять макколи, обрекая себя на неминуемые боли в животе. Юнги имел право поступать с собой как угодно, но все же Чимин не хотел ему этого позволять. К слову, о наказаниях… Юноша невольно скосил глаза туда, где за серой тканью чогори скрылось выжженое клеймо. — Император наказал тебя? Юнги непонимающе поднял голову, увлеченный поглощением бульона, и сдвинул брови. — На твоих ребрах ожог, под глазами глубокие тени, и ты истощен, — продолжил Чимин, попутно принявшись вертеть в пальцах мандарин, — Если сам не исцелился, значит, еще и страшно вымотан. К тому же долго спал. Что с тобой сделали? Пиала с громким стуком встретилась со столом, и пангун с лукавым прищуром склонил к плечу голову. — Танним, — удивленно проронил он, — Волнуешься? Хитростью и встрепанностью волос Юнги страшно смахивал на генко. Осунувшийся, но вдоволь отоспавшийся. Расслабленный и нахальный. Красивый, словно в мире два солнца. Поразмыслив пару мгновений, в которые не отрывал от учителя глаз, Чимин внезапно рассудил, что да — волнуется. Признание далось ему легко и тут же повлекло за собой еще одну вещь — раскаяние. Он понурил голову. — Прости. Если бы ты не повел меня к… — Брось, мы отправились в путешествие, потому что я давно не навещал своих кошек. А Грот Звездотворца? Это так, мимоходом. Взгляд, которым наградил его юноша, мог прожигать в людях дыры. По крайней мере, Чимину бы этого хотелось. Пангуну явно не помешало бы заполучить пару-другую новых шрамов, чтобы он отучился произносить вслух все, что взбредет в голову. — Ты невыносимый… — вздохнул он. — Помнится, ты сам сказал, что я не плохой человек, — маленькие клыки обнажились в совершенно порочной ухмылке. Помимо прочего. Чимин вздохнул снова, пытаясь вернуть нутру спокойствие, но оно не вернулось. Собственные переживания за этого несносного человека показались ему смехотворными. Тогда он дал волю чувствам и, схватив со стола грушу, метнул ее прямо в наглое лицо учителя. Ничуть не испугавшись, Юнги молниеносно выставил вперед руку, и груша упала в его ладонь так, словно изначально туда метила. — Неужели в тебе просыпается тяга к насилию? Предупрежу, будь осторожен, но не стану скрывать: мне нравится, — он с хрустом надкусил фрукт, не переставая улыбаться. — Мы даже плана на этот случай придумать не удосужились, — возвел очи горе Чимин, продолжая гнуть свою линию, — Если знал, что будешь жестоко наказан, зачем пошел? Зачем показал мне магию в ее первозданном виде? Зачем разжег меж нами костер откровений? Зачем наделил меня знанием, которое терновыми путами оплело сердце? Вновь схватившись за мандарин в приступе необъяснимой горечи, Чимин не задал ни один из волновавших его вопросов, что постепенно стало ему свойственно, когда дело касалось Юнги. Странные реакции стались его постоянными спутниками в отношении этого человека. — Спишем все на врожденную слабость к очаровательным юношам, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Этого совершенно бесстыдного и нетерпимого человека. Каждый раз, когда пангун отшучивался, Чимин все больше улавливал сходство с тем юношей, что в годы обучения в альянсе мог забавы ради творить бесчинства и докучать сверстникам просто чтобы привлечь их внимание. Боги богов, какое счастье, что с годами он остался верен себе, но приобрел более… безобидные привычки. — Признаться, теперь я понимаю: с тобой дельные разговоры можно вести исключительно в дурном настроении, — пробормотал юный маг едва слышно, но Сонган Каса в ответ ослепительно улыбнулся, — Что ж. Отставим, пожалуй, в сторону пустую болтовню и примем во внимание то, что твой ученик мается от безделья уже который день. Отсюда проистекает вопрос: чем мы займемся сегодня? Со стороны могло показаться, что учителем в их паре был именно Чимин, ставший странно нетерпимым к праздности и взрастивший в себе требовательность и беспощадность, однако… за делано строгим тоном он сам того не ведая пытался отгородиться от буйства, разразившегося в душе. По первости он принял главенствующее чувство за облегчение — Юнги пришел в себя, он относительно цел и по-прежнему невыносим. Но стоило приглядеться… Изнутри Чимин полнился чем-то чужеродным. Цветы прорастали в легких, сбивая дыхание в простых диалогах. Он недоумевал, отчего порой перестает быть хозяином собственного нутра: диковинным образом им начинали руководить ритмы чужой жизни, слов, взглядов. Необычные ощущения оказались в новинку, как и растительность под кожей. Он ее не видел, но чувствовать начал предельно отчетливо. Не ведал причин, но подозревал, что они весомые. Юнги сотворил с ним нечто странное. Что это за магия? — Танним, я жить не могу без пустой болтовни, — меж тем отозвался виновник терзаний, — Поэтому ты ранишь меня в самое сердце. — Если уж клинком тебя не прикончить, то отсутствием болтовни — и подавно, — резонно заметил юный маг, приподняв уголки губ в капитулирующей улыбке. Журавль вздернул бровь, и глаза его выдавали веселье. — Справедливо. Что ж, мой нетерпеливый маленький цветок. Раз ты осмелел достаточно, чтобы бессовестно прервать мой сон, но притом достойно накормил, твой непревзойденный учитель смилостивится. Сегодня я научу тебя медитировать. Его слова срывались с губ камнями, но опадали в сердце Чимина с тяжестью лепестков. В придачу к укоренившимся там цветам Юнги сеял новые. Захлопнуть бы дверь, пока не наследил чересчур сильно… да только юноша слишком давно алкал постичь глубинные смыслы магического ремесла, чтобы обратить на подобные мелочи внимание. Он приободренно расправил плечи, приготовившись внимать.