На другом конце клинка

— Забудь все представления о потоках энергии, которые раньше имел, — так сказал Проклятый Журавль, ничуть не смутившись изумленного взгляда, которым его одарил ученик. Устроились на террасе, окольцованные алыми всполохами кленов и изумрудной зеленью ив. Вдыхая полной грудью густой запах красной как кровь мугунхвы, Чимин ненароком начал догадываться, отчего гибискус вокруг ханока разбит столь пышно. Несмотря на общее истощение, Юнги сохранял бойкость и неустанно сверкал глазами, пусть движения его и сделались рассеянными после долгого сна. Он приказал слугам разжечь благовония и расставить вокруг точно в кумирне, и ветерок изредка колыхал взвившуюся в воздух струйку дыма. Кисэру пангун брать не стал, ровно как и обувь — остался бос вопреки приличиям. — Не уверен, что имел хоть какие-то представления, — приподнял Чимин уголки губ, прервав любование цветами и обернувшись к Сонган Каса. Теперь они сидели напротив, прямо на дощатом полу, постелив циновки. Резной навес веранды позволял сохранить прохладу и спрятаться от удушающего жара полудня, хотя с излишней жарой пангун справлялся мастерски — прибегнув к помощи охлажденного макколи. Глотнуть напитка не преминул даже Чимин — настолько невыносимая стояла погода — и расслабил пояс ханбока, чтобы остудить покрывшуюся испариной кожу. Влажный воздух, наполненный запахом благовоний, цветов, солнца, становился тяжел к середине дня, и оставалось лишь мечтать о приближении вечера, когда находиться на улице будет в удовольствие, а не в тягость. Под лисьим взглядом Юнги бывало, что делалось жарче обычного, особенно в моменты, когда тот смотрел так, как сейчас — предвкушающе. — От того лишь проще, — пожал учитель плечами и уселся поудобней, — Теперь, когда ты знаешь, что магия может выходить за границы тела целенаправленно, чтобы она обращалась не диким всплеском, а плавным потоком, нужно ее обуздать. Давай вспомним, что ты читал. Расскажи мне о магии. По первости Чимин стушевался, поддавшись ритмам затрепетавшего сердца. Рассказать о магии? Что же пангун желал услышать? Прежде, чем дать ответ, он крепко призадумался, очертив глазами вид одного из семи холмов Длинной Долины, что открывался с террасы. На верные мысли его натолкнуло все сразу: потоки воздуха, что колышут листву на деревьях, запах цветения, собственные чувства, что усиливались в момент созерцания вида. Тогда, у озера, энергия выходила из него толчками, она в самом деле явилась коротким всплеском, обуздать который юный маг смог не сразу. Но дни затишья, наступившие по возвращении, позволили вдоволь порассуждать о том, что он чувствовал, обращаясь к открывшимся потокам силы. — Сущность магии есть буйство природы, — задумчиво произнес он, отдавая себе отчет в том, что излагает собственные мысли, а не то, что вычитал в книгах, — Как настоящий хаос, она запутанная, и мощная, и дикая. Как если бы существовала отдельная стихия. И если магия стихийна, то ей можно придать форму, наполнив верный сосуд. Думаю, таковым будут люди, звери или духи. Это именно то, что он почувствовал, опустившись в озеро из божественной крови: если весь мир вокруг — проводник энергии, значит, попадая в руки, скажем, человека, она менялась, принимала нужный ему окрас, точно вода, в которую капнули чернил. Магия виделась неотъемлемой частью природы, и отголоски ее позволяли в полной мере ощутить единство с миром вокруг. Мало подцепить кусочек и выплеснуть в наружность по меридианам: Юнги был прав, когда говорил, что важнее уметь ей управлять. В противном случае уже магия станет управлять человеком. Расколотый разум, пребывающий в беспорядке, не подчинит себе энергии, а сдастся ей. Это он усвоил, тщательно обдумав историю Хозяина Огненного Меча. — Очень хорошо, танним, — кивнул Журавль, внимательно выслушав, — Если магия — хаос, каким должен быть маг? — Вдумчивым, расслабленным и спокойным. — Верно. Поэтому медитация так важна — ты должен сохранять трезвый рассудок и самоконтроль. Единение с потоками энергии — вот что она дает, — Юнги вдруг похлопал себя по бокам и через мгновение выудил из-за пазухи крохотное нечто, завернутое в платок, — Держи. Недоуменно приподняв брови, Чимин принял его и развернул — блеснул на солнце алый камешек реальгара. Вспомнились ранние рассказы учителя: тот необходимо поместить под язык, чтобы помочь себе во время медитации. Необычные свойства реальгара испокон веков ценились в альянсах, и им редко пренебрегали даже умелые мастера. — Мы посвятим медитации весь оставшийся день, и к ночи ты, возможно, накопишь первую концентрированную энергию в своем ядре, — продолжил Сонган Каса, — На что бы ты хотел потратить ее? Отныне мы постараемся внедрять больше практики. Ответ был известен даже без тщательного обдумывания. В конце концов, не зря ведь юноша чуть ли не каждое утро проводил на тренировочной площадке под чутким надзором и давящей аурой чангуна. — Чимин бы хотел создать амулет. Настоящий, зачарованный. Бай-багур, если быть точнее. Бровь Юнги удивленно взметнулась вверх, а лицо загорелось интересом. Безусловно, он знал, где и зачем используется столь редкий талисман, а потому любопытство его было оправдано. — И для чего же моему цветку внезапно понадобился бай-багур? Юноша поколебался, размышляя, стоит ли делиться чужим секретом и являлся ли он таковым. Себе ли, кому-то другому Третий принц возжелал амулет, он не ведал, но конфиденциальность просьбы словно сквозила во взгляде и тоне, с которыми условие было озвучено. — В обмен на услугу я пообещал изготовить его для одного человека, — озвучил он, поразмыслив. Проклятый Журавль, что по натуре своей был чрезмерно порой любопытен, сейчас словно в глазах прочел монолитное желание ускользнуть от правды и допытываться не стал, отчего уважение к нему лишь возросло. — Знаешь ведь, что заклинание придется составить самостоятельно? Я могу помочь только с подготовкой ритуала, ежели вознамерился создать его сам. Чимин быстро закивал. — Не беспокойся, учитель, этот ученик с детства любил слагать каса, и с заклинанием справится. Я уже начал думать над словами, которые стоит использовать. Не так уж часто таланты юноши пригождались во дворце, так что в этот раз скромный налет гордости возник на душе. Лицо пангуна, что заметил это, осветилось довольным выражением. — Так и быть. Пока будешь медитировать, я совершу приготовления. Зачаруем его вместе завтра ночью, договорились? — Спасибо! — озарился улыбкой Чимин, хлопнув в ладоши. — Славно, а теперь вернемся к нашей теме, — выудив из рукава Тень, Журавль развернул с хлопком веер и принялся размеренно обмахиваться, устав от извечной жары, — Вот, чем ты должен заняться сейчас. Прежде всего, займи удобное положение. Послушавшись, Чимин поерзал, скрестил ноги и опустил взмокшие от волнения ладони на колени. — Теперь сложнее, с первого раза может даже не получиться, — лукаво прищурился пангун, — Постарайся двигаться как можно меньше и сосредоточься на том, чтобы достичь особенного состояния. Оно вмещает в себя все сразу: расслабление, естественность, покой. Почувствуй, как циркулирует в жилах кровь и течет энергия по меридианам, позволь мыслям проникать сквозь тебя, не задерживаясь. Не отпугивай их, но и не держи. Цель медитации — слиться с окружением и взглянуть на мир внутренним взором. Тогда, если у тебя получится, ты почувствуешь, как меридианы наполняются извне, а не подпитываются ядром. Понимаешь? По мере того, как звучали наставления, лицо юного мага хмурилось все больше. Если быть до конца откровенным, пространные формулировки помогали слабо. С другой стороны, вспомнил Чимин, перед погружением в озеро он испытал то же самое: сомнения одолевали вплоть до того момента, как он сам прочувствовал действо. — Значит, просто… неподвижно сидеть и концентрироваться? — Для начала этого достаточно. Повторюсь: быть может, сегодня не произойдет ничего — это в порядке вещей. Доверься нутру, оно откроется, когда придет время. Тогда, немного подумав, Чимин плавно качнул головой и положил под язык реальгар. Что ж, это путешествие, пройти которое необходимо самостоятельно, и он готов попытаться. Внимательно проследив за тем, как ученик, смежив веки, опускает плечи и выравнивает дыхание, Сонган Каса слабо улыбнулся своим мыслям и неслышно поднялся. Даже одеяния не осмелились шуршать, когда он удалился с террасы.

***

Поначалу было лишь жарко и шумно. Невозможно отвлечься от ощущения, с которым волосы липнут к шее, и от шуршания листвы вокруг. Происходило все с точностью наоборот: чем больше Чимин концентрировался, тем больше слушал и думал. Мысли бились неудержимым ключом, словно почуяли, что именно сейчас от них вознамерились оградиться. Размышлял Чимин о разном: о разгоревшемся солнце, об утренней трапезе, об амулете, который предстояло создать… даже об учителе. Снова прокручивал в голове историю его ранних лет, старые обиды и злость. Юноша пытался себя одергивать, но так только отвлекался. С закрытыми глазами сидеть стало до того трудно, что он принялся рассматривать муравья, что карабкался по резной стенке террасы, и даже проникся пониманием к хугуну, что проводил за подобным занятием долгое время. Можно ли считать, что наставник принца познал медитацию в истинном ее проявлении, раз пребывал в состоянии покоя, подолгу сидя на месте и размышляя о мире? Вот у кого стоило поучиться искусству концентрации. Золотой ворон Янь-Ди неторопливо совершал паломничество по небосводу, а с течением времени тело начало затекать, и игнорировать это становилось все труднее. Попробовав сфокусироваться на дыхании, юноша чуть не уснул. Да уж, ученик чуть не превзошел учителя. Быть может, Юнги от того постоянно спал, что сам был неумел в медитациях? Едва сдержав смех, Чимин тут же на себя рассердился — а после подумал и перестал. В моменте он понял, что скачущие мысли постепенно слились в плавный поток. Они вились друг за другом единой цепью и струились как шелк. За это ощущение он ухватился, продолжая взглядом следить за передвижениями муравья. Со временем он и не заметил как расслабился, глубоко задышал, а размышления и вовсе перетекли в тихую песню, что крутилась в голове точно разматывается кокон. Светило в небе по-прежнему палило безжалостно, а в кустах окопался еж, а может, то была птичка или кролик. Дым курильницы продолжал виться спиралью в воздухе, но постепенно все это осталось за пределами разума юноши. Напевая мысленно старую колыбельную, Чимин отрешился от звуков, жары, даже от собственных затекших конечностей: он словно принялся себя убаюкивать, настраивать на нужный лад подобно инструменту. Учитель ведь не говорил, о чем именно стоит думать? Он превратил размышления в мелодию, и не прогадал — это сработало. Время шло, словно замедлившись и в то же время стремительно, муравей сменился стрекозой, присевшей на резной лист цветка, жара перестала доставлять неудобства, вскоре совсем позабытая. Воспетая, незримая, многоликая — в один момент магия вдруг откликнулась. Точно первое самодельное заклинание, Чимин безмолвно пропел:

Не всякое золото ярко блестит, Скитальцы не все пропадают. Глубокие корни мороз не сразит, Пучина во мне закипает.

Слова наслаивались друг на друга, превращаясь в бестелесный проводник — секрет, который открыл для себя юный маг. Осторожно, замедленно, вдумчиво перекатывая строчки песни как вкус вина на языке, он представил, как погружается в темную, бездонную яму — глубокий колодец, на дно которого обронили украшение. Охочий до золота смельчак, что родился в воображении, спускался все ниже, раздвигая руками тьму, как если бы плыл в черных водах. И чем дальше продвигался, тем светлее ему становилось. Теперь уже взгляд юноши перестал фокусироваться на чем бы то ни было — он остекленел, обратившись вовнутрь: туда, где в гуще теней, на самом дне выдуманного колодца искрил осколок радужного света. Чимин не думал о том, что зернышком света виделось собственное ядро и не осознавал, что может положить его в ладонь, ощутить тепло и предвкушение. Все, чего он хотел — вынести свет на поверхность, не расплескав и не утратив. Тогда зернышко постепенно начало расслаиваться, а блики света — танцевать в воображении, в груди запекло. Чимин вдруг встрепенулся, сморгнул — взгляд сделался осознанным, и первое, что попалось ему на глаза, были собственные руки. Он не заметил, как сложил ладони лодочкой и поднял перед собой. Рукава сдвинулись, обнажив запястья, и Чимин невольно вздрогнул: переплетаясь с венами, под кожей мягко просвечивалось золото меридианов. Слабое, но яркое в полутьме свечение заняло все его внимание. Он зачарованно наблюдал за потоком энергии, что струился внутри, пока магия не поблекла, вновь свернувшись в солнечном сплетении точно зверек. Через несколько долгих мгновений юноша внезапно осознал, что сгустившийся сумрак оказался ничем иным, как наставшим вечером. Он что, действительно просидел до скончания дня? Так много времени ушло на то, чтобы впервые вобрать и сконцентрировать магию? Постойте… он окончательно опешил. Чимин действительно… чувствовал ее. Энергию, что струилась в незримых меридианах, пронизавших воздух, в каждом вдохе и каждой частицей себя. Он чувствовал тяжесть, наполнившую ядро. По сравнению с тем, какие крошечные запасы магии жили в нем доселе, это показалось ему мощнейшим в мире запасом. Послышался шорох, и вдруг по мановению чужой руки зажегся огонь в круглых фонариках под самой крышей. Чимин обернулся. — Ух ты, — выдохнул пангун искренним полушепотом, — Это большой успех, танним, и правда большой. Все еще очарованный красотой света, что недавно танцевал под кожей, юный маг во все глаза уставился на учителя, то открывая, то закрывая рот. — Это была медитация? Она самая? — все же выдавил он. Цикады стрекотали во мраке, а воздух едва не потрескивал от напряжения. А может, искрил сам Чимин, переваривая удивительные ощущения. Ласковая усмешка тронула губы, и Юнги кивнул. — Для первой попытки это было замечательно. — Ты наблюдал? — Опасался, как бы ты не заснул, сидя без движения. Не выдержав, Чимин тихо прыснул. В этом весь Сонный Журавль. — Чимин правда теперь сможет зачаровать амулет? Задумчиво повертев в руках веер, Сонган Каса прикинул что-то в уме и повел плечом. Он прищурился, а после подошел и, нагнувшись, взял Чимина за запястье, точно собирался прощупать пульс. Того до пят прошило от прикосновения, словно магия сделала его сверхчувствительным, и юношу на мгновение бросило в жар — а Юнги уже отстранился. — Пока что маловато, завтрашний день тоже потрать на накопление энергии. Если не будешь прерываться, думаю, к ночи наберется достаточно. Услышав наставление, Чимин яро закивал, полный ликования и восторга. Не верилось: он мог взаправду скопить магии столько, чтобы претворить ее заклинанием. Ради этого он готов хоть годы непрерывно медитировать. Ради этого он и стал учеником Проклятого Журавля — и осознал, пусть и с запозданием, что однажды оправдает возложенные на него ожидания и заслужит признание учителя. Все же, нескладный птенец фазана однажды вырастает в прекрасную птицу. Вздохнув с облегчением, он приложил руку к груди, где неистово колотилось сердце. Под ладонью билось не только оно — наполненность, что поселилась в ядре, пусть и была в новинку, но уже ощущалась как нечто, с чем он сосуществовал вечность и вовек не расстанется. Пангун развернулся, отчего полы накидки всколыхнулись, и на полпути позвал через плечо: — Поднимайся, если не собираешься здесь спать. Нам еще отвар готовить. Чимин подскочил так быстро, что аж в паджи запутался, чуть не рухнув обратно на пол. Готовить отвар! Невероятно. Первая настоящая магия — и он принимает в действе непосредственное участие. На задворках сознания все лилась, крутилась мелодия, подстегивая воодушевление.

Не всякое золото ярко блестит, Скитальцы не все пропадают.

Чимин поневоле ярко улыбнулся.

Глубокие корни мороз не сразит, Пучина во мне закипает.

***

Создавая бай-багур, монахи когда-то известного монастыря, что принимал на служение магов, преследовали цель очистить разум от тревог. Истина недосягаема, если мысли человека замутнены, если он не властен над ними и над собой. От мага, что зачаровывал амулет, зависело многое — вплоть до черт характера, которые исчезнут или появятся у того, кто примет подношение. В ходе войны, когда маги восстали против Императора, тот вынудил прошлого придворного пангуна зачаровать множество схожих амулетов, чтобы справиться с напастью. А подавив восстание, правитель и амулеты приказал уничтожить все до единого, и пангуна предал казни — столь страшны оказались последствия бунта для Тэсо. Чимин не получил подробностей касательно того, кому бай-багур предназначался и каким целям должен служить, что заставляло его волноваться: останется ли Третий принц доволен тем, что получит? Тем не менее, он принял решение, что амулет зачарует так, чтобы тот по большей части служил для усмирения сильных отрицательных эмоций, что было близко к изначальной задумке бай-багура. Спустившись в гнездо Сонган Каса, они синхронно поприветствовали статую демона поклоном, а после по указке Журавля расставили по углам плошки с молоком и медом, что вызвало у Чимина недоумение. Учитель же со знанием дела пояснил: — Если мы не хотим, чтобы духи, вылезшие на запах чар, полакомились нашей энергией, то заставим их отведать это. Чимин подозревал, что энергией Проклятого Журавля мелкие духи разве что подавятся, но тактично промолчал, опасаясь за свою сохранность. По завершении приготовлений пангун вальяжно развалился на подушках, раскурил кисэру и кивнул на книгу, лежавшую на столе. — Давай-ка ознакомимся, что нам понадобится для отвара. Чимин с готовностью отыскал страницы с нужной инструкцией, вчитался и быстро изменился в лице. Выражение «как это все непонятно и увлекательно!» сменилось на красноречивое «как это все непонятно и… пока что так». — Монету для бай-багура нужно вымачивать в отваре из… — он сконфуженно сдвинул брови, — Пуговиц нищего, морской росы, чешуйки комнатного дракона… это шутка? Шифр? Заклинания правда так и создаются? Взлетел под потолок заливистый смех Журавля, что подавился дымом. — Вот представь себе ситуацию, танним, — откашлявшись, развел учитель руками, — Попадает книга к чонмину какому, а в нем по счастливой случайности крохотный дар к магии. Будь все простым языком написано, каких бы чудес он в Империи натворил, не умея правильно с заклинаниями обращаться? — Значит, Чимин угадал и это шифр? — воодушевился тот, прижав книгу к груди и тут же себя одернув — вдруг замнутся страницы. — Угадал, угадал. Обзови женьшень комнатным драконом, а он все равно останется женьшенем. Теперь, когда ты наконец добрался до изучения непосредственно заклинаний, придется запомнить множество подобных метафор. — Неужели эти обозначения придумывали великие маги древности? После короткого молчания пангун вздохнул, всплеснув руками: — Вот еще. Для этих заклинаний шифры выдумывал я. Нужно же было чем-то десятки лет заниматься… Насмешливость в голосе и лице учителя заставила Чимина расплыться в улыбке. Что ж, если обозначения в книге покажутся ему совсем странными, теперь он знал, что мог списать это на нестандартный склад ума своего учителя. Вскоре, когда с «переводом» заклинания было покончено, а отвар выварен до необходимой консистенции, процежен и остужен, они с чувством выполненного долга погрузили в пиалу заранее подготовленную золотую монету и оставили ее настаиваться до следующего вечера. Направляясь к себе в покои, Чимин неустанно размышлял: он словно ступил на лесную тропу, не имея карты, руководствуясь всего одним ориентиром — всеобъемлющим доверием к многогранному, диковинному и для прочих — грозному проклятью Императорского двора. И все же душа ликовала от мысли, что необъятный магический мир, простершийся перед юношей, подарил ему такого сопровождающего. Утром следующего дня, воодушевленный предстоящим приключением, которым виделось ему создание амулета, Чимин без всяких жалоб и стенаний выполнил тренировку с чангуном, получив снисходительный и несколько удовлетворенных взглядов, чем безмерно гордился. В планах его было сразу после приступить к медитации, однако за юношей увязался Ильхун, размахивая боккэном, который тайно умыкнул с полигона, как Нюйва — угольником. — Может, постреляем в птиц? — семенил мальчик за юным магом, который в задумчивости шагал прочь от Ивового Двора, — Или построим ловушку. Или разучим каса? Чимин остановился посреди дорожки и с лукавой усмешкой сложил руки на груди. Свисая тяжелыми гроздьями вниз, цветы глицинии почти касались его макушки. — А не пора ли тебе на занятие по каллиграфии? — На этих занятиях я хочу проткнуть себе кистью руку, хен, — протянул Ильхун, скорчив страдальческое лицо, — Это скучно, и нудно, и не поможет мне защитить Империю от врагов. — Главный враг любой Империи — невежество, — пожурил его юноша в ответ, хотя мысленно уже сдался. Говоря откровенно, Ильхуна порой было жаль. Душа его совершенно не лежала к высокому, а превозносило ее оружие. Великое счастье, что удалось найти к буйному нраву мальчика подход через каса — и то с переменным успехом. В то же время Чимин прекрасно отдавал себе отчет в том, как одинок этот ребенок. Проведя при дворе не одну седмицу, он успел многое подметить: как сторонились дворянские дети сына изгнанного министра, как сильно тот тосковал по старшему брату, пусть тот и находился рядом постоянно. Неизвестны причины, по которым хугун с младшим вел себя строго и порой холодно, но результат был налицо: Ильхун жаждал внимания, участия и развлечений. — Мы поборемся с ним позже, — лицо его осветилось, а после мальчик вскинул голову и гордо продекламировал, — Я знаю — змеи впереди меня и яростные тигры позади. Дверь в ад уже открыта — заходи и окунись в неистовость огня. Как тебе? Чимин удивленно приподнял брови и коротко поаплодировал. — Впечатляет. Где вычитал? Тогда взгляд Ильхуна метнулся к земле и задержался там, а щеки стремительно заалели и вновь приняли прежний оттенок. Юный маг этой перемене смутился и озадаченно склонил голову к плечу. Послышалось смущенное бормотание. — Ничего не понял, — с усмешкой произнес юноша. Снова нечто нечленораздельное. Тут уж Чимин промолчал, выражая свои мысли глазами. В повисшей тишине раскрасневшийся Ильхун вскинулся с видом, словно вот-вот да бросится с кулаками, и решительно заявил: — Сам придумал. По тому, как сжались его кулаки и сложились в тонкую полоску губы, стало ясно: признаваться в том, что проникся любовью к поэзии, юному воину было нестерпимо стыдно. Тогда Чимин совершил единственно верную вещь, глядя на напряженного мальчика — он искренне улыбнулся. — Вот это да, Ильхун-а! Разве не замечательно? Обязательно потом запиши этот каса… можешь даже тренировать на нем почерк, как тебе идея? Ожидавший, похоже, насмешки мальчик сперва опешил, после вновь порозовел и улыбнулся в ответ с видимым облегчением. Он расправил плечи и вдруг выдохнул: — Знаешь, хен, я постоянно хочу с кем-нибудь подраться. Отмутузить прямо до синяков, — заметив, как у Чимина вытянулось лицо, он поспешно добавил, — А с тобой ничего подобного не хочется. Тот сначала даже со словами не нашелся, моргнул пару раз растерянно и после непродолжительного молчания, во время которого и сам смутился, произнес: — Так и быть, проведем вместе время до обеда. Разгар лета вновь подпек солнцем улицы, и они поспешили скрыться от жары в прохладе ханока, пока и сами не зажарились как утка на вертеле. Запершись в покоях юного мага с закусками и сливовой водой, условились следующим образом: пока Ильхун старательно записывает свой каса, соблюдая правила каллиграфии, Чимин медитирует, а после они кое-что попробуют вместе. Это самое «кое-что» пришло на ум юному магу давно, он лишь решил отложить идею на потом. Идея же, как зернышко, успела укрепиться в нем и прорасти, требуя внимания. Зная, что ростки не стоит тянуть, чтобы помочь им вырасти, но и не забывая о необходимости ухода, Чимин наконец решился уделить своему замыслу внимание. Со второго раза медитация уже далась ему легче: магия уворачивалась и сопротивлялась вторжению, но словно и сама не умела его избегать — льнула к рукам, будто девушка-кокетка, чтобы почти сразу попытаться ускользнуть. И все же, потратив не дюжие усилия и приличное количество времени, юный маг справился с тем, чтобы присмирить духовные силы. Он сидел, подмяв под себя ноги, со смеженными веками и притом многое видел. То, что назвал Юнги «внутренним взором», на деле расслаивалось на множество составляющих: умение вслушаться в шелест ветра и шуршание кисти по пергаменту, контроль над дыханием, а следовательно, над собственным телом, чувство, с которым потоки энергии текли по меридианам, пронизавшим пространство вокруг. Чимин мог закрыть глаза и все равно узреть мир, ведь теперь знал — они одно целое. Мог по-настоящему ощутить твердь земли под ногами, свежесть воздуха, циркуляцию крови в жилах — саму жизнь. Чувствуя, как постепенно в ядро духовных сил стекается магия, Чимин размышлял о том, каков мир на вкус. Он представил огонь — острый, как специи, и сладкий как раскаленный для карамели сахар, бойкий и злой, как Сонним. Вода похожа на выверенную, тонкую эмоцию грусти, на прохладу и мандариновую утку, потерявшую свою половину. Воздух искрист и весел, он хмельной как рисовое вино, как свежесть тумана, коснувшаяся лица, как пестрый фейерверк в темно-лиловом небе, в то время как земля монолитна, спокойна, неуступчива как большая черепаха. Сравнения громоздились в нем, точно бесконечные книги на полках Сонган Каса, и юный маг с удовольствием смаковал каждую мысль, пропуская их через себя наподобие плавного потока. Удивительно — больше он роя мыслей не страшился, теперь знал: они настраивают его на нужный лад много лучше, чем пустота в голове. Когда Чимин открыл глаза, решив проведать Ильхуна и узнать о его каллиграфических успехах, время уже вплотную приблизилось к обеду. Мальчик, успевший бросить напрасные потуги натренировать тонкий красивый почерк, с упоением стругал небольшим клинком ивовую палку, создавая подобие копья. Заметив, что находится под наблюдением, негодник встрепенулся и виртуозным движением спрятал кинжал в рукав. — Хен уже закончил? — состроил он невинное лицо и выглядел без меры комично с копьем в руках и кучей стружки на полу. — Где же ты будешь это прятать, когда вернешься в Ивовый Двор? — приподнял Чимин уголки губ, кивнув на самодельное оружие. — У хена? — заискивающе захлопал глазами Ильхун, — Ты спи дальше, чего прервался-то? Его дерзость, должно быть, доводила хугуна до белого каления. И все же Чимин был человеком мягкотелым, так что наглость его нисколько не смутила: он пожал плечами и, словно опомнившись, выудил из-за пазухи тансо. Вот она, та самая идея, что упорным ростком тянулась из недр души прямо к солнцу. — Сейчас я доверю тебе секрет, Ильхун-а, — понизил он голос, что вмиг заставило мальчика присмиреть и внимательно вслушаться, — Чимин-хен попробует применить немного магии с помощью своего тансо, хочешь посмотреть? — Еще спрашиваешь! — фыркнул тот, мгновенно подбираясь ближе. Магия восторгала ребенка, что был обделен даром, не меньше военного искусства, — А почему это секрет? — Потому что я еще совсем неумелый маг, и у меня может ничего не получиться, — признался Чимин со смущенной улыбкой, — Так что, если растреплешь, поднимут меня на смех. — Медведь умирает от желчи, человек — от языка, — вспомнил мальчик знаменитую поговорку, — Я никому. Чимин рассудил, что не случится ничего страшного, если он потратит крупицы магии на попытку найти свой Проводник. Он вовсе не был уверен, что именно маленькая флейта станет его помощником, но попробовать — уже полдела. Доверительно кивнув Ильхуну, он обратил свое внимание к вазе, что стояла неподалеку на низком столике. С некоторых пор в покоях ученика пангуна всегда обновлялись нежно-розовые веточки камелии. Несколько лепестков успело опасть с подсохших цветов, и теперь они одиноко рассыпались по поверхности стола, ожидая, когда Ынби заявится с намерением навести порядок. Юный маг давно заметил, что магия давалась ему значительно легче, если он пропускал ее через призму музыки. Будь то песня, которая крутилась в голове во время медитации, или мелодия, сыгранная на тансо, их звучание словно помогало направить потоки энергии в нужное русло, заструиться по меридианам и прорваться на волю. Сейчас он впервые отважился сотворить нечто вроде заклинания, что воплощалось в форме мелодии. Эта мысль возникла еще когда в Чимин тайно прочел в «Истоках» о способе Гения с Юга управлять людьми и духами с помощью инструментов. Юноша так и не смог вызнать, как создавалось заклинание «Досужие беседы», но ему подумалось, что простенькое подобие он мог попробовать создать по наитию. Никто не запрещает ему ошибиться и все запороть, в конце-то концов. Если ничего не выйдет, они с Ильхуном просто навсегда забудут этот постыдный эпизод. Чимин приложил тансо к губам, и воздух пронзили первые ноты музыки. Чтобы сотворить свое собственное заклинание, он решил не брать мелодии прочих творцов, а использовал ту, что сочинил сам. Ее он давным-давно посвятил Тхану, которого ценил как верного друга и советчика. Перекликаясь с характером чонмина, мелодия вышла плавная, размеренная и в то же время легкая, как бликующее на воде солнце. Чимин представил горную реку, что на протяжение веков пересекает лес и поддерживает жизнь его обитателей. Глядел он в это время прямо на осыпавшиеся лепестки камелии — глядел и воображал, как, скопившись в ядре и пролившись в меридианы, магия своими невидимыми, но сильными руками тянется к лепесткам, чтобы взять в ладони. Вскоре сидящий рядом Ильхун издал тихий пораженный возглас, и Чимин еле сдержался от того, чтобы прерваться и вторить ему: повинуясь воле мелодии, камелия приподнялась над столом, точно вздернутая за шелковые нити, а через несколько мгновений послушно опустилась обратно. Юный маг отнял тансо от губ, но рта так и не закрыл, пораженный. — Хен, ты правда это сделал? — обескураженный шепот настиг его ушей, и Чимин машинально смахнул выступившую на висках испарину. Энергия колыхалась в нем, выпущенная на волю, точно дворовый пес, что выскочил из дома, прошмыгнув мимо хозяина. Магия возрадовалась, заискрила, наполнила его до краев, требуя выхода, и Чимин машинально приложил руки к груди, где сердце билось ровно, гулко и сильно. — Сам еще не до конца поверил, — отозвался он тихо, — В первый раз такое. — Расскажем Юнги? — Нет, что ты! — всплеснул юноша руками, обернувшись к Ильхуну. Тот растерянно нахмурился, — Говорил же — секрет. Вот наловчусь их удерживать, и расскажем. А может, и нет — пронеслось мысленно вдогонку. Юнги, пожалуй, над ним только посмеется. Стоило для начала научиться совершать нечто поистине сложное, чтобы хвастать перед учителем. — Хен, а ты людей зачаровывать пробовал? Тот помотал головой. — Да как бы я людей? Лепестки вон на пару мгновений всего поднять могу. Любопытство Ильхуна было неуемно как в море шторм. Он вскинулся и приблизился так стремительно, что Чимину пришлось отклониться, опершись на руки позади себя. Похоже, тяга к неизведанному была их общим увлечением. — Попробуй на мне, а? Ну, хен, серьезно! Вдруг выйдет? — У меня духовных сил-то столько нет, да и заклинания я пока не знаю… — попытался отмахнуться юноша, но рвение мальчика было неуемно. — Придумай, — безапелляционно заявил тот, отчего вдруг сделался нестерпимо похож на Третьего принца. Это сравнение заставило Чимина на короткий миг опешить, но он быстро задвинул подобные мысли подальше, — Пусть у нас будет общий секрет: ты на мне тренируешься магичить, а я тебе покажу то, о чем никто больше при дворе не знает. По рукам? Тут уж от удивления у юного мага лицо вытянулось. Слишком доверчивый, слишком безалаберный и наивный этот ребенок — столь быстро привязываться к людям и заключать с ними подобные сделки. Но с другой стороны — какой еще секрет мог доверить ему двенадцатилетний мальчик, жаждущий внимания? Согласился Чимин больше из сердобольности, чем любопытства. — Ну, ладно. Что же ты показать решил? Глаза Ильхуна вспыхнули короткой радостью, он быстро отстранился и выпрямил спину, возвращая себе горделивый вид. — Для меня секреты хранить — все равно что пить морскую воду, — пожаловался он, наморщив нос, — Нестерпимо. Но ты поклянись, что никому не расскажешь. — Клянусь, что покуда ты хранишь мою тайну, твоя тоже находится в безопасности, — произнес Чимин с улыбкой. Тот кивнул, подтверждая, что удовлетворен данным обещанием, и вновь выудил из рукава короткий клинок, которым стругал копье. — Тэхен-хен почему-то терпеть не может, когда я общаюсь со Вдовствующей Императрицей, и Чонгук-хен тоже бывает недоволен. Может знаешь, что им не нравится? — юноша отрицательно покачал головой, и Ильхун продолжил, — Жаль. В общем, я от них скрываю, что она иногда меня навещает и даже подарки приносит. Вот, смотри. С этими словами он приподнял полу чогори, где за поясом виднелись ножны, предназначавшиеся, видимо, для его кинжала. Сняв их, Ильхун протянул предмет приподнявшему в недоумении брови Чимину, и тот принялся вертеть ножны в руках, рассматривая со всех сторон. Странно это — что Императрица сделала столь дорогой подарок младшему брату презираемого ей хугуна. Слухами двор обрастал как паутиной, и каждая собака знавала об отношении венценосной особы к сыновьям изгнанного министра. На плотной червленой коже красовалось поразительно тонкой работы тиснение — цветок сливы, зажатый в лапах феникса. Изображение показалось юноше поистине впечатляющим, заключенное в резное кольцо. — Где же ты ее подарки прячешь? — поднял он глаза на мальчика, возвращая ему ножны. — Не принимаю я их, — отмахнулся Ильхун, — Чувствую, что Тэхен-хен бы разозлился. А ножны понравились страшно — на день рождения мне их принесла и сказала, мол, верит, что я стану великим воином. А я ведь тоже в это верю! Мальчик довольно рассмеялся, прилаживая ножны на место и убирая в них клинок. Все еще находясь в некотором смятении, Чимин внимательно проследил за сменой эмоций на лице ребенка и пришел к выводу, что тот и сам не понимает, как относиться к вниманию Вдовствующей Императрицы и как сохранить его в секрете. Тогда юноша мягко похлопал Ильхуна по плечу, отчего тот сразу приободрился. — Вне всяких сомнений, ты станешь великим воином, — назидательно произнес он, — Осталось только вырасти. — Так дело за малым! — прежняя бойкость вновь заняла свое место, и мальчик расправил плечи, — Теперь давай людей околдовывать. Возможный провал пусть и волновал Чимина, но в значительно меньшей степени, чем бездействие. На мгновение он попытался скептически оценить идею Ильхуна, но вскоре сдался. В изучении магии он вывел для себя единственно верное правило: не столь страшно идти медленно или спотыкаться, чем стоять на месте.

***

Поздним вечером Проклятый Журавль зашел проведать, как обстоят дела у его птенца с накоплением энергии. К тому времени Ильхун уже давно вернулся в Ивовый Двор, а Чимин провел остаток дня, усиленно медитируя. Он чувствовал, что после того, как успел растратить часть ресурса, теперь магия двигалась навстречу менее охотно, что лишь вынуждало стараться непрерывно. Сонган Каса был редким гостем в покоях ученика, и вновь видеть его здесь казалось тому донельзя непривычным. Стоило учителю переступить порог, и от потока воздуха заколыхался огонь в лампадах, размывая причудливые тени по стенам. — Ну что, танним, давай взглянем, насколько хорошо ты потрудился, — приблизившись и опустившись рядом с юношей на колени, Юнги протянул к нему руку. В отблесках пламени он был похож на золотого дракона из священных писаний, что выпускает когти в надежде сцапать жемчужину. — Что, если духовных сил будет недостаточно? — осторожно поинтересовался тот и вложил свое запястье в прохладную сухую ладонь, борясь с мурашками, что разбежались по коже от соприкосновения. Хитрая ухмылка, уже успевшая стать Чимину привычной, приподняла губы Журавля. — Хочешь знать, выгонит ли учитель тебя из дворца за неудачу? Или, может, скормит Эгую? Ох, придумал: как насчет того, чтобы привязать к столбу позора посреди городской площади? — Юнги, — произнес юноша вперемешку со смехом, ощущая, как под пальцами пангуна по меридианам к запястью приливает поток духовных сил. Учитель не изменял себе, продолжая лукаво сверкать глазами и одаривать его совершенно беспардонными саркастическими пикетами. — Да, да, танним, ничего из вышеперечисленного. Не накопи ты достаточно сил, я бы погладил тебя по голове и дал еще один день на потуги. Но этого не предвидится, — он поднял руку с зажатым в ней запястьем на уровень глаз, — На талисман хватит. Чимин с удивлением отметил, что испытал легкое разочарование — никакого ему «погладить по голове». Не то чтобы он жить не сможет без этого жеста, но все в нем резко запротестовало, и он поспешил это постыдное чувство унять. — Мы правда зачаруем сегодня бай-багур? — воодушевленно спросил он и тут же себя одернул — восторг, которым юноша лучился, был сродни детскому запалу Ильхуна, взиравшего на оружие. — Заклинание придумал? — в ответ Чимин лишь кивнул, — Выходит, зачаруем. Он тут же вскинулся, готовый с разбегу броситься в коридор, лишь насмешливый взгляд Сонган Каса вынудил его сбавить обороты и взять себя в руки. Занятый тем, что размышлял о предстоящем действе, Чимин совсем позабыл о том, что днем еще решил расспросить пангуна об отношениях Вдовствующей Императрицы и хугуна. С уходом Ильхуна он еще некоторое время ломал голову над тем, откуда взялась ее благосклонность, учитывая то, насколько нетерпимо она относилась к каждому шагу наставника Третьего принца. Безусловно, выдавать секрет мальчика юный маг не собирался — вот уж кто умел хранить тайны. И все же мысли тревожили его, побуждая необходимость найти разумное объяснение. Ильхун не глуп, но он ребенок. Даже если он многое смыслит в хитросплетениях дворцовых связей, вряд ли видит картину целиком и может прийти к верным выводам. Чимин и сам мало что ведал в происходящем — но загорелся желанием разобраться. В конце концов, странное дело — одаривать чужого мальчика, сына изменника и младшего брата презираемого придворного. Юноша понадеялся на смышленость Ильхуна — что не разбалтывал эту тайну больше никому при дворе. Слухи — страшное дело, слово ранит не хуже клинка. И все же, будучи с головой увлеченным познанием магического ремесла, Чимин и думать забыл о том, чтобы Юнги расспросить. Они вновь очутились в гнезде, где уже ждал отвар с монетой, что настаивалась в нем сутки. Чимин дал учителю ознакомиться с заклинанием, которое заранее перенес на пергамент. Журавль, придирчиво щурясь, пробежался по строкам, бормоча себе под нос ему одному понятные комментарии, и вскоре удовлетворенно кивнул — сойдет. От этого короткого жеста у юноши в груди все рухнуло в облегчении: одно дело — сочинять простенькие слова, а другое — настоящие чары. Выудив из груды хлама на столе кисть с остатками краски, пангун, не заморачиваясь, облизнул ее кончик и подправил несколько иероглифов, корректируя смысл заклинания. Пробежавшись по исправлениям взглядом, Чимин остался доволен — каса и правда приобрел более тонкий оттенок значения. — Что ж, теперь моя любимая часть, — потер руки в предвкушении Журавль, — Раздевайся. Чимин, конечно же, мгновенно раскраснелся, но послушно распустил пояс и обнажил верх. Об этой части ритуала он уже прочел, пусть и не стал смущаться меньше. Используя специальную краску и письменные принадлежности, Юнги нанес на его лицо, туловище и руки вереницы символов, призванных защитить от вредоносного воздействия чар и помочь духовным силам лучше концентрироваться в теле. Далеко не все заклинания требовали данного действа, но создание талисмана все же относилось к ним. Действовал пангун небрежно, размашисто, но в каждом его движении и твердости руки улавливался опыт сотен ритуалов, что проводил старый Журавль за свою бесконечную жизнь. Стараясь дышать ровно и не выдать волнения, охватившего под внимательным взглядом и касаниями кисти, Чимин вновь невольно задумался о том, сколько прожил этот человек и сколько еще проживет. Если Проклятому Журавлю сами боги завещали встретить Хидэли, означает ли это, что Юнги неминуемо полюбит этого человека вновь? Повинуясь просьбе, он повернулся к Сонган Каса спиной и перевесил волосы вперед, чтобы тот расписал позвоночник витиеватым узором из звезд, полумесяцев и лун. Прежде, чем начать, тот, будто примериваясь, непродолжительно разглядывал спину юноши, и взгляд его был едва ли не осязаем. Это вновь подстегнуло смущение Чимина, и тот поспешил отбросить от себя любые мысли, что могли скомпрометировать его даже перед самим собой. Его ли дело, кого любил Проклятый Журавль, а кого полюбит? И все же он мелко вздрогнул, когда кожи снова коснулась кисть. С завершением подготовки пангун словно погрузился в большую, чем обычно, задумчивость. — Что ж, — произнес он, удовлетворенно оглядев рисунки, разбежавшиеся по телу юного мага, — Последовательность действий помнишь? Чимин решительно кивнул. — Помню. — Помочь своими духовными силами я тебе не смогу — моя энергия твоей будет противоречить, — продолжил пангун, — Но если что-то пойдет не так, подхвачу, поэтому не волнуйся напрасно. В груди постепенно нарастала щекотка, какая появляется всякий раз, когда предчувствуешь нечто умопомрачительное. Несмотря на прохладу, царившую в гнезде, от возбуждения Чимину сделалось жарко, он то и дело в предвкушении сжимал кулаки, впиваясь ногтями в мякоть ладони, чтобы себя отрезвить. Первое настоящее заклинание, претворенное им в жизнь. Он, казалось, никогда не будет по-настоящему готов к этому. — Хорошо, — негромко произнес он, внимая наставлениям. — Хорошо, — вздохнул Юнги в унисон и внезапно осветился улыбкой, — Как вспомню свое первое заклинание, аж в дрожь бросает. Тоже амулет зачаровывал. — А для чего? — Чтобы подглядывать за девушками в купальне, конечно же, — пожал тот плечами и рассмеялся. Чимин ни единым жестом не выдал своего скептицизма — о буйной молодости учителя он помнил много, — Однажды я и этому тебя научу, мой цветок, а теперь давай приступать. Каждый раз, когда учитель искажал ставшее привычным «танним» до этого обращения, у Чимина в груди все замирало, точно скованное цепями. Происходило это нечасто, но он, успевший приноровиться, уже ничем не выдавал своего смятения и охвативших его чувств. Пройдя к заранее расчищенному столу, он бережно взял в ладони пиалу с отваром, на дне которой покоилась золотая монета. На запястье его повязали алую нить, что послужит другой частью талисмана. Сонган Каса неслышно приблизился, встал по левую сторону, опершись бедрами о стол. Взгляд его сделался тяжелым, препарирующим, даже немного взволнованным. Он наблюдал за учеником точно родитель, впервые отпустивший чадо играть вдали от дома. Отстранившись и от надзора, и от тесных стен гнезда, и даже от грозной бронзовой статуи у входа, Чимин прислушался к себе, сосредотачиваясь. Это было похоже на медитацию: вновь воззвать к духовным силам, взбаламутить их подобно озерной воде, чтобы со дна достать переливчатые осколки магии, расплавить их, пустить по меридианам. Он замер с напряженно прямой спиной, вобрал в легкие побольше воздуха и, зажмурившись, потянулся к свету. Точно по мраморным ледяным ступеням он спустился на дно колодца, где на глубине переливалось ядро духовных сил, и зачерпнул их, подталкивая к наружности. Уловив мгновение, когда магия податливо последовала навстречу его зову, он поднял веки, глядя на свое отражение в пиале, и нараспев произнес:

И бред, и жар, и боль стыда с тобой сроднятся навсегда. Вот мысли, что ты не схоронишь; виденья, что ты не прогонишь Из духа своего вовек, что не спадут как воды рек. Вздох бога, дальний ветер — тих; туманы на холмах седых, Как тень — как ночь, — храня свой мрак, являют символ или знак; Накроет каменной плитой твои тоску, и страх, и боль. Прижгу я заговор клеймом, свяжу узлом под языком. Ночь — хоть светла — нахмурит взор, Слово мое — твой приговор.

Раскалившись, вскипев, обжигая пальцы сквозь пиалу, отвар с забурлил прямо во время чтения заклинания. Едва последнее слово слетело с губ, как он с громким шипением испарился, а из пиалы повалил густой пар, обдав лицо. Со стороны Юнги наблюдал за тем, как духовные силы, растекшись по телу ученика, просочились в нанесенные им узоры, подсветив их золотом. Чимин же, проморгавшись, во все глаза уставился на дно пиалы, на котором наконец можно было разглядеть сверкающую раскаленную докрасна монету. Восторженный и растерянный, юный маг с вопросом в глазах обернулся к Журавлю, и тот ободряюще ему кивнул. Тогда Чимин встрепенулся и, опустив пиалу на стол, осторожно взял монету в пальцы, поразившись тому, что она оказалась прохладной на ощупь. Алая нить с его запястья быстро перекочевала в пальцы, и он умело вплел ее в квадратный вырез в середине монеты, крепко связал узлом и подвесил на каркас для сережки. Снова недоверчивый взгляд на учителя. — Все? Трогательность, с которой Чимин произнес это, ранила Юнги в самое сердце, и тот закусил губу, силясь не улыбаться слишком сильно. — Да, танним. Ты создал свой первый талисман. Тот воровато оглянулся по сторонам, словно кого-то искал, после вновь обратил взгляд к новоявленной сережке, быстро посмотрел на Журавля и чуть ли не подпрыгнул на месте, взбудораженный. — Я создал свой первый талисман, — пораженно молвил он, более не отрывая от Юнги глаз, и светился-светился-светился.