И нам с тобой некуда бежать — мы капли крови с одного ножа.
Ты живешь достаточно, чтобы потерять счет годам, но знаешь наверняка, сколько душ кануло в забытье по вине твоей, неприкаянной. Незримое полотно смертной жизни надорвано в сердцевине росчерком вопроса: и что же, все-таки, есть истинная любовь?
Ответ прост: быть счастливым от того, что познал это чувство.
Прежде, чем ты вкушаешь этой правды, проносится на всех парах целая вечность. Сейчас тебе четырнадцать. Ты юн, амбициозен, пылок. Слаб телом и не оправдываешь надежд отца.
— Никакой магии. Я уже направил прошение в имперскую канцелярию о твоем прохождении экзамена, — заявляет глава семьи Мин, и чайный столик вздрагивает под ударом его кулака, — Я знаю, что однажды смогу гордиться тобой, сын. Не подведи меня.
Ты подводишь. Тебе даже не жаль. Оставив за спиной родовое поместье и грезы родителей о твоем чиновничьем титуле, ты покидаешь семью, чтобы в ней и правда не было магов. Тебе опрометчиво кажется, что примкнуть к альянсу — единственный шанс стать кем-то истинно стоящим.
Болезненный ребенок. Хилый, тщедушный, смурной. Лекарь пророчил смерть в младенчестве, а ты возьми да и выживи как назло. В семье сочли чудом и возложили на твою судьбу чересчур многое.
Поначалу мир кажется вполне обычным, ты не видишь своих особенностей, покуда не встречаешься с натиском реальности. По первости в играх с братьями и сестрами искренне удивляешься, когда тебя не берут в команду для гону, да и в ссиреме всегда оказываешься лежащим ничком на земле. Старшие задирали за хилость, и отчужденность, и неумение за себя постоять.
Ненароком ты вспоминаешь, как вы с братьями ловили карпов в пруду. Они огненно-красные, юркие, скользкие, щекочут ладони хвостами, и ты давишь смех, чтобы слуги не прознали о ваших проказах.
Но слуги все же прознали. Брат случайно сдавил карпа слишком сильно, и тот умер. А потом держал твою голову под водой, чтобы ты взял на себя вину.
Ты слабый, болезненный мальчик. Конечно, ты взял ее на себя.
Дар к магии проявляется слишком поздно. Ты знаешь, что взять тебя в альянс на обучение просто так не согласятся, а потому крадешь из дома ценности, чтобы подкупить главу и приступить к обучению. Ты многое готов отдать, чтобы никто больше не назвал тебя слабаком и никчемностью. Чтобы никто больше не посмел схватить тебя за шиворот и с громким хохотом бросить в пруд барахтаться.
Ты долго убеждаешь себя, что такова братская любовь, что она есть и однажды ты поймешь ее сущность. И все же гадкая мысль преследует повсюду: они же знали — ты не умеешь плавать.
Удивительное дело: то ли из жалости, то ли драгоценностей было достаточно, но тебя берут в далекий безызвестный альянс на обучение, невзирая на возраст. Учитель при виде тебя хмурится, в то время как улыбается остальным, а остальные… они младше. Они не ведают о том, как бывают жестоки. Погодки и старшие выбирают тебя не замечать — ты проблемный, а их благонравие — залог процветания альянса.
Ты спишь на циновке в пристройке для скота, ты дерешься с воспитанниками, что в шутку отнимают твою еду, ты изнуряешь себя тренировками и берешься за самые отчаянные задания, чтобы сдержать обещание, данное самому себе: они пожалеют, что не взяли тебя на свою сторону.
Учеба дается тебе тяжело. Не облегчают жизни ни смешки в спину, ни поддразнивания. Вместо заклинаний заучиваешь болевые точки обидчиков, чтобы давать отпор. Задирают тебя за все, что ни попадя — вплоть до статусного положения отца. Вскоре начинаешь с кулаками вбивать в головы воспитанников ложь о том, что пришел из семьи бедняков, устыдившись правды.
Чем сильнее их пренебрежение, тем живописней разгорается твоя ярость. Ты знаешь, что никогда не превзойдешь их. Ты выбираешь пасть, наделав столько шума, что они ужаснутся.
Ученики редко называют тебя Юнги — все чаще с их стороны слышится раздосадованное «слабак», «буйный», «невменяемый». Твои эксцентричные выходки никак не вяжутся с замкнутостью и нелюдимостью, которыми ты наделен сполна. Смотришь на всех исподлобья, сам себе на уме, а потом без раздумий бросаешься в драку с обидчиками — будь они младше, старше, сильнее или же нет… все без разбору. Подстраиваешь ловушки и проделываешь сумасшедшие выходки, чтобы что-то им доказать.
А натыкаешься на неизменное «Пойми наконец. Тебе здесь не рады.»
На тебе и так синяки не успевают сходить, но, подбросив угря в кувшин с водой одному из местных задир, ты нарываешься на нечто серьезнее.
Они не думали, что причинят существенный вред, пригрозив тебе кинжалом. Не учли только — загнанный в угол зверь отбивается неистовей всего. Так в пылу боя со своими же, казалось, соратниками, ты получаешь первый настоящий шрам.
Тебе чуть не выкололи глаз и распороли щеку. Испугавшись последствий, бросили в бамбуковой роще с залитым кровью лицом.
Этот шрам ты никогда не сотрешь, как и их лица из памяти.
Ты не станешь им мстить — за тебя все сделает война, что в будущем выжжет магов с лица Тэсо, выкосит как чума, и ты ни одному не придешь на помощь, хотя это вполне в твоих силах.
Но это потом. Сейчас ты тренируешься в поте лица, чтобы «слабак» больше никогда не было брошено в твою сторону, оттачиваешь мастерство фехтования и с головой уходишь в изучение магических азов. Правда, даже там тебя ждет разочарование: пришел слишком поздно, да и потенциала, как такового, в обрез.
Ты устраиваешь буйства, потому что знаешь: стерпеть наказания за них проще, чем выдержать позор по причине бездарности. Задаешься вопросом: неужели ради этого ты сбежал из дома? Ради их насмешек и презрения? Ради того, чтобы все вокруг знали: Мин Юнги ни на что не способная бестолочь?
И все же лучше прослыть заносчивым болваном, чем бесталанной посредственностью.
Годы идут, ты взрослеешь телом, но душа пребывает в потемках. Масштабы твоего безрассудства растут соразмерно амбициям, но духовные силы подчиняются с трудом. Ты цепляешься за знания зубами и когтями, не пренебрегаешь запретными ритуалами и несколько раз встречаешься с демонами в горах, за что регулярно получаешь палки от учителей и угрозы быть вышвырнутым из альянса.
Они, быть может, не выгнали тебя раньше потому, что среди магов не сыскать большего посмешища. Никто не любит скуку. Ты великолепно овладел умением ее разогнать.
Порой ты вспоминаешь семью, и что-то внутри содрогается. Задаешься вопросом: если есть любовь, то почему твоей не хватило, чтобы не бросить их? Если есть любовь, хватает ли ее, чтобы они верили в твое возвращение?
Ты, страшно признаться, верил. Был убежден, что пройдет еще несколько лет, и вот ты уже обратишься могущественным магом, достоянием альянса, примером для младших и ровней старшим, отринешь прошлое и обязательно их навестишь. Скажешь: «Отец, вы можете гордиться моими успехами. Матушка, простите, что заставил волноваться. Братья, сестры, вы тоже выросли и изменились.» Обнявшись, они примут тебя обратно. Подождать. Всего несколько лет, быть может, с десяток, и ты непременно вернешься. Другим, достойным их любви человеком.
Тайну времени не постичь: оно плетется черепахой и мчится с немыслимой скоростью. Минула твоя восемнадцатая весна. За спиной тебя кличут «меченным» за пугающий шрам на лице, и то тебе на руку. Драки по пустякам постепенно сходят на нет — с тобой опасно связываться.
Ничто не предвещало перемен, но жизнь сделала новый крутой виток. Все началось с обыкновенного, казалось, события: глава альянса расправился с бесчинствовавшим в деревне демоном Раоденом и забрал в качестве трофея его шапку.
О Раодене ученики магов говорят полушепотом: шапка демона дарила ему могущество, позволяя становиться невидимым и беспрепятственно проникать в людские дома, чтобы пожрать детей. Зверства демона нанесли урон по меньшей мере десятку деревень, прежде чем глава альянса хитростью выманил его из-под полога невидимости и покончил со злодеем, перерубив толстую красную шею. Шапку-невидимку наделили именем Гонгу — в честь богини, чтобы подчеркнуть, что теперь опасный артефакт находился в надежных руках.
Не только гордость за свои силы приносит альянсу Гонгу. Ведь ты не был бы собой, пройдя мимо столь ценной добычи. Шапку, казалось, надежно окружили заклятием, чтобы ни одному сумасбродному магу не взбрело в голову играть с опасным предметом. Кто мог подумать, что ты опустишься до наглого мухлежа ради своих проказ?
Ты впервые прибегаешь к магии, чтобы изменить свою внешность, и на это уходит столько сил, что ты вынужден несколько часов проваляться в поле в глубоком сне, чтобы восстановиться. Только после, под покровом кромешной ночной темноты умудряешься обмануть главу альянса и, притворившись его собственной супругой, вынуждаешь дать тебе прикоснуться к Гонгу. Только это нужно, чтобы после, вернув прежний облик, прибегнуть к ритуалу темного пути и выкрасть шапку из-под надежного, казалось бы, заклятья.
В ту ночь весь альянс поднят на уши из-за твоих бесчинств. Ты смеешься, как никогда прежде за целую жизнь, ты ликуешь, словно выиграл кровопролитную битву, ты упиваешься вседозволенностью и превосходством, точно стоял на вершине этого мира. Ты не пытаешься пожрать детей, конечно. Но напугать их… вполне.
Как ни старайся, ты уже не можешь вспомнить, что руководило тобой в тот миг. Обида? Жажда возмездия? Малодушная тяга привлечь к себе внимание? Что ж, с последним ты справился мастерски.
Настолько, что наутро от гнева главы дрожат стены и вскипают ручьи. Столько палок тебе всыпали, когда поймали, что неделю было не разогнуться. Тебе озвучили приговор — изгнание, и ты, признаться, был к этому готов.
Каково же твое удивление, когда супруга главы, эта вечно сетующая, мягкосердечная женщина, вымаливает у мужа дозволение изменить меру твоего наказания. Ты его не заслуживал, этого милосердия. И все же тайком чуть не расплакался как девчонка, когда узнал, что отправишься на «перевоспитание» в глушь.
«Тихий омут» — альянс еще меньше прежнего: безызвестный, далекий, мирный. Вместе с тем — самый строгий в обращении с учениками. И мало того, что отныне ты пребываешь в далеком захолустье империи, так еще и бремя взвалили на тебя нешуточное.
Нынешний глава «Тихого омута» носил имя Намджун — Гений с Юга, и известен был тем, что перенял управление кланом в возрасте ци, когда не стало родителей. Помимо ответственности, возложенной руководством пусть и крохотного, но все же магического альянса, он взял на себя долг воспитывать младшего брата. Неугомонного, постоянно влипавшего в передряги и склочного юношу… который все семнадцать весен своей жизни провел в ожидании смерти.
Калека, у которого даже дара к магии не пробудилось. Позор клана, каждым действием точно стремившийся усугубить свое положение.
— Будешь присматривать за ним, — наказывает Гений с Юга тоном, не терпящим возражений.
— Я маг, а не сиделка, — цедишь ты сквозь зубы и плотно сжимаешь кулаки.
— Ты никто, пока я не скажу иначе. Или, по крайней мере, пока не решу, что наказание отбыто.
Праведный гнев переполняет тебя, грозясь политься из носа и ушей. Думалось: как они смели? Ты был готов смириться со ссылкой, но где это видано, чтобы ученика мага заставляли нянчиться с беспокойным ребенком?
— И что мне с ним делать? — щуришься, и Гений с Юга непроизвольно задерживается взглядом на твоем шраме. Твоем напоминании, проклятии, гордости. Отводит глаза, наверняка гадая, как в столь юном возрасте можно заработать эту устрашающую отметину.
— Проследить, чтобы он перестал доставлять альянсу проблемы. За каждый его проступок получаешь палками ты. А теперь свободен. Можешь идти знакомиться.
Глава «Тихого омута» тебе никогда особо не нравился. Слишком вышколенный, прямой как палка, заносчивый поболее твоего. Кому такой придется по душе? И за его младшим братом присматривать… Ты вылетаешь из покоев главы как стрела из туго натянутого лука, лишь бы ни мгновением больше не смотреть в это лишенное эмоций лицо.
У тебя зубы сводит от досады и чуть не трещат кулаки — так плодотворно ты варишься в своей ярости и не желаешь принимать действительность. Выкрав Гонгу, ты ожидал, что разразится огромный скандал вокруг твоей персоны, но конфликт разрешили слишком мирно. Для тебя самого — еще и слишком позорно. Свалили воспитание обузы альянса, с которой сами оказались не в силах совладать. Хорошее же дело — грозиться всыпать палками за чужие выходки.
Ты злился, гневался, бушевал. Внешне оставался похож на мрачное взбухшее облако, что вот-вот да разродится сверкающей молнией, рассекая небо. С тобой не спешат знакомиться, издалека наблюдая, как неохотно плетешься в сторону Павильона Красного Бессмертника, где проживает твой подопечный. Единственное, что приносит радость с тот миг — малодушное злорадство, расцветшее в груди, стоило услышать название.
Однако всякая радость испаряется, стоит тебе приблизиться невысокому дому, будто случайно выросшему средь поля алой мугунхвы. Ты с сомнением оглядываешь зелено-красную крышу с двойной стрехой, прогнувшуюся, точно просевший бамбук. С десяток джапсанов, умостившихся на черепице, привлекают твое внимание. Здесь и лев, и дракон, и рыба… и свино-человек. Ханок хоть и скромных размеров, а украшен подобающе. Невысокий совсем, но кажется, словно низко плывущие облака вот-вот да и заденут краешком.
Даже сквозь толщу своего неприятия ты вынужден признать: приятней жить средь хаотично разбросанных повсюду цветов да с видом на болотистый пруд, чем с остальными учениками.
Жаль только, с бедовым чадом по соседству.
Чадо ты находишь быстро: его голос настигает раньше, чем мугунхва, и свино-человек, и проплешина пруда в камышах. Закинув на спину шляпу на длинной веревке и подогнув одну ногу, он сидит на высоком крыльце и беззаботно поет. Голос, вовсе не созданный для этого дела, высокий, скрипучий, отнюдь не мелодичный, рассекает плотный воздух и льется тебе в уши раскаленной медью.
Не соловьем заливается калека, не соловьем.
— Болезный! — кричишь в сердцах, привлекая его внимание.
Он оборачивается. Не закрывает рта и не прерывает песни — как есть оборачивается к тебе и продолжает музицировать. Ты невольно прикипаешь взглядом к лицу, цепляешься за глаза — такими непривычно блестящими и круглыми они оказались. Но еще больше поражают волосы — серебристые, словно припорошенные пылью. Длинные седые волосы, обрамляющие худое лицо.
Кряхтя от натуги, — у тебя с собой все пожитки, — ты протаскиваешь себя сквозь цветочные заросли, чтобы вырасти перед хозяином Павильона во весь свой приземистый рост.
— С тобой разговариваю, — ворчишь, когда не последовало ответа.
Оборвалась наконец-то песнь, сменившись надменно приподнятой бровью.
— Меня зовут Весенний Ветер, — так он говорит, вынудив тебя непроизвольно фыркнуть и сложить руки на груди.
— Мило. Тогда я кричащая птица, а вон там еще мои братья высокое дерево, пушистое облако и глубокий пруд.
Все-то ты понимаешь на самом деле, да не удержался от колкости. Калека зовет себя Хидэли, и глава ордена уже успел поведать, что настоящим именем он именоваться отказывается.
«Ветер» цокает недовольно и смеряет тебя взглядом, от которого земля должна была в тот же миг разверзнуться и поглотить наглеца целиком.
— Это в каком альянсе выращивают таких бестолочей?
— С утра был «Тихим омутом», — не остаешься в долгу, — Юнги. Мин.
— Так это тебя Намджун послал со мной нянчиться? И никого симпатичней не нашлось?
Голос его не певучий, но звонкий, пронзает пространство и разносится по округе, пусть он и не пытается тебя перекричать. Громче слов кричат его глаза: «шел бы ты отсюда… обратно».
— Для начала найди хоть кого-то, кто с тобой поселится по доброй воле, а там уж посмотрим, — поджимаешь губы, уязвленный.
Ты знаешь, что отпугиваешь людей своим видом. Ты меченный. Отпечаток прошлых деяний навеки иссек алым росчерком твою когда-то даже приятную на вид наружность.
— Грубиянов у нас не жалуют, — добавляет он, сцепив руки в замок и устроив на них округлый подбородок. Седые волосы встрепанными косичками обрамляют нагловатое лицо.
Для себя ты сразу решаешь, что внешность его тебе страшно не нравится. И поведение, и нахальный взгляд, и острый язык.
— Так вот чего тебя отселили? — съехидничал, довольный собой. Тот остается невозмутим.
— Смешно, дурень. Меня отселили, чтобы не пугать младших внезапной смертью.
Он спокойно звучит. Тебя это спокойствие медленно доводит до белого каления. Заигрывания со смертью раздражают с малых лет, когда братья запугивали Черным духом, что якобы поджидал за каждым третьим углом.
— Неужто сгинуть собрался?
Расцепив руки, он медленно разгибает левую ногу, чтобы ты увидел пропитанные бурым повязки. Ты и так знаешь — плоть гнила заживо под действием яда. Демоны, чтоб его. Укус некоторых отнимал жизнь медленно.
— Как видишь.
Пораженный ядом якши, противоядия которому нет, он угасает год за годом вместо того, чтобы цвести, как всякий хваран.
Как ни прячься за бравадой и отторжением, но тебе почти совестно: даже задира и выдумщик вроде этого Хидэли не заслуживает такой участи. Не в семнадцать лет. Ты усмехаешься, но как-то невесело.
— Сгинешь — займу это место и заживу припеваючи.
Тот вскипает, аж щеки краснеют. Сверкает глазами из-под нахмуренных бровей.
— Я передумал. Не дождешься.
Тебе вдруг подумалось, что нотки шипения делают этот скрипучий голос благозвучней.
— Что ж, теперь у меня есть официальный повод таскаться за тобой повсюду. Считай, в ожидании.
Ваше знакомство очаровательно. Ты потом целую ночь ворочаешься и думаешь, как много вариантов мог изобрести, чтобы огрызнуться и отыграться на этом мальчишке за все свои злоключения. Ты еще не ведаешь, что однажды за каждое недоброе слово в его адрес будешь бросаться, как бешеный пес.
Сейчас ты упиваешься вашими склоками. Весенний Ветер обращается в твою сторону разрушительной бурей, и противостояние его порывам приносит тебе истовое удовольствие.
Поначалу казалось, что в новом месте все сложится как-то иначе, но репутация шагает впереди тебя. Даже хорошо, что жил ты отдельно от прочих учеников — так бы совсем перестал спать, опасаясь очнуться с залитыми смолой волосами. Прежде, чем разглядеть тебя, альянс разглядывал шрам и внимал привезенным слухам.
Начинается все на ужине, когда ты выбираешь стол погодок. Взглядом тебя смеряют поистине ледяным.
— С нами сядешь, когда дорастешь, а сейчас катись к малышне.
Выходит, и они в курсе твоих успехов в магическом ремесле. Гнев привычно заклокотал в груди, ты щуришься, зная, что от этого шрам искажается наиболее неприятным образом. Обидчику отвечаешь тихо, но из-за наставшей тишины слышит тебя каждый:
— Настанет день, и твой подлый язык я вырву с корнем и поджарю над огнем, наслаждаясь тем как ты корчишься и визжишь.
Задира бледнеет, но твой напор терпит стоически.
— Для начала меч в руках держать научись.
Одни боги ведают: ты сдержал обещание. Спустя время, пронеся свою ненависть в сердце, лелея ее и подкармливая, ты свое слово выполнил. В тот же день пришлось отступить, чтобы все не окончилось дракой. Обернувшись, наткнулся на приковылявшего Хидэли. Занятый перепалкой, не услышал даже как стучит о камень его трость. Тот впервые за время знакомства посмотрел на тебя с интересом.
Ты можешь поклясться: в тот день в ушах стоял не гул разговоров, а лязг, с которым врата в преисподнюю медленно распахнулись перед тобой. Впоследствии в твои волосы все же попадает смола, а бока расцветают синим, и для этого нет объективных причин. Иероглифы, которые ты мог часами выводить на пергаменте, с завидным постоянством размываются, «случайно» окаченные водой, а принадлежности для письма обращаются щепками. Именно твой боккэн зачастую выскальзывает из руки, обмазанный маслом, и на твои одежды ненароком опрокидываются чернила. Порой ты намеренно не являешься на тренировку, если знаешь, что предстоит делиться на пары и группы. Что так, что эдак — однозначно остаешься один.
С одного бока тебя регулярно поднимают на смех воспитанники, с другого ты вынужден дневать и ночевать за книгами, а с третьего… Хидэли вознамерился если не сжить тебя со свету, но заставить взвыть точно.
Отныне в твои задачи входит не только постигать азы духовной науки и тренировать тело, но и следить за тем, чтобы «Тихий омут» не сравняло с землей порывами одичалого весеннего ветра.
Он оказывается чересчур неуловим для хромого и опирающегося на палку человека. Стоит на мгновение отвернуться, а того уже и след простыл. Раздраженный, ты вытаскиваешь его из самых разнообразных уголков альянса.
Подглядывающим за девушками.
Смазывающим маслом рукоятки боккэнов.
Вырезающим на воротах главного здания непристойные картинки.
Подливающим воду из пруда в чайник Гения с Юга.
— Его-то за что? — вопрошаешь ты, схватив наглеца за грудки и хорошенько встряхнув.
Ты вовсе не ожидал, что выходки, которые ты и сам не гнушался проворачивать, в его исполнении будут раздражать столь сильно.
— Чтоб выбесился уже и выпустил.
Он на тебя смотрит с таким вызовом, словно не в твоей власти швырнуть его на землю и растоптать, словно не твоя репутация приводила в благоговейный ужас обитателей «Тихого омута». Тогда ты стискиваешь зубы и молча тащишь его обратно в Павильон Красного Бессмертника.
Потому что, как и обещал Гений с Юга, за каждую выходку Хидэли палками получаешь ты.
Не в твоих интересах останавливать чужие бесчинства, но спина ноет так, что после очередного наказания ты не можешь самостоятельно поесть, приняв сидячее положение.
Кару тебе подобрали с умом, приставив к неугомонному маленькому разбойнику, так сильно похожему на тебя самого. Что может быть хуже, чем наконец осознать, что совершенные в приступе глупости поступки влекут последствия?
Его неукротимость ты возненавидел.
Ты плюешься, когда он кормит тебя с рук, потому что ты не в силах подняться. Ты исступленно орешь ему вслед, когда уносится устраивать очередную проказу. Ты забываешь о том, что поначалу и сам планировал заниматься все тем же.
Тебе претит копаться в потемках чужой души, но однажды, изнывая от боли после его очередной выходки, ты вопрошаешь:
— Ты серьезно из-за брата вот это все?
Комнаты в Павильоне у вас отдельные, но после каждого наказания Хидэли всегда зачем-то сидит в твоей. Он оборачивается в сторону циновки, оторвавшись от своего занятия, выкрасившего в алый пальцы: растирал в ступке лепестки мугунхвы, чтобы сделать краску. Видят боги, не благие намерения руководят проклятьем «Тихого омута». Шкодливые глаза сверкают в солнечных лучах.
— И что с того?
— Все не пойму, чего ты добиваешься, — бормочешь ты, с трудом шевеля языком. Спина и плечи горят огнем, превратившись в одно сплошное увечье. Лежа на животе, ты позволяешь Хидэли наложить на ссадины и синяки мазь и пытаешься отдохнуть, не напрягая движением тело.
Он бегло тебя осматривает, приподнимает тонкую бровь, а выражение лица делается рассеянным. Быть может, устыдился того, что заставлял страдать другого человека — а он прекрасно осведомлен, за какие заслуги ты получаешь сполна.
— Намджун меня не выпускает, — пожимает плечами так, словно предметом беседы стали надвигающиеся тучи, — Я хочу хотя бы ненадолго забыть о том, что скоро умру, а он напоминает мне об этом каждым своим действием.
— Не понял, — хмуришься ты и тотчас гневно щеришься в ответ на посланный Хидэли снисходительный взгляд.
— Брат держит меня под боком несмотря на то, что я даже не маг. Говорит, в безопасности проживу подольше. А мне оно осточертело — так жить. Доведу до белого каления, он меня и отпустит.
Бесхитростная правда тебя поражает. Давно ты не сталкивался с большей глупостью, чем твоя собственная. Давно ты не сталкивался с большей трагедией. Твой мучитель по-своему мучается.
— Во-первых, ничего он тебя не отпустит, — ворчишь ты, раздосадовано щелкнув языком, — А во-вторых… и что ты делать собрался?
Он отвечает после продолжительного молчания, когда ты почти засыпаешь, убаюканный шелестом ветра.
— Я хочу дойти до края света и запомнить каждый свой шаг. Хочу заглянуть миру под подошву и не оставить ни единого неизведанного местечка. Мне плевать, сколько я проживу, и так знаю, что недолго. Но умереть здесь, под кустом бессмертника?.. Намджун не понимает, что родители погибли, чтобы сберечь нам жизнь, не для того, чтобы я сгнил здесь от тоски.
Ты не подаешь виду, что сон слетел мгновенно. Ты содрогаешься. Вспоминаешь, что демон, напавший на их семью, унес жизни прежнего главы и его супруги. Гений с Юга отделался шрамом от когтей на спине. А вот Весенний Ветер никогда больше не обежит весь мир, пораженный смертельным ядом.
Год за годом его убивает не столько незаживающая рана, сколько удушающая опека старшего.
У тебя голос делается хриплым, потому что в горле встал ком. Ты презираешь слабость, но не можешь с собой совладать.
У вас, вроде как, затяжное противостояние, но ты готов поступиться своей гордостью, предложив перемирие.
— Давай найдем другой способ разнообразить твою жизнь, а. Иначе такими темпами ценой твоей свободы станет моя кончина.
Хидэли осматривает тебя с таким ироничным выражением лица, что ты не выдерживаешь, тихо выругавшись.
— Ладно, — хмыкает он, — Договорились.
Следует пауза. Ты все поверить не можешь, что это не ложь, и подлый проныра не собирается тебя надурить. Но он вдруг спрашивает:
— Тогда и ты расскажи, чего на самом деле хочешь. Больше всего.
Настает твоя очередь морщиться, испытывая неприязнь к откровениям. В твоей голове никто не копался с младых ногтей, а все, кто пытались, вкусили тяжелого кулака. Но здесь ты обездвижен и безоружен, да еще и сложил подобие унии с докучливым калекой.
— Силы хочу, — цедишь все же, — Такой, чтоб земля содрогнулась. Чтобы ни одна образина больше не встала у меня на пути и не смела смотреть сверху-вниз.
Ты не видишь, но он сглотнул. Твои глаза направлены в сторону окна — туда, где дотлевает день и медленно катится за холмы солнце. Небо разгорается рыжим, алым, деревья чернеют на его фоне. Ты погружаешься в мечты о том, как разносишь на куски головы соперников по щелчку пальцев и медленно расплываешься в улыбке.
— Ты сейчас может и слабый, — слышится нерешительный голос, — Но выглядишь вполне угрожающе. Ученики уже опасаются того, во что ты можешь вырасти.
Эти слова всколыхнули в тебе довольство.
— Их ожидания я оправдаю в тысячу раз.
Он передергивает плечами.
— Признаться, тут даже я струхнул. Ну и взгляд у тебя…
Ты рассеянно обращаешь к нему лицо, словно только сейчас вспомнил, что говоришь с живым человеком. Вяло усмехаешься.
— Будь спокоен. Бить того, кто не может ответить — не интересно.
Снова затянувшееся молчание, и вот ты уже хочешь возмутиться, что твоя шутка не возымела успех, как вдруг…
— На самом деле ты такой же как я, — роняет Хидэли, — Просто без видимых повреждений.
— И в чем же тогда мы похожи? — попытка усмехнуться увенчивается провалом и лишь перекашивает лицо.
— Если они невидимы — это не значит, что их нет.
Слушать его неприятно не только из-за скрипучего голоса. Вновь прокручиваешь в мыслях, напоминаешь себе: передергивает. От голоса, от слов, от затяжных взглядов и даже от пепла волос. Напоминаешь, напоминаешь… а после создаешь с ним свой собственный альянс. Вопреки.
Гений с Юга только и успевает диву даваться с того, как присмирел его младший. Для начала ваш уговор прост и бесхитростен: Хидэли не доставляет тебе проблем, а ты ищешь способ уговорить Намджуна отпустить его скитаться по свету и сгинуть где подальше.
Меж тем договор незаметно обрастает огрехами: ты все еще слаб по части магии, а «ветер» бездельничает и решает подсобить.
Все начинается с камня. Учитель хочет, чтобы ты сложил из камней круглую постройку, не прикасаясь к ним. Многострадальные куски породы поддаются тебе с трудом, ты тратишь целое утро на то, чтобы сдвинуть их с помощью духовных сил хотя бы на пару чи. Ты уже умеешь чувствовать меридианы, пронизавшие пространство вокруг, но собственный запас энергии слишком мал, чтобы стимулировать ее циркуляцию должным образом.
Ты варишь зелья для подкрепления духа и давишься ими вместо приемов пищи, ты проводишь за медитацией несколько суток безвылазно, чтобы взять силы под контроль, но камни следуют твоей воле неохотно, не признают в тебе хозяина положения.
Если бы ты мог, стер бы в порошок и сваленные в кучу валуны, и ханок за спиной, и докучливого подопечного. Тот вертится рядом и делает все, чтобы твое задание не прошло гладко.
— И как успехи?
Через мгновение:
— Судя по всему, никак.
Ты сидишь, скрестив ноги и не открывая глаз, чтобы гнев не вынудил пустить в ход кулаки. Раздраженно дергаешь щекой, а он все не унимается:
— Я не знаток, но тут, вроде, требуется духовные силы задействовать.
Взвыв, ты бросаешься к нему, вырываешь из рук трость и откидываешь ее как можно дальше, чтобы калека помучался. Тот заливается смехом, добивая тебя. Пожимает плечами, невозмутимо ковыляет за палкой, тяжело припадая на левую ногу. Стыд заливает щеки почти мгновенно, пусть ты и не страдаешь гипертрофированным сочувствием. Отводишь взгляд, когда Хидэли оборачивается, отсалютовав тебе выуженной из пруда палкой.
— Тебе не хватает стимула! — кричит он издалека.
— Чего мне не хватает так это тишины! — рявкаешь ты в ответ, сурово нахмурив брови. Еще немного, и камни последуют твоей воле: схватишь их в руки и запульнешь в наглеца.
— Если не сдвинешь их до вечера, я тебя поцелую, — заявляет он и оглушительно хохочет, узрев, как перекашивает отвращением твое лицо. Кому другому ты бы уже наподдал за подобные выходки. Но его жизнь и без тебя потрепала.
Ты злишься издалека, стискивая кулаки, и прожигаешь худощавую фигуру взглядом. Одежда висит как на жерди — болезнь истончает его день за днем, и ты взаправду сравниваешь его с весенним поветрием, что скоропостижно истаивает в воздухе. Его тщедушный вид возмущает, и происходит то, чего не ожидал ни ты, ни тем более он.
Духовные силы откликаются на зов распаленного нутра, ты хватаешься за них, рассвирепев, лишь бы уделать наглеца. Сконцентрировав все свое внимание на рожицах, которые он тебе корчит, бессознательно вскидываешь руку и медленно сжимаешь пальцы.
Под опешившим взглядом обоих камни взлетают в воздух и устремляются в его сторону. Он вопит, и этот вопль одновременно вмещает в себя ужас и смех. Как это возможно? — вопрошаешь ты про себя, но на деле лишь хмыкаешь, скрывая за довольством замешательство.
Пронесшись точно над его головой, камни с громким всплеском обрушиваются в пруд, и его почти по пояс окатывает поднявшимися брызгами.
Ты доволен, о, до чего же ты доволен.
А он, вытерев выступившие от смеха слезы, раздосадовано бьет концом трости по земле.
— Вот оно как. Жаль!
И что ему жаль? Ты не вдаешься в подробности, погружаешься в медитацию. До самого вечера снедает настырная мысль: бестолковое условие и правда помогло.
Впоследствии до тебя все же доходит: он тоже нуждается в помощи. Помимо очевидных причин, конечно же.
Замечаешь ты по вопросам. По странным, непривычным вопросам, которыми он осыпает тебя на досуге.
— Ты когда-нибудь взбирался на дерево? Далеко видно с верхушки?
Или:
— Как ты так с мечом изворачиваешься, когда фехтуешь?
Порой нечто совсем глупое спрашивает:
— Расскажи мне, каково бежать против ветра?
Ты с завидным постоянством закатываешь глаза, но все же неохотно делишься, пожав плечами:
— Все на фоне размывается, свист стоит в ушах. А если бежать слишком долго, такое чувство настигает, что можешь никогда не остановиться.
Тебе неведомо, почему это приводит его в восторг. Почему загораются глаза и краснеют щеки, стоит ему представить то, что ты описал. Ты никогда не поймешь, каково лишиться возможности это постичь. Бежать, сломя голову. Взобраться на верхушку дерева. Рассечь мечом воздух, сделав шаг в развороте. Скакать на лошади во весь опор. Ввязаться в драку, после которой будешь еле стоять. Жить, жить, жить.
Первые пара месяцев проходят неясно, ты помнишь их смазано. Самым ярким событием становится твоя первая попытка уговорить Гения с Юга перестать удерживать брата. Задумка не увенчалась успехом, но за то, что безобразие Хидэли творить перестает, тебя впервые отпускают в деревню с другими учениками на задание.
Едва начинает казаться, что с небольшими огрехами — но все налаживается, события складываются так, что ты ощущаешь себя уличным псом. Потянулся за угощением, а получил внезапный щелчок по носу.
Все, казалось бы, просто — разделаться с бесовкой в крестьянском ханоке. Делов-то: побрызгать зельем из тыквы-горлянки, а когда примет истинный облик, проткнуть хворостиной из персикового дерева.
Ты умудряешься оступиться и кубарем слететь через порог дома, переломив хворостину с громким треском. И вот разъяренная бесовка, принявшая вид краснолицего чудища, уже бросается на ошалевших учеников с пронзительным криком, и учителю приходится взять дело в свои руки, чтобы осталось, кого учить.
Тебя давно так не задирали как после того дня. В Павильон Красного Бессмертника ты приходишь синий как утопленник — поймали и колотили в отместку впятером. С твоими силами ты троим с трудом отпор давал, а когда напали гурьбой…
Ненависть придает твоему лицу неоднозначное и пугающее выражение. Ты словно кролик, стремящийся перекусить шею тигру, и в итоге оказываешься обглодан до костей. Твоя ненависть жгучая и разрушительная. Протащив ноющее тело к чайному столику, валишься на циновку и чуть ли не скулишь от боли. В пиале напротив вскипает чай, меридианы пульсируют. Ты давно понял — сильнее прочего твои духовные силы подогревает гнев, и ты им упиваешься.
Молча смотришь, как пар от чая поднимается в воздух, и вливаешь еще больше сил, чтобы жар заставил плошку расколоться, и тебя отпустило.
— Полегче! — восклицает возникший из ниоткуда Хидэли, бросившись к пиале. Обжигается, хватает блюдце побольше и со звоном накрывает ей кипящий чай, убирая с твоих горящих глаз.
Ты медленно переводишь взгляд на него. У тебя кровоточит шрам и наливается цветом фингал. Губа рассечена и бока все отбиты. Ты презираешь себя за то, что позволил и представляешь их смерть в красках, смакуя это видение.
— Кто тебя так отделал? — сводит брови Хидэли, и сочувствие на его лице — противоестественная эмоция, — Скажем Намджуну?
— Сам с ними разберусь, — шипишь, замерев. Любое движение приносит тебе боль, а проявить перед кем-то слабость станет для тебя позором, — Помяни мои слова: стану сильнее и живого места на них не оставлю.
— Так нельзя, — качает он головой, но ты не слышишь. — Ненависть и месть не несут ничего, кроме еще больших страданий.
— Ты не понимаешь.
Снова головой мотает, ковыляет к тебе, обогнув стол, и тяжело опускается рядом. Берет твой туго сжатый кулак в руки и заставляет медленно расцепить пальцы.
— Это от боли, — щупает ладонь, проходится по линиям и надавливает в нескольких местах, выводя нажимами невидимые узоры, — Народное средство.
Ты, сцепив зубы, терпишь и боль, и унижение, что клокочет в груди, и смотришь на него неотрывно, словно видишь впервые.
— Нельзя жить только ради возмездия, — добавляет он, опустив глаза, и скрипучий голос становится тихим, убаюкивающим.
— Плевать. Мне не будет покоя, пока их не переплюну, — кривишь губы, отдавшись на волю разъедающей душу тоске. Ты, может, и не хочешь так жить. Но ты уже делаешь это. Уже не видишь дороги назад — она потонула в потемках.
— Это то, чего ты действительно хочешь? Стать сильнее их всех? — поднимает Хидэли глаза, продолжая двигать пальцами и массировать твою ладонь. С запозданием до тебя доходит — боль и правда постепенно слабеет, возвращая ясность ума.
Ты смотришь на него так, словно видишь перед собой диковинного зверя и не можешь его понять. В то же время впервые в жизни тебе не удается сразу определить чувство, всколыхнувшееся внутри: словно ты долгое время блуждал по дремучему лесу и вдруг нашел выход.
Поддавшись ему, неохотно ворчишь:
— Если превзойду их всех по силе, может даже избавлю тебя от этой… — неопределенно киваешь на утянутую повязками ногу, — Проказы.
Заявляешь, тут же устыдившись собственной мягкотелости. Хочешь звучать недовольно, но выходит вымученно.
Он хмыкает, отпуская твою руку, и тебе становится неуютно от холода, коснувшегося кожи. Хидэли улыбается, и мысль за этой улыбкой стоит неприятная: глава альянса много лет бьется недугом и не может найти способ его исцелить. И если уж усилий Гения с Юга не хватает, то что ему дадут твои?
Тебе это претит — такие мысли. Ты упорно веришь, что даже вредный и взбалмошный Весенний Ветер не заслуживает этой судьбы и уж тем более не должен с ней смиряться.
Уголок губ Хидэли опускается, улыбка обращается гримасой.
— Отлично понимаю каждого, кто хочет тебя отметелить. Ты с таким взглядом будто нарываешься.
Не разрывая зрительного контакта, хмуришься.
— Вот об этом взгляде я и говорю. Будто сейчас мир сожрешь живьем.
— Не сожру, пока ты его не увидел, — выдыхаешь рассерженно, глядя прямо в глаза. Воздух в помещении становится плотным и почти осязаемым, руки буквально чешутся за что-то ухватиться, и застигает врасплох внезапное желание схватить именно Хидэли.
Тот отворачивается.
— Я его не увижу, Юнги, — говорит тихо и твердо. Словно сам уже все решил.
— Не недооценивай мой потенциал. Сказал же.
— Закрой рот, — внезапно вскипает он. Краснеет, хмурится. Видно, что говорить не желает, — Я не начну ходить просто по твоей прихоти.
— Значит, я пожелаю достаточно сильно.
— Некому услышать твои желания!
С этими словами он подрывается и, подхватив свою трость, проворно хромает прочь, впервые рассердившись на тебя искренне. Ты провожаешь его спину взглядом, пока та не исчезает за дверью, и только после позволяешь себе выдохнуть. Негодование яростно бурлит внутри, межуясь с чем-то странным, пугающе проникновенным.
В смятении ты зажигаешь свечу и подносишь к огню ладонь, чтобы вытеснить из груди это чувство, пока оно не затопило тебя с головой.
Проходит седмица, другая… ты с удивлением замечаешь, что теперь Хидэли шастает за тобой хвостом. Вовсе не из желания предупредить возможную пакость, на которую ты все еще способен. Таскает у старшего брата книги, пользуясь своим положением, сидит подле тебя во время медитаций и читает, читает. Может, боится, что ты отважишься на расправу с обидчиками?
Твои синяки все еще ноют, а нутро свирепеет, стоит пересечься с ними на занятиях. Тебе уже сделали выговор за неподобающий вид и хотели отстранить от учебы, пока не восстановишься, но Хидэли отчего-то вмешался. Тебя оставили. В благодарность ты послал его куда подальше, не оценив благородного жеста. От чужой жалости тебя тошнит.
И вот он сидит на крыльце ханока, привычно поджав пораженную ядом ногу. Бормочет, уткнувшись носом в пергамент:
— Ну так а если гора Хаккасан? Наверное, нет… Эй, Юнги! — вскидывает голову.
Ты упражняешься в выпадах мечом, раздевшись по пояс и собрав волосы.
— Не отвлекай, — не решаешься прерваться, но невольно настораживаешься.
— Ты послушай. «Каждую ночь первого и пятнадцатого дня лунного месяца под горой Хаккасан энергия отражается от луны, начинает закручиваться и пульсировать. В это время, если стоять в пещере под горой, где встречаются потоки энергии, можно обрести их силу.», — зачитывает он, — Хочешь попробовать?
Сделав замах, поворачиваешься вокруг своей оси и отражаешь атаку невидимого противника. Возвращаешься на позицию, повторяешь движение снова, и снова, и снова, пока дуга, описанная мечом, не становится идеальной. Выслушав, останавливаешься и посылаешь Хидэли полный скептицизма взгляд.
— Выдумки.
— С чего бы? Намджун сказал, это полезная книга, откуда в ней выдумки?
Закидываешь меч плашмя на плечо и, дернув уголком губ, признаешься:
— Мы ее искали. Нет никакой Хаккасан, сказки это.
Хидэли хмурится, забавно надув губы, выражение лица его становится совсем детское.
— С чего ты вообще про нее начал?
— Как с чего, — пожимает плечами, — Нужно уже найти тебе источник, чтоб ее… силы. Иначе ты меня своим ворчанием и гнетущим настроением раньше времени в могилу сведешь.
Выгибаешь бровь недоуменно.
— Тем более, — добавляет, внезапно порозовев, — Если тебе придется отправиться на поиски, возьмешь меня с собой. Мир посмотрю.
До тебя наконец доходят причины его притязаний и обретают смысл приступы внезапной заботы. Недовольно цокаешь, смерив его, вновь погрузившегося в чтение, взглядом, и недоумеваешь: как же вы до этого докатились? Будь оно проще, продолжи он как прежде учинять беспорядки назло старшему брату, а ты — тихо ненавидеть его за палки, которые получаешь? Для тебя остается тайной даже то, каким образом вы так ладно спелись.
Закатываешь глаза и возвращаешься в боевую стойку. Твоим единственным союзником стал умирающий со скуки юноша.
Замах выходит кривой — рука скосила и дрогнула. Следующая попытка вновь идет насмарку, что раздражает еще сильней. Тихо выругавшись, повторяешь движение до тех пор, пока тяжесть меча не начинает непроизвольно тянуть к земле.
Умирающий
Со скуки
Юноша.
Специально продолжаешь, пока руку не сковывает. Ты замираешь, так и не завершив удар. Где-то между неверно сделанным шагом и взмахом нетвердой руки успеваешь внезапно прозреть: «Тихий омут» гнетет Хидэли не оттого, что слишком мал и тосклив. Одиночество заставляет его страдать едва ли не больше, чем демонический яд в крови и приближение смерти.
Опустив меч, ты окидываешь хмурым взглядом его тщедушную фигуру, длинные седые волосы, костлявые пальцы, бережно переворачивающие страницы. Почувствовав твой взгляд, он поднимает голову и недоуменно выгибает бровь.
Ты знаешь: если скажешь хоть что-то, с наибольшей вероятностью — он огрызнется. А потом все также продолжит выискивать в книгах способы повысить твои духовные силы.
Ты не хочешь, чтобы он привязывался к тебе как к единственному, кто не сторонится и не глядит сердобольно. Ты не хочешь привязываться к нему как к единственному, кто никогда не злорадствовал над твоей унизительной слабостью.
Что бы ни происходило, он — младший брат главы магического альянса, ты — ничтожество, не справляющееся с уровнем, заданным самому себе. Он тешит себя надеждой вырваться из клетки и глотнуть свободы перед смертью, ты же одержим идеей превзойти любого живущего на свете мага и доказать, что способен мир перевернуть вверх тормашками. Он тлеет у тебя на глазах и возмущается в ответ на каждый жалостливый взгляд. Ты отпугиваешь людей репутацией и глубоким шрамом, мстительно вынашивая планы по истреблению каждого, кто посмел тебя опозорить.
Тебе неприятно признавать его правоту: вы похожи. Вот только его погубят последствия столкновения с демоном, а тебя — гордыня и зверская алчность.
Импульсивность с ранних лет числилась среди твоих недостатков, и многочисленные склоки с собратьями лишь усугубляли положение. Спустя несколько дней ты возвращаешься в Павильон Красного Бессмертника с выдранным клоком волос и разбитым носом, но разит от тебя довольством как от насытившегося человеческой плотью ракшаса.
— Кто побил тебя сегодня? — Хидэли складывает руки на груди, но, завидев, как тебя пошатывает, волочит из другой комнаты деревянный табурет и помогает усесться.
— Если беспокоишься обо мне, то его вид привел бы тебя в ужас, — усмехаешься, обнажив окрашенные алым зубы, и придерживаешь Хидэли саднящей рукой, когда тот тянется за своей тростью и едва не падает.
— Ты неистовый, — шипит он и добавляет, заметив довольное выражение на твоем лице, — Это совершенно точно не комплимент.
— Эру мелких пакостей я завершил еще до попадания сюда, теперь решаю проблемы по-крупному.
Он закатывает глаза и сердито бормочет ругательства, суетясь вокруг. Ему не впервой обхаживать твою побитую морду, поэтому ты привычно разваливаешься на сидении, обессиленно облокотившись о стену, пока Хидэли исчезает и вскоре вновь появляется с водой, тряпками и лекарствами.
— Твой способ решения проблем отвратителен, — он морщится, но протирает твое лицо от крови, и ты благодаришь его тем, что не вступаешь в перепалку, а молча следишь за движениями рук, — Это Минхёк?
Киваешь.
— Вы оба просто законченные бестолочи, — сердится и намеренно надавливает на синяк, чтобы ты сморщился от боли, — Ты ведь дрался с ним несколько дней назад… Сколько еще раз я стану умолять Намджуна не наказывать тебя?
Если быть до конца откровенным, нести наказания за устроенные драки ты никогда не был против. Тебя ведь не наказывали одного — под раздачу попадали все участники события. Другое дело, что кара не отбивала у тебя желания стесать о чужое лицо кулаки.
— Ты мне обещал, что перестанешь быть таким безрассудным.
За сегодняшнюю драку тебя уже отстранили от занятий, и ты не противился. Ты знаешь, что оно того стоило. Ты знаешь, что Хидэли бы не оценил, но все равно ринулся на Минхёка с кулаками, стоило ему переступить черту. В обычное время ты бы сдержал обещание. Но не сегодня.
— Не удержался.
— Что он такого сказал?
Мнешься, не желая признаваться. Когда дело касается твоей уязвленной гордости, ты готов распинаться об этом часами. Годы идут, а тебя все также легко вывести из равновесия. Большое достижение, что к этому дню ты научился сначала оценивать возможные последствия и только после решать, стоит ли ввязываться в потасовку. Но в этот раз дело вовсе не в тебе.
Хидэли смотрит требовательно, занеся над тобой руку с тряпкой, будто сейчас хлестанет по щекам. Это вряд ли случится, он противник насилия, но выглядит вполне устрашающе даже в своей субтильности.
Под его взглядом тебе становится неуютно, за спиной — стена, спрятаться негде, да и не убежишь далеко — ноют даже ноги. Закатив глаза, цедишь в отвращении:
— Для начала, негодовал по поводу того, что лучший ханок альянса занимает тот, кто этого не стоит.
Эти слова ты почти выплевываешь, ведь стоит вновь воспроизвести эпизод в голове, и ярость затапливает тебя с головой.
«Меня бы уже давно поселили в Павильоне Красного Бессмертника, — услышал ты ненароком разговор Минхёка с товарищем, — Но, какая жалость, место зазря простаивает просто потому, что этот увечный все никак не сдохнет.»
Когда ему ответили опасливо, ты еще сдержался.
«Давай потише, вдруг услышит кто… Он все-таки младший Ким.»
Но впечатал кулак в его обалдевшее лицо, заслышав следующее:
«И кому из Кимов он нужен? Весь альянс ждет, пока он наконец отдаст богам душу и перестанет отравлять жизнь достойных мужей своим ничтожным существованием. О таком просто вслух не говорят, но мне не стыдно признать очевидное.»
Своим «очевидным» Минхёк захлебнулся вместе с кровью, когда глаза тебе застлала пелена злости, и ты в бешенстве налетел на него, чтобы выбить эту дурь из пустой головы. Что ни говори, но статус «буйного» ты сполна оправдал и ни на толику не раскаиваешься.
Не удивительно, что Хидэли твоего благородного порыва не оценивает. Он раздраженно отбрасывает в сторону окровавленную тряпку и негодующе прожигает тебя взглядом. Ты не ждал его понимания, тем более не ждал благодарности, ты помнил — он терпел этих людей годами, он слышал и видел достаточно, чтобы больше не злиться.
Злится он на тебя. За вспыльчивость, за новую драку, за неумение держать себя в руках и за нелепое заступничество. Сверкая глазами, понижает голос и почти что шипит тебе в израненное лицо:
— Мне не нужны защитники, забыл? Его слова — признак не моей слабости, а его глупости.
— Я знаю, — остаешься на удивление спокоен.
— Тогда зачем?
Ты молчишь, закусив губу. В тебе вскипает доселе неизведанное, щекочущее нервы возбуждение, когда он смотрит на тебя этим внимательным взглядом. Попутно ты задаешься тем же вопросом: зачем? Ты не борец за справедливость и не заступник, в тебе нет ни толики благородства или порядочности. Ты злопамятное, вспыльчивое, неуравновешенное существо с чрезмерно раздутым чувством собственного достоинства.
— Искал повод лишний раз его поколотить, — криво усмехаешься, так и не разобравшись в себе.
Хидэли тебе не верит. Смотрит, как родитель на нашкодившее дитя, качает головой.
— Лучше бы снова артефакт какой выкрал, — вздыхает.
Он поднимается на ноги и задумчиво оглядывает разложенные вокруг чан с порозовевшей водой, выпачканную тряпку, принесенные лекарства. Затем вновь обращает глаза к тебе, в них — сомнение, недовольство, странная помесь бархатно-черной нежности и обреченности. Ты их не видишь — сидишь, вымотанный, смежив веки.
Уже решаешь, что разговор исчерпан, когда щеку обжигает прикосновением. Цепенеешь. Натянутый, как тетива, слышишь внезапный звон в ушах. Твое сердце впервые сводит судорогой, оно каменеет и тотчас пускается вскачь, словно тебя швырнули в пропасть с большой высоты.
Открыв глаза, видишь его смущенное лицо в непосредственной близости и отстраненно догадываешься — неловко клюнул в щеку и мгновенно устыдился собственного решения.
— Должно же твое слабоумие хоть как-то вознаграждаться, — снова вздыхает Хидэли и осекается, — Не смотри так.
У тебя язык присох к небу, ты им с трудом ворочаешь. Носа касается его запах, не перебиваемый даже удушливым ароматом лекарственных трав и крови. Твое сердце начинает панически биться, когда ты переводишь взгляд чуть выше его подбородка и задерживаешься там.
— Как?
— Будто и на меня можешь наброситься.
Мгновение промедления и…
Ты набрасываешься. Выжидаешь ровно миг, дав Хидэли шанс отстраниться, и обрушиваешь на него поцелуй, когда он упускает свой шанс на бегство. Губы терзают губы. Твои пальцы судорожно вцепляются в ворот чогори, в то время как его ерошат волосы у тебя на затылке.
Ты ужасаешься тому, что происходит, и прижимаешь его к себе с еще пущим рвением. Упиваешься тем, что он не пытается оттолкнуть, а послушно льнет ближе. Ты веришь: если в этот миг Звездотворец обрушит небо на ваши головы, это будет счастливая смерть.
Вы целуетесь яростно, остервенело, не сдерживая порывов и рук, тяжело дыша и сцепившись намертво. Волна ликования и блаженства достигает хтонических глубин твоей души, затапливая даже те ее уголки, о существовании которых ты не догадывался. Все, что происходит в этот момент, противоречит самой сути слова «правильно», но кажется тебе естественным как восход солнца, как ледяной дождь, как разрушение и рождение планет. Тебе кажется, что за это вам никогда не воздастся: словно небо собственноручно наделило вас железным свитком с киноварными письменами.
С твоих губ почти что срывается стон отчаяния, когда он, словно очнувшись, отрывается и отскакивает в сторону, едва не упав. Быстро находит трость и концентрирует на ней все свое внимание, в то время как ты неотрывно разглядываешь его алые щеки и встрепанную серебристую копну волос. Без его рук, закинутых на твои плечи, становится неуютно.
— Намджун будет в ярости, если узнает, — пораженно шепчет он, дотронувшись пальцами до покрасневших губ.
Почти сразу после — медленно приподнимает уголки.
Конечно, Намджун будет в ярости.
Ты улыбаешься. Он улыбается.
Впервые за всю свою жизнь ты испытываешь ненависть к самому ходу времени. К тому, как дни обращаются неделями, а те — месяцами, потому что каждый новый отрезок знаменует для тебя обратный отсчет.
Хидэли скрывает приступы боли, которые пронзают его нутро, но ты замечаешь. Нажимаешь на точки на его ладони, как делал он сам для тебя, но в этом случае народные методы не облегчат его мучений.
Он бледнеет. Равняется цветом лица с серой стеной или сединой собственных волос. Ненароком погладив его по голове, ты иногда замечаешь, что пряди беспрепятственно отделяются и оседают на пальцах. Ты соврешь, если скажешь, что не пугаешься.
Ты подолгу молча наблюдаешь за тем, как он радуется дождю и солнцу, как плещется в пруду и плетет корзины из прутьев. Позволяешь ему заплести свои вечно растрепанные космы в аккуратный хвост, и этому он тоже радуется, потому что знает — тебя больше никому не дозволено касаться.
Странное дело, но вскоре тебя уже не беспокоит, что голос его вовсе не создан для пения. У вас появляется привычка: в ясную звездную ночь покинуть ханок и спрятаться в высоких стеблях гибискуса, улечься прямо на сырую землю. Хидэли поет о весеннем ветре, свободе, красотах природы, и его песня плывет над полем, выбивая из тебя все мысли.
Ты позволяешь себе урывками касаться его, ловить слова губами, и это новшество привносит в твою жизнь пронзительное чувство потери, которое острым клинком впивается под ребра, если вдруг он роняет:
— Уж не думал, что мне доведется познать чей-то близости.
Ты думаешь: он не имеет права на ту уверенность, с которой произносит эти слова. Ты свирепеешь от осознания того, насколько он готов принять уготованное судьбой.
Вынудив Гения с Юга рассказать детали, ты узнаешь, что напавший на Кимов якша был той породы, что несет смерть своим укусом, и избавиться от его яда невозможно — тот мгновенно проникает в кровь и сливается с ней, навсегда отравляя человеческое существо. С того дня прошло много лет, но рана, оставленная демоном на лодыжке Хидэли, не затянулась и по сей день. Ни один маг в округе, — если не во всем Тэсо, — не постиг такой глубины духовных сил, чтобы очистить его кровь.
Тебя окатывает отвращением при мысли, что нужно смириться и молча ждать, пока яд достигнет сердца юного Кима и остановит его биение. К твоему ежедневному списку дел добавляется еще одно: изучать демонологию в тщетных попытках найти хотя бы одну зацепку. «Тихий омут» масштабами библиотеки не хвастает, и это выводит из себя, но ты решаешь прошерстить ее от и до, прежде чем думать, как быть.
Дневать и ночевать за этим занятием — приятного мало, но бездействие сводит тебя с ума.
В один из вечеров, когда ты сидишь, изучая древний эдикт с высеченными на нем описаниями героических побед над демонами, тебя вдруг отвлекает одна из учениц.
— Все чаще вижу тебя здесь, братец Юнги, — ее мелодичный голос вырывает тебя из задумчивости, и ты растерянно оглядываешься, прежде чем замечаешь гостью.
Впорхнув в библиотеку, точно птичка-иволга, Цилинь проплывает мимо стола, за которым ты примостился, мельком оглядывает разложенные вокруг свитки и манускрипты, и с ее приходом помещение наполняется запахом цветов. Она смотрит на тебя глазами, нежными как тохва, и склоняет голову к плечу.
— Что нужно?
Ты не отличаешься вежливостью. Цилинь не смущает, она легко улыбается. Ты видел ее мельком на общих занятиях, но если и заговаривал раньше, то не припомнишь. Если тебе не изменяет память, когда-то за красавицей увивался Минхёк, а это стало замечательной причиной ее невзлюбить.
— Слышала, ты увлекся магией темного пути.
Выжидательно выгибаешь бровь, не стремясь вступать в беседу. Ты не любишь, когда отвлекают.
— Как бы учителя не прознали. Накажут, — пожимает хрупкими плечами, и твой взгляд невольно падает на выглянувшие из ворота чогори ключицы. Удивительное дело — сравниваешь ее тонкокостную фигуру с Хидэли, и находишь его тощую конституцию более привлекательной. Эта мимолетная мысль вызывает мгновенное негодование, что отражается на твоем выражении лица и не остается незамеченным Цилинь. Она принимает это на свой счет.
— Я вовсе и не собиралась кому-то рассказывать, братец Юнги!
Ты вздыхаешь. Тебя не увлекает бесполезная для дискуссии информация. А за изучение темного пути ты уже не раз получал нагоняй.
— Вопрос все тот же: что нужно?
Ровная осанка девушки слегка надламывается, она мрачнеет и прячет кисти рук в рукавах. Что-то в ее облике едва заметно меняется и заставляет тебя настороженно прищуриться, уловив в позе… смятение? Приглядевшись, распознаешь больше: злобу.
— Не знаю, зачем тебе сдались эти демоны, но тебе может быть интересно поговорить о Яомо.
— Знать его не знаю.
Она закатывает глаза, тихо пробормотав, что вовсе не удивлена, за что получает предупреждающий взгляд и приосанивается:
— Яомо призывали, чтобы исполнить желание. Он целую вечность противостоит своему небесному брату Яоко и ему нужна помощь человека. Он загадывает тебе желание и взамен выполняет твое.
Цилинь понижает голос практически до шепота и, сунув руку за пазуху, проворно выуживает небольшой позолоченный цзянь с письменами, который поднимает в воздух за веревочку.
— Это точно запретная магия, — хмуришься ты, рассмотрев несколько символов, и Цилинь с готовностью кивает.
— Так и есть. Но мой прадед когда-то обратился к нему. Все его дети умирали в младенчестве, и он попросил Яомо о помощи, чтобы наш род не прервался. Как видишь, я стою здесь, и дядья мои живы, и тети, и братья с сестрами.
Ты складываешь руки на груди и недоверчиво приподнимаешь брови:
— И что ты думаешь, оно мне надо?
Румяное лицо красавицы освещается улыбкой. Склонив голову к плечу, она делится:
— Что бы ты ни искал, просто попроси его.
Поджимаешь губы, капитулируя своим молчанием. Признать наличие интереса претит тебе с неистовой силой, но идея воспользоваться возможностью разгорается, точно пламя, охватившее пригоршню соломы. С одной стороны, доверять девчонке — себе дороже, но с другой… неужели и впрямь исполнит желание?
Волнуешься ты еще вот о чем: в «Тихом омуте» не жалуют ни тебя, ни твоего подопечного. Прелестницу Цилинь могли запросто подослать другие воспитанники, чтобы… чтобы что? Посмеяться над твоей опрометчивостью? Унизить? Могли они задумать причинить тебе серьезный вред?
Когда долгое время задыхаешься в охваченном огнем доме, начинает казаться, что горит целый мир.
Эти мысли вихрем закручиваются в твоей голове, но развеиваются через несколько мгновений, когда на твой резонный вопрос:
— И что ты хочешь за него?
Она сглатывает, отводит глаза. А затем, глубоко вздохнув, цедит сквозь сжатые зубы:
— Избавь альянс от Минхёка, братец Юнги. Вот и все, о чем я тебя попрошу.
Ты давишься воздухом.
— Это ты называешь «все»? С ума сошла?
— Я знаю: ты его ненавидишь. И тебе жить легче станет, и мне.
— Мне-то понятно, — ворчишь, до глубины души пораженный.
Вряд ли бы ее подослали шутки ради с подобной просьбой. С другой стороны… а вдруг подставить хотят? Сунешься к Минхёку — поймают с поличным, и никакое заступничество не спасет. Покушение на жизнь другого ученика — слишком тяжкое преступление, чтобы опрометчиво на него согласиться.
— Выкладывай-ка лучше сразу, что задумала, — шипишь ты, медленно поднявшись с места. Свет из окна бьет тебе в спину, и обмершей Цилинь мерещится ореол зловещего свечения, обуявший твою темную фигуру. Хидэли был прав — выглядеть угрожающе ты и правда умеешь.
Она бледнеет, стиснув в кулаках подол одеяния, но остается на месте, не дрогнув под твоим взглядом. Прелестное лицо перекашивает, словно вот-вот да прольются слезы из глаз. Завидев это, невольно начинаешь сомневаться в том, что ее появление — проделки недоброжелателей.
— Хочу, чтобы он сгинул. Хорошо, если еще и помучается, — выдавливает она едва слышно, смело глядя тебе в глаза, и ты видишь, как ее ресницы от частого моргания влажнеют. Это выбивает тебя из колеи.
Проклятье, во что ты ввязываешься?
— Что он сделал? — вторишь ей тихо, почти ласково. Как если бы твой грозный облик мог успокоить. Ты все еще стоишь, опершись ладонями о стол, и нависаешь над ней воинственно.
Невольно прокручиваешь в мыслях все, что помнишь об этих двоих: Минхёк на занятиях частенько красовался, но особенно сильно — с ее появлением. Пару раз приволакивал подарки, каса сочинял, воспевая ее красоту. Увивался за Цилинь несколько лун уж точно. В последнее время ты их рядом особо не видел. Что же произошло?
Ее напряженный вид, плотно сжатые губы и появившиеся на глазах слезы заставляют тебя занервничать. Что бы ни сделал Минхёк, это должно быть нечто действительно серьезное, чтобы примерная ученица альянса яростно возжелала его кончины.
Она так долго молчит и умоляюще смотрит на тебя, что уже и не надеешься получить ответ. Желание оборвать разговор и убраться куда подальше достигает своего пика, ты уже открываешь рот, чтобы отослать Цилинь, когда она набирает в грудь воздуха и выпаливает на выдохе:
— Он меня обесчестил. Насильно. Мне не жить, если кто-то узнает.
Рукава накидки приподнимаются и являют миру размытые синеватые браслеты на предплечьях, какие оставляют лишь чужие пальцы. Ее руки дрожат, приоткрывая ворот чогори, и тошнота подкатывает к твоему горлу при виде других отметин.
Давно ты не испытывал больше ярости, давно не желал Минхёку смерти с такой чудовищной силой.
— Ублюдок, — почти рычишь, сжав кулаки до побеления костяшек, — За такое никакого уговора не нужно, чтобы…
— Тише, братец! — Цилинь смотрит умоляюще, — Прошу тебя. Пусть он унесет мой позор в могилу. Если Яомо для тебя недостаточно, я могу найти…
Ты резко вырываешь цзянь из ее ослабевших пальцев и чертыхаешься. Она отшатывается, опасаясь попасть под раздачу.
— Этого хватит, чтоб тебя… — бормочешь ты. Гнев захлестывает тебя с головой, и ты отворачиваешься, чтобы не пугать девушку еще больше своим перекошенным лицом, — Он получит сполна.
— Я перед тобой в огромном долгу, — Цилинь осторожно касается твоего плеча, и ты делаешь шаг в сторону, так и не повернувшись.
— Иди отсюда.
Она слушается. Исчезает, оставляя тебя наедине со своей раскалившейся ненавистью.
Поначалу ты не можешь поверить, что Минхёк действительно опустился до этого, что позволил себе посягнуть на честь воспитанницы. Рухнув обратно на стул, вцепляешься в край стола так сильно, что тот едва не трещит. Никакие распри и глумление не шли в сравнение с тем, что он сделал, и ты закипаешь при одной мысли об этом.
Уходит время на то, чтобы вернуть себе самообладание. Ты не бросаешься в омут с головой, ведомый своей яростью, и решаешь сперва отрезвиться. Пару дней тщательно обдумываешь произошедшее, старательно избегая поддаваться эмоциям. На занятиях Цилинь не подает виду, что когда-либо заговаривала с тобой и о чем-то просила, а цзянь с письменами ты прячешь до поры до времени.
Поразмыслив, обращаешься к Хидэли за советом, прежде чем отойти ко сну. Цикады под окнами заводят свою песнь, и ты просишь его остаться рядом на ночь. Так или иначе, он единственный, кому ты можешь довериться.
— Уверен? А если оболгала? — недоверчиво щурится он, выдавая схожие с твоими мысли.
— Не знаю. Но глядя на нее, я поверил. Ты не видел, с каким отчаянием она говорила о нем.
— Для нее произошедшее равносильно смерти. Если кто-то узнает. Как думаешь, что еще она могла тебе предложить?
— Я бы согласился, приди она даже с пустыми руками.
Он закатывает глаза.
— Благородство и ты — несовместимые вещи.
— Это не благородство, — парируешь, — Я и сам не прочь свести с ним счеты, особенно когда появляется весомый повод.
Заметив перемену в твоем выражении лица, Хидэли вдруг тушуется. Его волосы в свете лампады отливают серебром, словно кто-то расплавил звезду и спрял ее в тонкие нити. Не удержавшись, ты берешь прядь и пропускаешь сквозь пальцы, изо всех сил надеясь, что полумрак скрадывает твой румянец. Ты не боишься своих притязаний, ты не стесняешься вещей, которые алкаешь с ним сотворить. И все же вы никогда не заявляете прав друг на друга вслух.
— Я пошутил, — добавляет он.
Хмыкаешь.
— Ой ли?
Некоторое время он сидит молча, задумчиво закусив губу, пока ты продолжаешь играть с серебром его волос, любуясь их переливами. Яд словно лишил его еще совсем юное тело красок, оставляя после себя лишь пепел. Тебе мерзко от осознания того, что еще немного, — неважно, сколько, — и он истлеет совсем.
Найдется ли в целом мире еще хоть один человек, с которым ты наконец перестанешь чувствовать себя гонимым? Хидэли становится твоим пристанищем, которое вскоре снесет штормовым поветрием.
— Давай посмотрим, что это за демон? — просит он.
Пусть и нехотя, но ты достаешь из тайника золотой цзянь. Он исписан с двух сторон и по одному взгляду на иероглифы становится ясно, что Гений с Юга никогда бы не одобрил его нахождение в руках воспитанников «Тихого Омута».
Хидэли древней письменности не изучал, и тебе приходится, напрягая память, переводить высеченные письмена.
— Тут сказано, его зовут Яомо, и он один из Пяти Адских Напастей. Господствующий над призраками.
Хидэли хмурится.
— Знакомое имя… Но вряд ли о нем написано в наших книгах.
Ты озадаченно скребешь ногтем подбородок, вспоминая, что мог слышать. Определенно, никто в здравом уме с демонами Пятерки связываться не хотел. Правители преисподней были как раз теми, с кем боролся и от чьих рук пал Звездотворец, чье дело продолжали по сей день его последователи. Есть вероятность, что прознай кто о твоей попытке контактировать с этим демоном, и изгнание из альянса станет меньшим из всех предначертанных зол.
И все же, — мелькает мысль в твоей голове, — ни один небожитель не дарует силы, которой ты возжелал. То ли дело адский правитель?
— Вспомнил, — отзываешься, помолчав, — Яоко и Яомо.
— Еще один демон?
— Наоборот. Про Яоко я точно читал в наших манускриптах, — ты оборачиваешься к нему, оживленный, — Один из Пяти Великих Паньгуаней, Глава Управы Наград за добродетели. Все сходится.
— Что сходится?
Тихо смеешься и указываешь на иероглифы.
— Пять Паньгуаней и Пять Напастей, они противостоят друг другу. Яоко — тот, кто ведет учет добродетелей и определяет судьбу новоприбывших душ, Яомо — его демонический брат, и он создает призраков, отлавливая души и опережая небожителя.
— Так и запутаться недолго…
— Здесь сказано, что Яомо не может красть души сам, поэтому он делает одолжение людям. Это сделка. Помоги демону увести у небесного брата душу, и он исполнит твое желание.
План зреет в голове помимо воли, и ход мыслей, похоже, отражается в твоих глазах, потому что Хидэли вдруг предупреждающе сжимает твое предплечье.
— Что-то мне подсказывает, что Минхёка и правда не ждет ничего хорошего. Скажи, что я ошибаюсь.
— Спешу разочаровать, но впервые в твою светлую голову приходят по-настоящему верные мысли. Это одна стрела сразу в две мишени. Пожаловать демону душу Минхёка и получить в обмен духовные силы.
Его пальцы на твоей руке тревожно сжимаются.
— Это не та сила, которой стоит жаждать. Ты собираешься просить у демона. Это же магия темного пути!
Щуришься. Шрам искажается, придавая твоему лицу зловещее выражение. Даже цикады словно затихают в тот момент, чтобы Хидэли как можно отчетливей услышал то, что ты произносишь, скатившись до шепота.
— Ты, верно, принимаешь меня за кого-то еще, если думаешь, что я пренебрегу возможностью. Темный путь меня не пугает.
— Это вздор! Меня — вполне себе пугает.
— Мы разные. Я никогда не отличался порядочностью.
Он мрачнеет лицом, но не отпускает руки. Тени, словно вторя вам, ползут по стенам, разрастаются, подрагивают, повторяя контуры языков пламени.
— Ты не плохой человек, Юнги, — вкрадчиво произносит он, — Ты лишь человек, с которым случилось слишком много плохого. Я не хочу, чтобы ты ввязывался в это.
Вспылив, вырываешь руку и быстро поднимаешься с места. Тебе претит оборачиваться и сталкиваться со взглядом, которым он сверлит твою спину. Тебе претит осознание того, что он обеляет тебя. Ты совершил множество поступков, пренебрегая устоями нравственности, и его вера в твою добродетель кажется инородной, пугающей. Хочется запретить ему смотреть так, словно для тебя еще есть шанс вернуться к верному пути. Ты знаешь, что нет. Ты себя не оправдываешь за то, каким стал.
На следующее утро вы и вовсе рассорились, решая, берешься ты за это или нет. Берешься, конечно, безрассудный. Теперь вы без острой надобности не заговариваете. Злитесь друг на друга и молча зыркаете из разных углов, делая вид, что увлечены дневными заботами. Твой взгляд все время обращается к Хидэли, стоит ему отвернуться, а его — преследует тебя, пока смотришь в сторону.
Противное чувство вины, испытывать которое ты отвык, медленно, но верно разрастается в районе солнечного сплетения, и его кислый привкус ты чувствуешь на корне языка. Ты впервые сталкиваешься с тем, что кто-то хочет уберечь тебя от невзгод, и ужасаешься. Неясно, на кого злишься больше — на него или на себя.
Так или иначе, ты вдоль и поперек изучаешь записи, имеющие отношение к Яомо и Яоко, и берешься за приготовления. Поначалу следует трехдневный пост, во время которого ты погружаешься в медитацию, положив под язык крохотный амулет из реальгара и отрешившись от происходящего вокруг. Хидэли пусть и обижается, когда считывает твои намерения, но без всяких просьб навещает брата и убеждает его, что ты слег с простудой и нуждаешься в перерыве от занятий. Не сказать, что учителя сильно ждали тебя на них, поэтому не возмущаются.
Когда подходят к концу три дня и ты накапливаешь достаточное количество духовных сил, то приступаешь к приготовлению обряда. Приходится попотеть, чтобы раздобыть все нужные ингредиенты, на это уходит время, но тебе удается достать и дерево старого гроба, и пепел костей тигра, и даже кровь укушенного змеей человека.
Согласно правилам, ты должен разговаривать как можно меньше, концентрируясь на обряде, до тех пор, пока не произнесешь заклинание призыва, и это позволяет тебе избежать ссоры с Хидэли, который не отходит от тебя весь период приготовлений и лишь глядит осуждающе, волнуясь за то, на что ты обрекаешь себя.
Высчитав по лунному календарю нужный день, ты облачаешься в белое, остаешься босой и покидаешь ханок под покровом ночи. Выходишь на поле мугунхвы и становишься средь цветов. В твоих руках — меч из золотых монет, вымоченных в отваре, плошка риса и кувшин вина.
Будет ложью сказать, что ты не боишься. Если приглядеться, можно заметить, что ты колеблешься и руки твои подрагивают.
Каждый воспитанник магов знает наверняка: существа, что отвечают на твой зов после захода солнца, не будут добры или милосердны. Они будут всемогущими и древними достаточно, чтобы исчерпать свою любовь к смертным задолго до твоего появления, они почуют твое отчаяние за тысячи миль и обязательно предложат помощь, но какой ценой? Они переменчивы, как лунные блики на колеблющейся глади озера, они внезапны, как раскат грома в тихую ночь, они капризны поболее любого из тех, кого ты знал.
Небо нависает темной громадой, и звезды светят так ярко, словно кто-то натянул над тобой темный бархат и истыкал копьем, наделав прорех. Ты задерживаешься на звездах взглядом и вовремя одергиваешь себя, прежде чем начнешь молиться. Небожители вряд ли когда-то откликнутся на твой зов после того, к кому ты обращаешь свой взор сегодня.
На самом деле ты трус и скорее всего не стал бы так торопиться попасть в лапы к демону, но на кануне этих событий ты замечаешь — в Хидэли что-то меняется, и вот уже болевые спазмы, охватывавшие его тело, обращаются приступами сухого кашля, после которого он вытирает от алого ладони. Он старательно пытался это от тебя скрыть, но не предполагал, что ты наблюдаешь за ним так же неустанно, как он — за тобой. Каждый раз, когда ты видел, как его выворачивает кровью, твоя решимость росла.
Страшнее всего — не ведать, сколько ему на самом деле осталось.
Эта мысль — последняя, что посещает тебя, прежде чем ты опускаешь подношения в цветы, хватаешь меч и вонзаешь в землю.
— Я зову тебя, Второй из семи Адских Напастей, изгнанный из Небесного Дворца правитель Преисподней, покровитель заблудших, хозяин призрачного войска Яомо Гомунсин. Приди вкусить пищи и жертвенной крови, преподнесенные этим ничтожным слугой. Приди выслушать его просьбу и заключить уговор.
Поначалу все, что ты слышишь — стрекот вездесущих цикад и шелест деревьев. Проходит мгновение, другое… затишье начинает нервировать, ты крепче сжимаешь рукоять меча и зажмуриваешься, готовый в любой миг сдаться и повернуть назад. Думаешь: не вышло. Все тихо.
Как вдруг что-то толкает тебя прямо из-под земли — целое поле вздрагивает. Внутри ты обмираешь от страха, но остаешься на месте, когда тело обдает порывом ледяного ветра, и слышишь шуршание, с которым он проносится меж цветов. Оно невидимо, но ты чувствуешь его приближение.
До самых костей пробирает холодом, и ноги прирастают к земле. Ветер стихает так же резко, как налетел, и на смену ему приходит низкий утробный гул, идущий от земли. Звук постепенно нарастает, сливаясь с дрожью, поневоле обуявшей твое тело, и средь замогильного холода, оцепенения и рокота ты различаешь протяжное:
— Ты пахнешь тьмой. Какой приятный запах… Кто смел достаточно, чтобы меня призвать?
В тот же миг ветер чуть не сбивает с ног, и ты что есть сил вцепляешься в рукоять меча, зная, что это единственное, что все еще связывает тебя с миром смертных. Распахнув глаза, ты видишь, как плошка и кувшин оказываются опрокинуты на землю, но подношения из них исчезают. Порывисто оглянувшись, сглатываешь, но остаешься на месте, в то время как чутье вопит о том, чтобы делать ноги. Поток энергии, что наполняет воздух, давит на тебя так, словно норовит расплющить.
Так и не отпуская меча, ты становишься на колени.
— Этот слуга приветствует Адского Правителя Яомо. Мое имя Юнги. Я нуждаюсь в твоей помощи.
Ледяное касание приподнимает твой подбородок, но глаза, устремленные вперед, не улавливают ничего, кроме бескрайнего моря цветов, алеющих в ночи.
Голос, что говорит с тобой, доносится из ниоткуда и одновременно присутствует везде, в каждой части поля, и мира, и даже в тебе. Он громогласный и тихий, зычный и сухой. Такой не может принадлежать человеку или любому из живущих на земле.
— Яомо видит, в чем ты нуждаешься, смертный, — произносит он, — Яомо любит тех, кто отчаялся, но не любит помогать просто так.
— Я знаю. Я готов выполнить твою просьбу, если ты выполнишь мою.
От разговора с невидимым собеседником становится не по себе. Особенно сильно угнетает чувство, что он превосходит тебя по размерам в тысячи раз, что может раздавить, даже не прикасаясь, что взгляд его проникает в тебя с той же легкостью, с какой стрела вонзается в плоть.
— Мое желание не меняется из века в век, — отвечает демон из ниоткуда, пока ты судорожно ищешь его в темноте, — Есть дерево, чьи ветви простираются на тысячи ли, и на этом дереве растут персики, достать которые я не могу.
Ты набираешь воздуха в грудь и закусываешь губу. Дерево находится во владениях Яоко, куда демону доступ закрыт. Но вот живой человек неподвластен его небесному брату.
— Принеси мне персик, что растет на северо-западной части ветвей, — продолжает голос, — И приведи человека. Вот мое желание. Один плод, одна душа. А чего хочешь ты, смертный?
Отвечаешь, помедлив.
— Мои духовные силы с рождения слишком малы. Сделай так, чтобы я стал сильнее ста мужей вместе взятых, чтобы мог исцелить болезни, не подвластные даже сильнейшему магу, чтобы от моих заклинаний сотрясало и ад, и небо, и землю.
— Выдержишь ли ты, получив столько духовных сил? И готов ли принять то, что даровано демоном?
Ты сглатываешь. Костяшки пальцев белеют от того, с какой силой ты сжимаешь кулаки на рукояти меча. Ты боишься, но знаешь, на какие жертвы идешь. Ты лихорадочно уверяешь себя, что готов к ним.
— Да, — на удивление твердое заверение для того, как сильно тебя трясет.
— В таком случае мы договорились.
В тот же миг жгучая боль пронзает затылок и спину, точно с тебя заживо сдирают кожу. Это длится лишь несколько мгновений, но приносит такие мучения, что все предыдущие ранения кажутся тебе пустяком. Невидимое лезвие кропотливо выводит вдоль твоего позвоночника печать, закрепляющую вашу сделку, и стоит ему закончить, как ты в изнеможении падаешь наземь, тяжело дыша.
Холод постепенно истаивает, как и пропадает вслед за ним нечеловеческое давление, наполнившее воздух. Ты жмуришься и кривишься от боли, дрожащей рукой касаешься печати. Она вся мокрая и горит, словно тебя одновременно резали ножом и жгли металлом. Одежда на спине мгновенно пропитывается выступившей кровью, но это беспокоит тебя в последнюю очередь.
Недоумевая, ты распахиваешь глаза и обнаруживаешь, что поле мугунхвы, на котором ты стоял, испарилось. Вместо него под ногами переливается выложенная мрамором дорожка. Испарились и меч из монет, и усыпанное звездами небо, и Тэсо, похоже, осталась далеко позади… Ты медленно поднимаешься на ноги. Над головой небо светло-розовое, будто кто-то сжал в кулаке зарю и не дал ей уйти, навеки закрепив за этим местом. Пудровые облака отражаются в тихих водах безбрежного моря, посреди которого ты замираешь, боясь сделать шаг.
Мраморная дорожка, лежащая прямо поверх воды, блестит от влаги — волны мерно вздыхают и накатывают на камень, касаясь твоих босых ног. И ведет она к дворцу, прямо из которого растет громадное, — больше, чем ты когда-либо видел, — персиковое дерево. Ветви его простираются на тысячи ли в стороны, и усеяны они сочной зеленой листвой и нежно-розовыми плодами. Ты знаешь, куда демон отправил тебя. Знаешь, зачем.
Несколько мгновений уходят на то, чтобы набраться смелости. Достанешь персик — станешь на шаг ближе к желаемому. Обретешь то, что заслуживаешь. Остановишь ход болезни Хидэли, в конце-то концов… Ты утешаешь себя этими мыслями. Скрепя сердце, сжимаешь кулаки и делаешь шаг вперед. В лицо слабыми порывами бьет свежий влажный воздух, и белые одежды развеваются на ветру, пока ты медленно бредешь прямо к Небесному дворцу Пятого Паньгуаня.
Ветви великого дерева гнутся под тяжестью зеленой листвы и сочных плодов, создавая над приземистым зданием подобие купола. По положению стайки джапсанов на изогнутой крыше ты определяешь стороны света и шагаешь к северной части.
Стоит приблизиться, и на короткий миг тело обдает колкой волной, а мир идет рябью, словно ты преодолеваешь незримый барьер. Справедливо рассуждаешь, что именно эту границу демону не пересечь. Но вот ты здесь. Стоишь, задрав голову к небу, туда, где оно едва проглядывает сквозь зеленую гущу. С опаской поглядывая на дворец — не решит ли кто выглянуть и отвадить вторженца, тянешь руку к бархатному округлому персику. Он румяный, налитой, вот-вот и прыгнет прямо в ладонь.
Уже собираешься сжать пальцы и открутить его от черенка, но из-за спины доносится бесстрастный голос:
— Поверить не могу, он все еще этим занимается.
Стараясь не подать виду, что сердце у тебя мгновенно проваливается в пятки, отнимаешь руку и медленно оборачиваешься. Заметив, как ты уже было хочешь рухнуть на колени, стоящий неподалеку мужчина лишь взмахивает рукой, в которой зажата кисть:
— Не стоит. Ты знаешь, кто я, я знаю, кто ты, на этом остановимся.
Второй из пяти Небесных Паньгуаней Яоко Гокансин выглядит несколько менее величественно, чем ты ожидал. И все же ты, впервые увидавший настоящее божество вживую, теряешь дар речи и чуть ли не рот нелепо распахиваешь, разглядывая его. Невысокий и тонкокостный, облаченный в красно-синюю рясу до пят и шапочку в форме тигровой головы, с длинной черной косой, в которую туго заплетены волосы. Яоко взирает на тебя с легким налетом скуки на вытянутом лице, а в руках его покоятся кисть и бамбуковая дощечка для письма.
Ты приходишь в благоговейный ужас, осознавая, что он в самом деле ведет учет всех человеческих прегрешений и добродетелей, когда, окинув тебя внимательным взглядом, небожитель делает пометку в своих записях, что-то бормоча себе под нос.
— Это большая честь для…
— Сказал ведь — отставить, — вздыхает он, и цепкий взгляд вновь приковывает тебя к месту, — Я знаю, что мой демонический брат послал тебя за персиком. Идем.
С этими словами он перехватывает поудобней дощечку, зажав под мышкой, и уверенным шагом направляется в обход дворца, и ноги поневоле начинают вести тебя вслед за ним. Ошалевший от происходящего, одновременно напуганный до смерти и отрешенный, точно не с тобой происходят эти события, ты пялишься в спину бога и послушано идешь.
В молчании вы становитесь у другой стороны ветвей, что склоняются над вами, скрывая от остального мира.
— Вот персик, который ты можешь взять, — невозмутимо кивает он и рукой указывает на плоды, нависшие над вашими головами.
— Это восточная сторона дворца, — складываешь руки на груди.
— Конечно, — тот коротко кивает, — Прежде всего, я больше не потворствую амбициям Яомо в отношении расширения его призрачной армии. Кроме того, ты ведь не хочешь и сам пополнить ее ряды?
— Не хочу.
— Вот и славно. Он не заметит, что это не тот персик, пока не возьмет его в руки. По секрету скажу, что делать это демон и не собирается.
Ты смеряешь Яоко недоверчивым взглядом, о чем он тотчас делает пометку на своей злосчастной дощечке, и колеблешься. Одно дело — якшаться со смертными, и совсем другое — оказаться меж двух огней, один из которых — могущественное древнее божество, а от второго зависит судьба твоих притязаний. Верить нельзя никому из них, но что тебе остается? Ты цепенеешь при мысли, что может статься, если ослушаться небожителя.
В конце концов, кто знает — ты мог и вовсе заснуть посреди поля мугунхвы, так и не дождавшись демона, пока воспаленный разум домыслил происходящее.
Яоко нетерпеливо притоптывает ногой и прокручивает меж пальцев кисть.
— Ну же. У меня много дел, смертный, и мое любопытство, безусловно, велико, но терпение не безгранично.
Ты стряхиваешь с себя оцепенение, передернув плечами. Поджимаешь губы, но следуешь его воле: рука взмывает вверх и проворно хватает полный ароматный персик, срывая его с ветви.
Небожителя прогневить страшно, к тому же, вперед тебя толкает малодушная надежда утихомирить совесть, что бушует с момента решения отдать Яомо душу другого человека. Если именно плод небесного дерева позволял демону обратить того призраком, быть может, подменив персик, ты сможешь получить свое, но избежишь необходимости кем-то жертвовать?
Во взгляде Яоко мелькает довольство, когда ты слушаешься. Он кивает сам себе, вновь проводит кистью по дощечке.
— Замечательно. Теперь свободен. Яомо — ни слова.
— Не накажешь меня за вторжение? — интересуешься после непродолжительной паузы, во время которой небожитель сверлит тебя недовольным взглядом.
— Накажу. Но об этом позже.
Снова кисть принимается шустро скользить по дощечке, выводя одному богу известные письмена. Ты понятия не имеешь, что именно он записывает, но, пожалуй, и не хочешь знать. Вечная заря, застывшая над дворцом, оттеняет его белую кожу розовым, а легкий ветер колышет полы шелкового одеяния. Небожитель словно забывает о твоем присутствии, погрузившись в свои записи.
— Спасибо, — киваешь, прежде чем делаешь шаг прочь от дворца.
— Не благодари меня за то, что мешаю демону претворить в жизнь его планы.
Это последнее, что ты помнишь, прежде чем ступаешь на мрамор дорожки, и с оглушающим треском плитка раскалывается под твоими ногами. Ты рушишься в бездну, не успев издать ни звука, и темнота смыкается над головой, отрезая от неба, дворца, звуков и воздуха.
Минует вечность и удивительным образом умещается в единственное мгновение, когда ты захлебываешься светом и темнотой, вдохнув и пропустив их через себя, и вновь выныриваешь на поверхность реальности. Выныриваешь не без посторонней помощи: тебя буквально вышвыривает обратно, и первое, что ты чувствуешь — жгучую боль на щеках. Кто-то безжалостно хлещет тебя ладонью, норовя, возможно, не помочь, а добить.
Дернувшись, хватаешь руку за запястье и распахиваешь глаза.
— Что творишь? — слова вырываются хрипло, вместе с ними в воздухе появляются и истаивают облачка пара.
— Тебя трясло и ты не реагировал на голос, — склонившийся над тобой Хидэли вырывает руку из хватки и садится на пятки с облегченным выдохом, — Надо было стоять и смотреть?
Только сейчас, приподнявшись, обнаруживаешь себя лежащим средь примятых цветов мугунхвы. Звезды продолжают перемигиваться над головой, безучастные к происходящему на земле. Недоумевающе хочешь взъерошить волосы рукой и чуть не даешь себе по лбу рукоятью меча, намертво зажатой в кулаке. Напряженно поглядев на нее несколько мгновений, нехотя разжимаешь заледеневшие пальцы.
— Ты здесь откуда взялся? — обращаешь к Хидэли недовольный взгляд, в то время как тот скрещивает руки на груди, а его лицо принимает нагловатое выражение.
— Ты переоценил свою способность тихо передвигаться. Проснулся от твоего топота и решил проследить, чтобы встреча с демоном не стала последним, что ты сделаешь в своей жизни.
— Уверен, что твоя помощь бы пришлась кстати?
— Ударить тебя еще раз, чтобы вспомнил, как именно она пригодилась?
Некоторое время возмущенно смотрите друг на друга, неумело скрывая ликование, растекшееся по жилам вместе с кровью. Ты никогда не признаешься вслух, что испытал искреннюю радость, разбуженный его присутствием. Он никогда не обмолвится, что боялся потерять тебя этой ночью.
Он сдается первым, опускает плечи и сдувается как парус корабля, тут же рухнув подле тебя в цветы. Недавние события выжимают из тебя все силы, а осознание пережитого отбивает всякое желание спать. Остаток ночи вы проводите прямо там, глядя в небо и друг на друга, и ты рассказываешь ему обо всем, пока еще свежи воспоминания. Голос твой спокоен и беспристрастен, но вздрагивает один раз, когда взволнованный услышанным Хидэли хватает тебя за руку и больше не отпускает, пока не закончишь.
Цилинь не соврала. Ты вызвал демона и заключил с ним уговор. Ты встретил небожителя и ушел невредимым, нарушив его покой. Мысли о грядущем ужасают, но ты как никогда готов встретить свою судьбу с зажатым в руках клинком и дать ей отпор.
Еще немного, — думается тебе. Еще немного, и все, чем ты грезил, станет твоим. Все изменится. Никто больше не вспомнит ни о твоей болезненности, ни о тщедушности, ни об отсутствии талантов. Твои способности к магии поразят других учеников и заставят почтительно склонить головы учителей. Ты обретешь желанное признание, ты разрушишь проклятье, медленно убивающее Хидэли, ты вновь предстанешь перед семьей и докажешь, что они ошибались. Сильно ошибались на твой счет.
Еще немного. Совсем чуть-чуть.
Поворачиваешь к Хидэли голову, крепко сжав его пальцы в своих.
— Вылечим тебя и отправимся смотреть мир. Там уже никакой Намджун нас не остановит.
— Когда ты так смотришь, я начинаю верить, что это возможно.
— Больше мой взгляд тебя не пугает?
— Теперь я отлично вижу, что ты не страшнее воробья.
— Это пока что.
У себя за пазухой ты позже находишь персик. Тот самый, с восточной стороны огромного дерева. Чтобы предоставить Яомо вторую часть своих обязательств по вашему уговору, приходится повозиться, но твоего упорства хватает с лихвой.
Ты отдаешь себе отчет в том, что пути назад уже не будет, когда опаиваешь Минхёка и тайком утаскиваешь безвольное тело в укромный угол Павильона Алого Бессмертника. Праведная часть тебя изредка подает голос, подвергая сомнению средства, которыми ты хочешь достигнуть цели. Это хуже, чем просто отнять чужую жизнь. Ты собираешься отдать душу мага в подчинение демону. Ты собираешься пожертвовать чужой вечностью ради своей. Ты думаешь об этом, стоя над бессознательным телом воспитанника. Отрезвляют лишь воспоминания о том, что Минхёк был одним из тех, кто регулярно отравлял твою жизнь в «Тихом Омуте». И не только твою. Надломленный голос Цилинь все еще стоит у тебя в ушах. Он и заглушает голос разума.
Хидэли не оставлял попыток отговорить, но не преуспел. Ты знаешь, что, если бы он действительно хотел остановить тебя, то Гений с Юга уже был бы осведомлен о происходящем. Но Хидэли держал твои планы в секрете ото всех и оставался их единственным подлинным свидетелем. То ли верил в тебя слишком сильно, то ли что… порой ты терялся в догадках.
Ты снова проходишь через трехдневный пост и совершаешь подготовку ко встрече с демоном. Все это время Хидэли от тебя ни на шаг не отходит.
— Я призову Яомо завтра ночью, — говоришь посреди ужина, во время которого концентрируешься больше на макколи, чем на еде.
Он, бездумно возивший палочками в лапше из своего супа, вскидывает голову.
— Я с тобой.
— Исключено.
Не отступает, упрямый.
— События могут развернуться одним из следующих образов: либо демон выполнит свою часть сделки, и ты получишь духовные силы, либо что-то пойдет не так, и кому-то придется справляться с последствиями.
— Не перетрудись, взваливая на себя эту ношу, — фыркаешь, пригубив пиалу с вином.
— А кому еще? Ты в любом случае будешь слишком занят, находясь в центре событий. Я же придерживаюсь принципа, что если уж смерть дышит мне в спину, хотя бы повеселюсь перед встречей.
Пиала со звоном встречается с поверхностью стола, когда ты резко опускаешь руку. Несколько капель макколи окропляют пальцы.
— И откуда в тебе столько желания приблизить момент кончины?
Говоришь ты раньше, чем думаешь, а закипаешь до того, как успеваешь определить причину. Мгновенно выводит из себя любая мысль о том, чтобы Хидэли попал в поле зрения демона. Ураган чувств, встрепенувшийся внутри, отражается на лице свирепым выражением, а эмоция, которой ты не успеваешь присудить названия, обжигающе травит где-то в районе солнечного сплетения. У тебя бестолковое сердце, и ты еще не приноровился его слушать. У него пылкий нрав, и он еще не научился его усмирять.
— Послушай! — повышает голос, ощутив резко возросшее напряжение, и накрывает твою ледяную ладонь своей, — Я просто невообразимо счастлив, что бесноватый нелюдимый изгой магического общества обратил на меня внимание, но не позволяй жалости сделать из тебя подобие моего брата. Жизнь была ко мне несправедлива, это факт, но если и ты начнешь душить меня опекой, я этого не вынесу.
Перевернув руку ладонью вверх, проворно перехватываешь его пальцы и сильно сжимаешь, не разрывая зрительного контакта.
— Я тоже невообразимо рад, что хамоватый безалаберный доходяга обратил на меня внимание, и я не хочу терять его раньше времени.
У него глаза округляются от услышанного и, признаться, откровение поражает даже тебя самого. Это самое близкое к тому, что вы испытываете, это самое неподдельное, что вы можете высказать вслух. Это больше, чем обратить внимание и опекать, это больше, чем проникнуться жалостью, это больше, чем поверить и довериться.
Нахал и безумец. Поразительное сочетание.
— Если завтра ты получишь то, о чем мечтал на протяжении жизни, то я хочу увидеть это своими глазами, — твердо произносит он, — У меня раньше тоже не было человека, о котором я по-настоящему переживал.
Ты неимоверно долго изучаешь его взглядом, мысленно препарируя на мелкие кусочки за наглость, и слабоумие, и неуместную отвагу, и желание с тобой быть. Нет ничего более разрушительного в твоей жизни, чем узлом свернувшее внутренности чувство пронзительной нежности к человеку, жизнь которого и без твоего участия катилась напрямик в бездну. Ты не хочешь быть тем, кто подтолкнет его к краю, но он словно берет тебя за руку и приглашает шагнуть.
— Один звук с твоей стороны и отправлю обратно, — цедишь, приняв наиболее угрожающий вид. Его не проймет, конечно же, нет. Твои угрозы для него что колыбельная — улыбнется и безмятежно прикроет глаза.
Неохотно, но соглашаешься. Что тобой движет, безумец? Страх? Остаться с демоном один на один и не выстоять. Тревога? Никто не знает, чем завершится сделка. Трепет? Чувство, что есть тот, ради кого ты изо всех сил постараешься вернуться. Горячо и пронзительно печет там, где кости и полости надежно сковывают упоительно пульсирующее сердце. От мысли, что дождался. Дождался того, перед кем твое одиночество боязливо съеживается и делает шаг назад. Уступает дорогу более нежному чувству. Кажется, что такое с тобой впервые — когда человек желает «своими глазами увидеть, как ты получишь то, о чем мечтал.»
Хидэли остается верен своему скверному характеру и легко поддается капризам, язвит и командует, пренебрегает собой и будто нарочно не верит в то, что его жизнь здесь не закончится. И все же поразительно — то, как он проносит сквозь невзгоды свет, что хранится в его отважном сердце, чтобы осветить путь тебе — блуждающему в потемках. Ты — молния, пойманная в бутылку. Он — солнечный свет в прозрачной склянке. Ты сверкаешь, вот-вот да расколешь сосуд. Он мягко светит. Сияет.
Путь истины — попытаться урвать себе кусок счастья, даже зная, что обречен на провал. Ты не остановишься. Не откажешься.
Угрызения совести все же хватают тебя за горло, когда ты взваливаешь на плечо Минхёка, припадая к земле под его тяжестью, и тащишь тело в нужное место. Эту часть плана Хидэли не комментирует, лишь по глазам видно — дается это тяжело. Позволить тебе совершить непоправимое. Он много молчит, и ты даже благодарен.
Но вот облаченный в белое Минхёк лежит у твоих ног, и в его безвольные руки ты вкладываешь персик. Мелькает мысль: как повлияет подмена плода на то, что с ним станется? Быть может, демон и не заберет душу воспитанника, и нравственная часть тебя успокоится?
Решаешь: не благое дело — лгать самому себе. Вина за попытку жестоко распорядиться чужой судьбой заклеймит твое сердце и будет жечь до скончания веков.
Ночь опускается ясная, теплая. Ты знаешь, что это ненадолго, что замогильный холод вскоре скует округу и выбьет из легких воздух. Стоя посреди поля алой мугунхвы, стараешься глубоко дышать, и на языке оседает, почти осязаемый, сладкий запах цветов. Стрекот цикад затихает, словно мир затаился в преддверии перемен. Окидываешь поле взглядом и твердо сжимаешь в кулаке меч — все изменится. Ты не вернешься прежним. Только сильнее, лучше, отважней.
— Волнуешься? — Хидэли понижает голос, будто опасается, что за ними подслушивают. Зазря — в Павильон Алого Бессмертника лишний раз не суются.
Ухмыляешься краешком губ и выставляешь руки вперед, чтобы он видел, как они мелко трясутся.
— Если не относиться к этому так серьезно, оно им и не станет, — зеркалит он твое подобие улыбки. Слегка застенчиво, будто и сам не уверен в том, что сказал. В чем вообще можно быть уверенным, когда имеешь дело с демоном?
— О, брось. Ничего серьезного, — язвишь, привычным образом скрывая за колкими словами смятение, — Каждый день бы приносил людей в жертву.
По-настоящему искренняя улыбка освещает твое лицо, когда он закатывает глаза. Этот ставший привычным за проведенные бок о бок месяцы жест заземляет тебя. Заметив перемену в твоем настроении, Хидэли, возможно слегка розовеет — даже жаль, что сумрак скрывает от тебя этот диковинный вид.
Он смотрит вниз, на свои пальцы, вцепившиеся в трость, и кусает губы. Колеблется, но все же вновь обращает взгляд к тебе, наблюдавшему за ним неотрывно.
— На самом деле меня зовут…
— Тихо, — шипишь, — Не надо.
Теряется, округляет глаза. Словно подгадав момент, слабое дуновение проносится над полем, всколыхнув серебряные нити его волос. Ты засматриваешься. Глаза ласковые.
— Я запомню тебя Весенним Ветром, — качаешь головой, — Никак иначе.
Он глядит во все глаза, обомлевший, и не торопится отвечать. Ты и не ждешь, ты сказал все, что хотел, а даже если нет — сколько еще ночей вы проведете вместе, ты успеешь поделиться с ним многим больше.
— Спасибо, что пошел со мной, — добавляешь только и отворачиваешься, — А теперь иди спрячься.
Последний уверенный взгляд на мерцающую россыпь звезд, и обхватываешь рукоятку меча из монет двумя руками. Удивительно — дрожь ушла, словно ее прогнали чужие слова. Ты никогда не узнаешь его настоящего имени. Тебе и не нужно знать. Он доверяет достаточно, чтобы признаться, и это важнее.
Главное, решаешь ты, — когда все закончится, не забыть добавить.
«Я запомню тебя Весенним Ветром» имеет свое продолжение.
«Ты стал ветром, что наполняет мои паруса. Что несет мою измученную, прохудившуюся лодку к берегу — в тихую заводь, за пределами которой остаются и ярость, и ненависть, и презрение.»
С Весенним Ветром ты испытываешь много больше, чем их. Чувства растут и крепнут тебе, формулировке поддаваясь с трудом.
Заносишь меч, готовый воткнуть его в землю, одновременно вслушиваясь в ночь, силясь уловить шуршание, с которым он продирается сквозь цветы, чтобы затаиться и наблюдать со стороны. Настораживаешься — закономерного шума не следует.
А прежде, чем оборачиваешься проверить, тебя чуть ли не с ног сшибает весом тела, неловко навалившегося со спины, а чужие руки крепко сковывают, скрестившись на животе. Оцепенев, так и стоишь с занесенным мечом, пока Хидэли стискивает тебя внезапным объятием, уткнувшись лбом где-то между лопаток, и тихо бормочет:
— Даже если у тебя ничего не выйдет, мне все равно. Я не считаю тебя слабым и не боюсь, что меня никогда не исцелят. Просто подумал, что мне очень повезло встретить тебя здесь.
Ты слабо отдаешь себе в этом отчет, но обостренно ощущаешь жар его тела, прижавшегося к спине. В звездном сумраке ночи наверняка за сотни чи разносится твое шумное, сбившееся дыхание и биение пустившегося вскачь сердца. Машинально, точно это единственное, ради чего ты был послан на землю, отпускаешь меч и накрываешь его руки своими ладонями. Даже если бы Хидэли ничего не говорил, даже если бы обнял молча, начинает казаться, что его мысли оглушительны, как раскат грома, и они накатывают на тебя, точно волны на песчаный берег.
— Напоминаю, мы не прощаемся, — шелестишь на грани слышимости и поглаживаешь тыльную сторону его ладони большим пальцем.
Он слышит больше, чем ты говоришь, и его улыбку ты чувствуешь кожей.
— Знаю. Просто хочу, чтобы ты понял.
— Я понимаю, — не кривишь ни единой толикой своей мрачной, изможденной души.
С запозданием, но все же впервые за годы своих изысканий ты начинаешь робко размышлять о том, что именно заставляет ощущение яркого, безраздельного счастья разгораться и опалять твое нутро. Ключевой фрагмент этой мозаики предстает перед глазами в довольно бесхитростной форме: знать, что твой человек посчитал вашу встречу настоящим везением.
Как бы тебе ни хотелось провести годы, отмеренные жизнью, именно так, не расцепляя рук, но вам все же приходится разойтись. Ему — затаиться в темноте, напряженно наблюдая за происходящим, тебе — вновь схватиться за рукоятку меча. Уходит пара лишних мгновений, чтобы вернуть себе трезвость ума и сбросить чувство окрыленности, растекшееся по жилам и словно сделавшее твои кости мягкими.
Короткая медитация, призванная очистить разум и настроиться, возвращает в нужное русло, и вот, вонзив меч из монет в землю, ты произносишь заклятие призыва.
Предполагая, что демон вновь предстанет в обличье тьмы и холода, не ожидаешь, что вскоре после мертвой тишины, накрывшей поле, на него вдруг ступит нога человека. Или того, кто им притворяется.
Судорожно стискиваешь плетеную рукоятку во взмокших пальцах и цепенеешь, когда холод преисподней сковывает тело, мгновенно отбрасывая тебя к воспоминаниям о первой встрече со Второй Адской Напастью. Чутко вслушиваясь в каждый шорох, ты крупно вздрагиваешь от неожиданности, заслышав приближающиеся шаги.
Сотканная из ветра, и ночи, и лунного света, к тебе неспешно приближается облаченная в белое фигура. Прирастаешь к месту, пораженно разглядывая колышущиеся на ветру одеяния и проблески алых лент средь белого полотна, и тканный головной убор, с которого свешивается, закрыв лицо, амулет цвета крови с черной вязью иероглифов. Белесые как лунный лик волосы спускаются ниже пят и скользят меж цветов, словно змеи. Пронзая накрывшую мир тишину, тебя оглушает звук, что гремит как кости, и издает его тяжелая связка ключей, повисшая на бледных узловатых пальцах, до смерти похожих на лапки паука. Подол одеяния задирается при движении, и ты видишь, что демон бос, и шагает он, едва соприкасаясь с землей. Амулет скрывает большую часть его лица, но при ближайшем рассмотрении виднеются две алые, будто кровью начертанные полосы, что пересекают щеки от уголков глаз и до подбородка. Они не заканчиваются, переходя на шею и убегая под край одежды, испещряют сероватую кожу таинственным узором.
Облик Яомо поражает воображение, вынуждая пялиться с нелепо разинутым ртом. Изумляет, что демон рискнул показаться, а не как прежде предпочел слиться с ночной мглой. Кроме того, все демоны, коих ты встречал прежде, походили больше на звероподобных чудищ с кожей красного или насыщенно-синего цвета. Отчего-то они пугали меньше, чем этот бледный, неторопливо шагающий человек.
Опомнившись, кланяешься. Яомо наконец останавливается неподалеку, и неизвестно, на что он смотрит — на обездвиженного Минхёка, тебя, небо над вами. Не поднимая головы, чеканишь:
— Этот слуга приветствует Адского Правителя Яомо. Я сделал, как ты велел, и принес плод небесного дерева и человека.
Луна над полем висит яркая, а небо остается безоблачным, и вдруг твое внимание привлекает то, как бьется и корчится, вовсе не повторяя контуры тела, тень демона. Сглатываешь, медленно выпрямляясь.
— Не пытайся обманывать меня, смертный, — знакомый ледяной голос прошивает тебя насквозь, и сердце уходит в пятки от мысли, что демон уловил подвох, — Я чую, здесь кто-то прячется.
Облегченно вздыхаешь, осознав, что адский правитель говорит вовсе не о подмене персика, и тотчас вновь пронзает ужасом. Глупо, глупо, глупо было позволить Хидэли присутствовать при встрече. Счастье, что демон не обратил на него внимание в прошлый раз, увлеченный заключением сделки, но именно сегодня, когда все поставлено на кон, он выбирает заметить присутствие лишнего свидетеля…
— Вот тот, кого я добровольно жертвую тебе, правитель, — указываешь непослушной рукой на Минхёка, — Как мы и договаривались. Персик он держит в руках.
В то же мгновение зима будто резко обрушивается на «Тихий омут», от упавшей температуры тебя пронизывает холодом до костей, а от слов облачка пара показываются в воздухе. Не подаешь виду, как внутренне содрогаешься.
Поигрывая пальцами со связкой ключей, демон, словно заинтересовавшись, чуть склоняет к плечу голову. Тканный амулет слегка отклоняется, и этого достаточно, чтобы ты увидел край тонких обескровленных губ, сложившихся в жестокую ухмылку. Он говорит тихо, но голос разносится по округе, проникая повсюду.
— Не прячься, смертный, выйди и предстань передо мной, раз отважился появиться.
Горло стискивает сиюминутной необходимостью закричать «не приближайся», но ни одно слово так и не срывается с твоих губ. Запоздало доходит, что скованность движений и невозможность сделать вдох случаются вовсе не по вине обуявшего страха, а по воле самого Яомо. Закусив губу, ты поворачиваешь голову и с тревогой наблюдаешь, как побледневший Хидэли медленно ковыляет в вашу сторону, тяжело опираясь на трость.
Достигнув вас, он встает позади тебя в тщетной попытке укрыться. Заведя руку за спину, коротко сжимаешь его ладонь и тут же отпускаешь, сосредоточившись на демоне.
— Стало быть, у тебя тоже есть желание?
Беспокойно переводя взгляд то на Яомо, то на тебя, Хидэли прочищает горло и сдавленно отвечает.
— Нет, правитель. Нет того, что я бы мог у тебя попросить.
Тот склоняет голову, и даже при наличии амулета становится ясно, куда он смотрит — прямо на пораженную ядом ногу юноши.
— Как насчет нового тела? Здорового, крепкого, молодого, — патокой льется его ледяной голос, и от этого контраста бросает в дрожь, — Сможешь позабыть об этой позорной немощности и наконец жить по-настоящему.
Хидэли тяжело сглатывает, а челюсти его сжимаются так, что на посеревших скулах начинают играть желваки. Ты знаешь, как истово он алкает получить то, о чем говорит демон. Успокаивает лишь то, что ты также осведомлен — он никогда не согласится.
— Не такой ценой, — твердо и тихо подтверждает он твои мысли. Если бы не страх, ты уверен, с побледневших губ бы тотчас сорвалось язвительное замечание, которое он попросту не может позволить в сторону столь опасного собеседника, — Если мне предписано умереть от яда, я эту участь приму со смирением.
Последнее заставляет уже тебя недовольно поджать губы. Нет никакой участи. И не будет. Участь Весеннего Ветра — облететь этот мир и заглянуть ему под подошву. Это обещание ты высек на сердце, скрепив безмолвной клятвой.
— А если тебе предписано умереть иначе?
Снова это неестественное, словно у деревянной куклы, движение — наклон головы. Снова оголенный край бесчеловечной улыбки.
Вы заговариваете одновременно. Ты — хлестко и решительно, он — с тревогой и сомнением.
— Если и так, то не в ближайшую вечность.
— Как же?
Яомо замечает лишь его.
— Хочешь услышать?
Резко обернувшись, вкладываешь во взгляд весь тот ужас, что сковывает нутро, мысленно призывая его остановиться, больше никогда не заговаривать с демоном и не вестись на его слова. На что он их провоцирует? Зачем играет, точно тигр с кроликом? Как прервать этот пугающий диалог, не прогневив адского правителя? Вихрь мыслей отпечатывается на твоем лице, ты озабоченно хмуришься, машинально ухватив край широкого рукава Хидэли пальцами.
Тот неотрывно смотрит на демона. Осторожно подбирая слова, хмурится и произносит:
— Хочу знать, на что ты намекаешь, демон. Я исцелюсь? Или меня поджидает другая опасность?
— Она дождалась, — только и повисает в воздухе.
Не выдержав, почти рявкаешь, сжав кулак на рукояти меча:
— Настало время выполнить свою часть уговора, Яомо. Моя лежит перед тобой, а теперь исполни мое желание.
Не опустив головы и взгляда не обратив вниз, демон принимается резво перебирать в пальцах ключи, и звон, с которым металл стучит об металл, заполняет пространство.
— Кандалы, кандалы… подходящие кандалы, — бормочет Яомо, и голос у него отчего-то звучит довольно.
Замираешь. Сейчас! Вот-вот и получишь свое. Лишь бы Хидэли увести поскорее, сердце не на месте, пока он находится в поле зрения адского правителя, тем более, привлекая столько его внимания.
Легкий ветерок появляется из ниоткуда, колышет склонившиеся к земле почти черные в темноте головки цветов, вдруг — обращается мощным порывом, который чуть не сбивает с ног. Ты дергаешь на себя Хидэли инстинктивно, обхватываешь, чтобы не упал, и мимо вас, гонимый ветром, стремительно проносится нечто гремящее и тяжелое. Вскинув руку, Яомо даже не пошатнувшись ловит то, что оказывается парой металлических наручей с цепями. Он взвешивает их на ладони, оглядывая будто даже любовно, о чем ты можешь лишь догадываться — эмоции скрыты амулетом.
Ветер успокаивается. На его место приходит шелест голоса демона.
— Я беру в уплату не этого человека, — указывает на Минхёка, — А его.
У Хидэли глаза расширяются от ужаса, а ты тотчас закрываешь его собой, вскинув меч. Лезвие его скрыто за крепко связанными друг с другом монетами и не может нанести режущих ран, но именно такой меч позволяет противостоять существам темного пути.
— Ни за что.
Яомо остается невозмутим.
— Я беру в уплату этого человека, — повторяет, понизив голосом и громыхнув кандалами.
Даже встав в боевую стойку, ты не ощущаешь уверенности. Только дрожь, только застилающую глаза ярость, только огонь, разбушевавшийся внутри. Никому. Его — никому, ни за какую цену.
— Я сказал: нет.
— Я беру в уплату этого человека, — звучит, как набатом, в третий раз.
Ты едва не рычишь от злости, приготовившись защищать до последнего, как вдруг за спиной раздается сдавленный возглас.
— Юн… — слово обрывается, так и не сложившись именем. Моментально обернувшись, пораженно наблюдаешь за тем, как Хидэли, захрипев, с ошметком слов выплевывает красное, и оно окрашивает подбородок.
Инстинктивно ловишь его, начавшего оседать на землю.
— Не смей! — раздается громогласный крик, с которым ты оборачиваешься к замершему в ожидании адскому правителю, — Этого не было в нашем уговоре!
Тот бесстрастно наблюдает за тем, как судорога сковывает тщедушное тело в твоих руках, как оно, скорчившись от боли, исторгает кровь и слабые всхлипы. Поигрывает связкой ключей, словно не терпится заковать новую душу.
— По нашему уговору ты отдаешь мне человека, смертный, — отрезает он и даже не пытается скрыть самодовольство, — Ты ведь хотел, чтобы его страдания прекратились. Призраки не испытывают страданий. Они не испытывают ничего.
Тебя тотчас охватывает неистовое желание распороть ему брюхо, залить глаза разъедающим зельем и начать душить голыми руками, чтобы демон не знал, какую проблему решить первой. Рвать и топтать его, пока тело не обратится ошметками. Волна столь бешеной ярости поднимается из самых глубин, что ты готов подскочить и кинуться на него, отринув все — свои прежние желания, страх, саму жизнь. Все, что угодно, чтобы повернуть вспять момент, исправить, не допустить.
Хидэли вновь обращает к себе внимание, издав смесь стона и хрипа, его тело вздрагивает, вытягивается и вновь съеживается у тебя в руках, и ты, узревший эту картину, машинально задаешься вопросом: может ли это быть сном? Судорожная мысль грохочет в сознании — все не по-настоящему, этого не происходит. Ты никогда не призывал Яомо и не встречался с Яоко, никогда прежде не заключал опасных сделок и не пытался принести человека в жертву демону.
— Юнги, — выдыхает с трудом, попутно закашлявшись и крупно дрожа.
Ты и сам дрожишь, ноги оказываются не в силах тебя удержать — опускаешься вниз, и среди темных цветов его кожа совсем белая, а следы крови устрашающе яркие. Одежда на лихорадочно вздымающейся груди запачкана, и Хидэли с трудом дышит, сводя брови каждый раз, когда его прошивает болью. Демоническая энергия пропитывает его как чернила пергамент и устремляется к сердцу.
— Юнги, Юнги, больно, — бормочет он сквозь хрипы и слезы.
Вмиг становится трудно дышать. Стискивает в груди — сильнее, чем от ярости и счастья, сильнее, чем когда бы то ни было прежде. Умираете оба — с той лишь разницей, что твое тело продолжает жить.
Беспорядочно хватаешься за его предплечье, чтобы нащупать меридианы, принимаешься делиться духовными силами, но беспорядок в мыслях, и паника, и судорожные движения мешают тебе, и энергия не задерживается в нем, рассеиваясь. Отчаяние стремительно подбирается, чтобы сграбастать сердце в охапку и сжать.
Хидэли что-то бесконечно бормочет и булькает под твоим ошарашенным взглядом, неловко цепляется трясущимися руками за ворот твоей чогори. Сквозь гул, вставший в ушах, различаешь:
— Ничего, это ничего… твоя сила…
— Замолчи! — срываешься на крик и оборачиваешься к терпеливо ожидающему Яомо, — Я убью тебя, убью!
Тот молчит. Покрытая кровью ладонь касается твоей щеки и разворачивает к себе, прежде чем безвольно упасть на дернувшуюся грудь.
— Только живи, пожалуйста, Юнги, твоя сила… — в беспорядочном бреду мотает головой и жмурится, — Я вернусь, я не брошу, вернусь…
— Сомневаюсь, — доносится голос Яомо, — Призраки служат мне вечно.
Хидэли не останавливается, словно и не слышит его. Центром его сознания становишься ты. Дрожащий, с горящими щеками, — не заметил, как слезы полились из глаз, — охваченный ужасом, горем, яростью. Цепляется, пока ты цепляешься за него. До последнего не оставляешь попыток остановить происходящее, вливая в него все свои силы. Нутром чувствуя, что это напрасно, но не останавливаясь, пока не иссякаешь и сам.
— Я вернусь — в каждой жизни. Дожидайся меня обязательно…
— Я убью его, — отрезаешь надломившимся голосом, хватаешь его ладонь, прижимаешь к дрожащим губам, а глаза застилает, — А если вдруг встретимся в следующей, заклинаю: пройди мимо.
Не успокоившись, все лепечет, как вдруг
— Дож… А! — вскрикивает раненой птицей, запрокинув голову, и тело изгибается под невообразимым углом, вытягивается стрелой на череду коротких мгновений, а после опадает. Бездыханное.
Ты чуть не роняешь его — слабеют руки. Подбородок дрожит, пока неверяще качаешь головой, встряхиваешь, что-то кричишь в лицо. Дыхание застревает в груди и кажется, что мир теряет центр притяжения — тебя шатает как корабль в шторм, когда хочешь встать и валишься обратно, едва его не отпустив.
Машинально продолжаешь делиться остатками духовных сил и не осознаешь, отчего они не находят отклика.
Вмиг становится дурно. Подкатывает тошнота невероятной силы, болезненно сдавливает горло. Время словно останавливается, и ты бесконечное множество жизней только и делаешь, что смотришь на лицо Хидэли, застывшее в предсмертном отчаянном выражении. Этого быть не может.
Пятна перед глазами. Не может быть. Путешествие. Вы должны были отправиться в путешествие. Ты — получивший столько духовных сил, что сотрясается земля. Он — исцеленный, готовый впервые ощутить, какова она — жизнь. Сжимаются легкие, лишая возможности сделать вдох. Как все могло обернуться этим? Он должен был увидеть, как исполнится то, чем ты грезил.
Он должен был это увидеть! Закипаешь, краснеешь, подрываешься. Не помня себя, бросаешься в сторону сосредоточения твоей ненависти. Успеваешь позабыть, зачем ты здесь, кем был и кто есть. Мыслей две, они бушуют, перекрикивают голос взбеленившегося нутра и оглушительный стук сердца, зашедшегося в бешеном темпе.
Он забрал Хидэли.
Уничтожу.
В ушах грохочет и кажется, что ты уже стал сильнее всего, что существует в мире: замахиваешься мечом, бросаешься к демону, отринув себя, и такой удар может запросто перерубить человека. Но перед тобой не человек.
Яомо легко отклоняется в сторону, и ты пролетаешь мимо, чуть не рухнув.
— Славно, — его спокойная речь выводит тебя стремительнее, чем что-либо, — А теперь моя часть уговора.
Челюсть ноет оттого, как сильно ты стискиваешь зубы. Не слышишь ни слов его, ни голоса, лишь ощущаешь одно — желание убить. Оно всепоглощающее, оно болезненное и острое, как клинок. Багровеешь и бросаешься в атаку вновь.
Яомо отводит твой меч, точно отмахивается от мухи, одна его рука с легкостью выбивает оружие при столкновении, а вторая вламывается в твою грудную клетку, не встретив препятствий. По ощущениям ты и сам умираешь. Вновь оглушен — в этот раз собственным криком. В груди горит и разрывает, пальцы демона раскурочивают солнечное сплетение прямо там, где в самом ядре твоего существа соединяются меридианы.
Изумленно распахиваешь глаза и тут же жмуришься, от неистовой боли невозможно выдавить даже проклятий, а демон упивается твоей реакцией, взметнувшийся при движении амулет открывает вид на безумные желтые глаза, что источают загробный свет.
Ты не видишь их. Ты кричишь, и бьешься, и дергаешься. Все мышцы в теле разом сводит судорогой, а меридианы натягиваются как струны. Боль бесконечна, ты проживаешь вечность в ее компании, пока рука адского существа сжимает внутри кулак.
Усмехнувшись, Яомо дергает кисть обратно, от резкого движения кровь окропляет траву, и отшвыривает тебя прочь. Внутри что-то гаснет. И тут же разгорается.
Тебя все еще душит болью и яростью, тебя словно сжигает заново, и очаг пожара стремительно разрастается за ребрами, перебрасываясь на руки, и шею, и охватывая все твое тело. Чего ты не видишь — так это черноты, которой наполняются меридианы от потусторонней силы и начинают просвечивать сквозь кожу, испещрив тебя узором. Духовные силы, дарованные природой, Яомо из тебя буквально вырывает с корнем, чтобы заполнить пустоту своей энергией.
Но это не волнует тебя. Ничто не волнует, кроме раскаленного бешенства, охватившего разум. Не помня себя, продолжаешь бросаться в атаку, и демон отмахивается от тебя, наслаждаясь устроенным хаосом, и продолжает смеяться.
Каждый раз, когда ты кидаешься на него и отлетаешь, от падения на земле образуются рытвины. Каждый раз, когда взмах твоего меча очерчивает воздух, полоса травы вспыхивает.
Чем больше сил ты вкладываешь в удар, тем острее становится боль, прошившая голову. Морщишься, почти ничего не видишь из-за слез, застлавших глаза, и атакуешь, атакуешь, атакуешь. Не отдаешь себе отчета, какое разрушение приносит каждое твое движение.
Вскоре поле полыхает. Твой меч объят огнем, светло становится, точно взошло солнце. Но солнце для тебя погасло, не успев попрощаться. Кричишь, стоит вспомнить об этом.
Крик и есть то последнее, что ты помнишь, прежде чем адская боль затапливает тебя, и мир погружается в хаос. Сознание сдается под давлением колоссальной силы, обрушившейся на него, и забвение молниеносно настигает тебя.
В забвении жарко, и муторно, и тошнотворно. Ты бы скулил и плакал, ты бы стенал и метал, но тебя нет. Есть ощущения. Отчаяние. Тревога. Гнев. Ни единого проблеска. Ты не помнишь себя, ты помнишь
На самом деле ты такой же как и я. Просто без видимых повреждений.
Тебя нет, есть только
Меня зовут Весенний Ветер.
Ты бы что угодно отдал за возможность на него посмотреть и услышать
Вот об этом взгляде я и говорю. Будто сейчас мир сожрешь живьем.
Ты должен был предотвратить его кончину, а не приблизить. Ты должен был уберечь. Помочь. Оградить. Ты же — поставил под удар. Предал. Погубил.
Если ты еще есть, если вдруг еще существуешь, то наверняка кричишь. Издаешь нечеловеческий рев, и вложенные в него боль и демонические силы заставляют дрожать землю под ногами.
У меня раньше тоже не было человека, о котором я по-настоящему переживал.
У тебя тоже никогда не было. У тебя больше никого нет.
Тебя сжирает изнутри, и выжигает, и дробит на части. Корежит осознанием произошедшего и силой, которой оказывается слишком много для тщедушного человеческого тела. Энергия демона поглощает тебя и руководит, сеет хаос и выжигает дотла всех, кому не повезет оказаться рядом.
Ты не ведаешь, но от «Тихого омута» не остается почти ничего. По мановению твоей собственной руки. Ты не ведаешь, но выполняешь обещание и сжигаешь Минхёка дотла, а Цилинь отправляется вслед за ним вопреки изначальному плану. Ты не ведаешь, но стираешь с лица земли и Павильон Красного Бессмертника, и пруд, и поле алой мугунхвы. Все это проходит мимо тебя и кажется, что ничего уже не изменится. Будет только огонь, и боль, и смерть. О смерти ты молишься — всем тем, что от тебя остается.
Смерть снисходит, настигает тебя острием заговоренного меча. Спасая альянс, своих людей, целый мир, Гений с Юга нанизывает тебя на клинок, вогнав в грудь по самую рукоятку. Только тогда твой огонь успокаивается. Горишь лишь от лихорадки и непрекращающихся слез, обездвиженный, пригвождённый к земле под безразличным навесом неба. Медленно открываешь глаза.
Светает. Остаешься один с торчащей из груди рукояткой. Выжженная земля пропитывается твоей кровью, чтобы алая мугунхва насытилась цветом и расцвела пуще прежнего. Пепел сослужит ей удобрением.
Невидяще смотришь в небо, и с уголков глаз по вискам бежит вода, а тело стонет от немыслимой боли. Ты оставил после себя пепелище. Смыкаешь веки.
Ты счастлив, что Намджун покончил с этим. Нет смысла жить, учинив подобную катастрофу, потеряв единственного, кто был на твоей стороне.
Ты в ужасе. Вновь просыпаешься живым.
Нет ничего страшнее, чем выбрать смерть и отдаться ей, а после услышать слабое биение в грудине. Тебе кажется, что выбрался из дремучего леса, в котором провел века, блуждая. Моргнув, вновь оказываешься в нем.
Ты не ведаешь, почему клинок Гения с Юга не принес тебе избавления. Даже пронзив самое сердце, он не забирает твою жалкую жизнь. Приходится завершать начатое самому.
Ты перерезаешь себе глотку.
Ты бросаешься с обрыва вниз.
Ты идешь с голыми руками на тигра.
Ты просыпаешься живым. Живым, невредимым, уничтоженным. Ты просыпаешься живым и ненавидишь себя за это.
Кто бы мог подумать — это выматывает. Ты неустанно силишься покинуть этот мир, раздавленный горем, и даже это оказывается непозволительным. Что-то держит тебя на земле, которую ты подверг страданиям. Перманентно жжется и режет метка уговора, расцветшая на спине узором белой мугунхвы. Обессиленный, ты сдаешься.
Что же мне делать?
Что. Же мне. Делать.
Лежа ничком на остывшей земле, ослабшей рукой держишься за сердце. Твое истерзанное виной и отчаяньем сердце. Несчастное, злое, глупое. Грязный, окровавленный и покрытый копотью, не похожий на самого себя, ты лежишь, потому что больше не понимаешь, как жить человеку, по чьей вине случается это.
— Почему? — скулишь, и растрескавшиеся губы еле шевелятся, издавая слова, — Я не хотел, чтобы все было так…
Прохладная рука отбрасывает слипшиеся волосы с твоего лба. На мгновение кажется, что смерть все же пришла благословить тебя на успокоение.
— Люди практически никогда не знают, чего хотят. А если знают, не отдают себе отчета в том, насколько их желания вредоносны. Хочешь, чтобы я помог тебе?
Это Яоко. Божественное присутствие сложно спутать с чем-либо, но узнаешь ты его не по опустившейся на мир атмосфере тиши и благости, а просто-напросто по голосу.
Помочь тебе? Он решил помочь?
Ты сходишь с ума. Твое тело лихорадит. Твой разум погряз в огне. В тебе осталось так мало человеческого, а все, что осталось, желает лишь…
— Я хочу умереть.
— Не выйдет, — он успокаивающе гладит тебя по голове.
Услышав смертный приговор, осужденный воспротивится, взвоет. Услышав приговор к жизни, противишься ты. Крепко зажмурившись, стискиваешь зубы от прошившей нутро рези, и волна демонической энергии, заточенной в тебе, разносится по округе, всколыхнув пепел. Твои пальцы впиваются в землю, и от нее начинает с шипением подниматься дым. Ты не контролируешь это. Ты не сдерживаешься больше. У тебя не осталось сил. Все, что были, ты исчерпал в попытке самого себя остановить.
Сила, которой ты грезил, на деле приносит страдания и желание от нее тотчас избавиться.
Ты глупый. Глупый беспомощный человек. Доверился демону. Надеяться на его честность все равно что думать, что тигр не съест тебя лишь потому, что ты не попытаешься съесть его.
Какая ирония… он выполнил свою часть уговора, как ни крути.
— Умоляю, освободи меня, — хрипишь, захлебываясь слезами.
— Твое наказание не ограничится смертью. Ее ты уже не единожды вкусил, — божество безжалостно и отрешенно констатирует факт, продолжая перебирать твои волосы, и этот заботливый жест вкупе с произнесенными словами прибивает тебя к земле, выворачивая наизнанку, — Видишь ли, человек… этот инцидент вызвал некоторое оживление на двадцать вторых небесах, так что мы отложим твою смерть напотом.
— Если не убьешь меня, я причиню другим еще больше вреда. Ты видишь, что я сделал… своими руками.
И правда — вокруг сплошь и рядом чернота выжженой земли, остовы деревьев. Опаленные останки того, чем был далекий и мирный «Тихий омут» с его ручьями, и глицинией, и щебечущей иволгой. Даже смыкая веки, вместо цветных кругов видишь место, где провел столько времени, силясь стать достойным магом. Перед глазами предстают резные арки построек и высокий бамбук, безоблачная синева неба и подолы цвета бледного цинь. И звуки. Музыки, разговоров, лай местных собак.
Пение. В мешанину неразборчивых образов вплетается и настигает звук его звонкого голоса, столь далекого от прекрасного. Столь близкого именно тебе. Обратившись к воспоминанию, неминуемо обрушиваешься в пучину других, окрашенных алым, сведенных судорогой.
Чем больше вспоминаешь, тем сильнее под тобой дымится и тревожно дрожит земля.
— Я видел, — тем временем отвечает Яоко, — Серьезный вышел случай, серьезный… Так вот, о чем я. Коллеги распорядились пожаловать тебе шанс на искупление. Поверь, вовсе не из-за тебя самого, все дело в том болезненном мальчике. Яомо не сумел создать призрака без нужного персика, так что я пожаловал его душу на Круг Перерождений.
— Плевать.
— Ложь, у меня все записано, — раздается звук, с которым небожитель показательно постукивает кистью по своей вездесущей дощечке, — У тебя будет много времени на то, чтобы искупить вину прежде, чем вы свидитесь вновь. До тех пор — живи. За тобой будут присматривать, а ты, человек, главное не учуди ничего снова.
То были последние слова, что ты слышишь. Смысл их не достигает твоего разума — воспаленного, расшатанного.
Ты все же погибаешь посреди останков «Тихого омута». Погибаешь, чтобы следующие семьдесят лет отчего-то жить. Обращаешься пугающей легендой. Прозвище сменяется на новое, пусть ты, Юнги, ни одного из них не желал.
Журавль предан Проклятью. Отринут небесами, отринут адом, оставлен на ветру в поисках новой причины существовать. Ты найдешь ее?
Не печалься. Однажды — ты найдешь ее.
А до тех пор под ногами разверзлась бездна бессмертной жизни. И поглотила тебя целиком.
Конец первой части.
