На другом конце клинка

Имелось при дворе таинственное место, доступ к которому имели лишь двое человек. Место, которое Император посещал чаще, чем покои супруги, а Третий принц обходил стороной. Место, которое хранило воспоминания о времени, когда наследниками Тэсо были три принца: отважный Дохён, сметливый Сокджин, степенный Чонгук. Последний как раз спешил навестить брата, что был теперь Императором, но внезапно остановился. Неосторожный взгляд в ту самую сторону заставил вспомнить старшего принца, которого они пережили. То место — крохотный остров, со всех сторон окруженный искусственной речкой, давно был заброшен. Ухаживать за ним было не велено: все оставалось таким, как при жизни Первого принца — насыпь из камней, обветшалая крепость, ханок из четырех комнат и кухни. Остров принадлежал принцам Тэсо, ни один взрослый, даже слуги, не могли на него попасть. Они гордо именовали свою обитель Татхагата — «настоящий дом». Наследники сами прибирались, ловили рыбу, подавали обеды и управлялись с маленьким садом — даже крохотный огород поддерживался в порядке. В Татхагате выращивались цветы и обитали кролики, там стреляли из лука и катались на лодке, а по вечерам можно было увидеть фейерверк, рассыпавший искры над островом. Все это — только втроем. Три юных принца, которые верили, что вместе будут служить на благо Тэсо, что превознесут ее перед богами, что развернут земли империи за линию горизонта и дальше. Погибшего на охоте Дохёна похоронили в Татхагате по просьбе Чонгука. Он хотел, чтобы брат обрел покой в стенах, в которых еще витали отголоски их детства. С того дня Третий принц не ступал на заброшенный остров, в то время как Император зачастую находил в прогулках по нему отраду. Сейчас, глядя издалека на силуэт ханока, что проглядывал сквозь деревья, чангун лишь тряхнул головой и заставил себя отвернуться. Каждый раз, когда приходилось посещать Императора, он проходил мимо останков Татхагаты и по-прежнему вспоминал. Смерть настигла Первого принца именно тогда, когда начало расти влияние Второго. Изредка Чонгук позволял себе абсурдную мысль: дожил бы он до совершеннолетия, если бы не родился младшим? Стоило ему самому крепко встать на ноги, а Вдовствующей Императрице — потянуться к былому величию, и погиб в страшном пожаре весь их клан. Глядя на остров, чангун неизбежно думал: «а что, если?» Оставался ли он в живых лишь потому, что не смел пойти против воли старшего брата и отказался от притязаний на трон? Нет ничего мучительней, чем слепо верить в человека, который был частью твоей семьи и пешкой в политической игре великой империи. Желание ступить на насыпь Татхагаты возникло в нем резкое, острое, и Чонгук с трудом поборол его, сжав кулаки. Во дворце ожидал Император, а прошлое оставалось там, где было прежде — замуровано в золоченых стенах ханока, что давно зарос дикой лозой и утонул в буйном цветении рододендрона. Он миновал резной мост и вскоре приблизился ко входу в резиденцию Императора. Встретили его величественные врата, столь массивные, что сами по себе напоминали здание. Нависали над гостями они так низко, что каждый, кто проходил через них, невольно кланялся, выказывая почтение правителю Тэсо. За вратами чангуна встретили, горделиво выпятив резную грудь, статуи нефритовых львов, что держали под лапой младенца и сферу. Не задерживаясь подле них, он прошел длинным колонным коридором, кивнул страже, и вот уже управляющая наложница провела его к Залу Рационального Правления, в котором по обыкновению Император принимал решения, от которых зависело будущее страны. Сюда чангун заглядывал чаще, чем в прочие комнаты — как глава столичных элитных войск, он принимал участие в военных советах и докладывал об успехах подразделения. Этим вечером повод случился иной. Император восседал за длинным столом, лениво и даже неохотно отрывая ягоды от виноградной грозди. У ног его покоились пекинесы, отдаленно похожие на демонов-защитников, оттого любимые императорской четой. Облаченный в ярко-красные шелка, с золотой печатью на груди, Ким Сокджин и сам походил если не на демона, то на небожителя уж наверняка. Привыкший подмечать детали Чонгук тотчас обратил внимание на стол с начатыми яствами и вином, развернутую карту, тень усталости на напудренном лице старшего брата. Здесь недавно заседал совет. — Приветствую Солнце империи, — чангун церемониально поклонился, на что получил легкий взмах руки, считав приказ отставить формальности. — Чангун, — кивнул Сокджин, приглашая сесть, — Ты припозднился. Чонгук лишь качнул головой, признавая вину, но втайне знал, что подобное ему простительно. Гладкие ленты волос, точно тонкие реки чернильных вод, струились по плечам и груди Императора, украшенные драгоценностями и маленькой заколкой-короной, положенной ему носить в повседневности. Сокджин дождался, пока принц устроится по правую руку, обратит внимание на разложенную карту, и отослал слуг, велев наглухо запереть двери. Пекинес подле его ноги лениво пошевелился и перевернулся на спину, подставив брюхо, но никто не торопился его приласкать. Пес недовольно повозился и вскоре задремал, уподобившись сородичам. — Вздыхаешь тяжко, — заметил Чонгук, разгладив ладонью карту и присмотревшись к расположению медных фигурок солдат, что на ней примостились, — Совет? Император хмыкнул — наблюдательный младший брат. — Обсуждали вести, пришлось действовать быстро. Весь день спорили, чтобы вынести решение. Он указал на фигурки, толпой сгрудившиеся у неровной линии границы, где владения Тэсо прерывались, уступая северному соседу. — Утром пришла депеша со срединной земли. Неутешительная. — Что там? — Голова нашего посла. Чангун вздернул бровь, не сдержал усмешки. Смутное время, смутное. Нет хуже напасти для страны, терзаемой внутренними распрями, чем внешняя угроза. В срединных землях расположились варвары — Касым, и уже не первую декаду выражали надежду на расширение своих владений. Жестокие, хитрые, многочисленные. Потенциально опасные для имперской стабильности. И, демоны — умеющие подгадать момент. Чонгук догадывался, почему это происходило именно сейчас. Лазутчики Касыма работали исправно, как ни искореняй эту заразу. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, чувствуя своего рода приятное томление. — Быть войне? — прозвучало даже с надеждой. Старший брат мгновенно считал его настроение по глазам и сам ухмыльнулся. — Судя по всему, — легкое пожатие плеч, углубились складки шелковой накидки, — Во рту посла лежала записка. Он протянул чангуну измятый клочок, тот пробежался взглядом по посланию и заулыбался пуще прежнего. — Забавляет кровопролитие? — Не подумай, брат, — принц потер пальцем темно-красные пятна на пергаменте и отложил его в сторону, — «Ежели ступим на земли Тэсо, каждый наш шаг обагрится кровью.» — Что же тебя насмешило? — «Ежели». Вовсе не ступят. Тут уж и у самого Императора лицо осветилось, проступил румянец сквозь тальк на щеках. Он знал своего чангуна — их настроения схожи. — Разведчики доложили, что наступление начнут с беспорядков на границе. Выжгут несколько поселений, чтобы переманить войско, — пальцы Сокджина пробежались, едва касаясь, по головам медных фигурок, — Генерал Кан предполагает, что их план — вытеснить нас с крепости Ханкари, а этого допустить нельзя. — Склонен с ним согласиться, — принц задумчиво уставился на карту, в то место, где красная точка обозначила расположение крепости. Местность вокруг Ханкари присоединили к империи сравнительно недавно, а потому до сих пор сталкивались с претензиями. Идеальная для захватчиков цель — народ чуждый Тэсо, склоняющий голову перед тем, кто проявит силу, а стратегически — выход к центральной части страны. Отстоять крепость не просто дело чести — острая необходимость. — Возьмешь отряд и отправишься туда. Кроме тебя никому это дело не доверю, — озвучил Император мысли, которые уже успели мелькнуть в голове чангуна, — Сохрани Ханкари за нами, пока не начнем переговоры. Затянется… Касым не отличался рвением договариваться, варвары признавали один лишь авторитет — силы. В юные годы, участвуя в подпольных схватках забавы ради, Чонгуку довелось сойтись в рукопашном бою с касымцем — и он проиграл, а после долго залечивал тяжелый вывих плеча. Некстати вспомнился Тэхен. Тэхен, который его выхаживал. — Пангуна бы отправил, и дело с концом, — поджал он губы. Безусловно, и сам поедет — куда чангун денется. И все же надолго покидать Ивовый Двор ему опасливо. — Не стану злоупотреблять его силами, — отозвался Сокджин, — Мне регулярно докладывают о слухах, которые ходят в народе. Сильный правитель защитит империю и без помощи магии. Кроме того, снова зреет восстание против моей власти. Приберегу Сонган Каса для заговорщиков — расправится жестоко и тихо. Третий принц покивал, соглашаясь с доводами. Журавля в неспокойное время лучше держать поближе и работу давать такую, с которой обычный человек незаметно не справится. Нельзя, к тому же, выставлять его напоказ — и мишенью для Касыма зазря станет, и подогреет волнения среди людей. Народ в Тэсо по-прежнему помнил зло, что причинили ему восставшие маги, и слагал легенды о бесчеловечных методах, которыми не гнушался пользоваться придворный пангун. Пангун, направляемый рукой Императора. Шаткое положение правителя, каким оно сделалось за счет заговорщиков, не должно усугубиться. Мятежники только и ждут часа, чтобы вновь обвинить Императора в убийстве Первого принца и незаконном наследовании трона. Нет нужды подливать масла в огонь. Значит, твердая рука чангуна должна навести у границ порядок и отстоять Ханкари в случае напасти. Он вновь всмотрелся в карту — петлящие дороги у границ, разбитые для того, чтобы запутать врагов — и передвинул золотые фигурки своего отряда к крепости. — Поеду и обеспечу безопасность Ханкари любыми способами, — наконец ответил чангун, — Нужно посоветоваться с генералом. Тэсо — его дом, Империя, над которой даже в самые тяжелые времена никогда не заходило солнце. Сейчас, когда страна едва оправилась от восстания магических альянсов, нет задачи первостепенней, чем остановить наседающего извне врага. — Только, брат, — обратился он вновь к Императору, — Подозреваю, матушка что-то замыслила. Деталей еще не выяснил и могу не успеть, поэтому прошу как младший старшего. — О чем же? — Присмотри за Тэхеном. И младшим его. Сокджин, догадавшийся заранее о содержании просьбы, довольно улыбнулся. Одна из причин, почему Третий принц еще не встретился с почившим Первым — слабое место, через которое им чересчур легко помыкать. Соображения чести не всегда способны гарантировать человеческую верность. Но больная, опасная любовь, которую слишком легко потерять — она ценится много больше, она идет империи пользу. Прежде, чем стать частью двора, осознай и прими: в политических играх не гнушаются никакими средствами. — Все, что угодно, лишь бы душа твоя была спокойна. — Они — моя душа, — отрезал Чонгук, — Полагаюсь на тебя. Отпив вина, Сокджин потянулся и потрепал по холке пекинеса, радостно вывалившего язык в ответ на ласку. Вскоре он задумчиво добавил, не глядя на принца: — Все никак в толк не возьму, откуда это в тебе. Я убеждений Вдовствующей Императрицы не разделяю — развлекайся, с кем хочешь, пусть даже с сыном изменника. Но будь осторожен. Не все так лояльны, как твой старший брат. Пусть даже с сыном изменника. Что-то кипятком подступило к горлу. — Верно, — сквозь зубы процедил чангун, но быстро взял себя в руки, — Знаешь ведь: даже памятуя о заслугах его отца, все равно из всех людей на земле и небе его выберу. Не родители определяют судьбу человека. Сокджин же думал о том, где бы они оказались, стань их родителями не императорская чета, а простые чонмины — рыбаки, предположим. Не определяют судьбу… чепуха. И все же вслух он высказал иное: — Действительно. Порой я даже чересчур счастлив, что не Вдовствующая Императрица определила то, каким вырос ты. Тем не менее, говорил он искренне. Окажись все иначе, печальная участь давно бы постигла чангуна. Уже возвращаясь в Ивовый Двор, Чонгук не глядел в сторону Татхагаты, и ощутил неприятный осадок на сердце. Когда-то в Тэсо было три принца. Поныне остались лишь солнцеликий Император и его покорный слуга.

***

У орхидеи есть одно интересное свойство. Она притупляет чувство вины. А если соединить в отваре ее лепестки с ивовыми сережками, можно подлатать душевные раны. Об этом Тэхен вычитал в «Иллюстрированном атласе экзотических растений», которым нагонял сонливость накануне, когда не удалось побороть бессонницу. Забавно — разве могут цветы влиять на состояние души? Накануне утром он увидел, как проводят время в саду Ильхун с учеником пангуна, занимаясь каллиграфией. Странное дело, но ревность кипятком подкатила к горлу, пусть Тэхен порыв и сдержал. Но что хуже ревности, так это захлестнувшая с головой вина. Он наблюдал, как Чимин играючи увлек мальчика занятием, как направлял его руку с кистью и зачитывал хором каса, и чувствовал себя посторонним, потому что знал: он никогда не станет Ильхуну тем старшим братом, которым должен быть. Мальчик недавно показал Тэхену каса собственного сочинения, и одно из них, даже не имея прямого посвящения, ударило хугуна под дых: «нежно льнут к ручью цветы, но у бегущей воды нет чувств.» Он не подал виду и лишь похвалил младшего за изысканный подбор слов, а после поскорее отослал Ильхуна на занятия. Правда в том, что чувств у «воды» было столько, что переливалось через край. Оттого бурлящий поток становился лишь опасней, а значит, и держаться от него следовало подальше. Тэхен истово верил: младший брат вырастет достойным человеком, только если не изберет примером для подражания человека, который сам себя боится. А боялся хугун себя со страшной силой. Той скверны, которую унес с собой после долгих лет в монастыре Комунго. Сколько бы времени ни прошло, он продолжал сражаться с прошлым — а в этом бою не победить. Изредка Тэхен радовался — причем, вполне искренне, — что при дворе появился юный, наивный и располагающий к себе ученик пангуна. Пока сам он усиленно закрывался от людей, даже от собственного брата, Чимин тянулся к ним с энтузиазмом постигающего мир ребенка, а значит, Ильхун наконец-то мог получить то внимание, которого ему так не хватало. Которое он почти не надеялся получить от семьи. Да, Тэхен радовался. Ревновал, злился и радовался, — глупый противоречивый старший брат. Люди интересны тем, что возводят вокруг себя стены, а после расстраиваются, ведь никто не хочет на них карабкаться. Тэхен всегда доподлинно знал: если его стены никто не преодолеет, он все равно будет счастлив в их заточении. А потом появился Чонгук. — Господин, Третий принц приглашает вас на аудиенцию, — явился с новостью слуга, отвлекая хугуна от размышлений. Уже и солнце село, вспыхнули лампады и бумажные фонарики, стихли птицы. — В покои? — вскользь уточнил хугун, заранее уверенный в положительном ответе. — Нет, господин, — огорошил слуга, — На детском острове. Тэхен замер, не дойдя до порога, нахмурился. Татхагата? Пристанище трех принцев, где он доселе не бывал — как и ни один взрослый. Странное дело — с чего вдруг звать его на остров, который не посещают даже дети Императора? Проведя в Ивовом Дворе много лет, он эту истину знал доподлинно: для чангуна Татхагата — место сокровенное. Настолько, что и сам туда не захаживает, сторонится. Место, где покоится Первый принц, любимый старший брат. При жизни Тэхен с ним имел знакомство лишь мимолетно — погруженный в государственные дела, вечно снующий меж Дворов наследник Тэсо свободным временем располагал мало да и интереса к простому хугуну не проявлял. Тэхен сторонился его в ответ — помнил, что решение помиловать братьев Ким после изгнания отца Первый принц не поддержал. Частенько Татхагату посещал Император, отчего дворец полнился слухами, и делились сплетники на два лагеря: то ли из тоски по старшему брату навещал могилу правитель, то ли из чувства вины — если и вправду приложил руку к его смерти. Тэхен принципиально не слушал ни тех, ни этих — домысливать значило выбрать чью-то сторону, а придворных интриг он опасался как огня. И без того персона скандальная этот странный хугун, раз не дает Третьему принцу жениться — исходя все из тех же слухов. На фоне лиловых сумерек рыжий свет фонариков отбрасывал красочные блики на пруд, что окружал маленький остров. Еще вдалеке, шагая в сторону мостика, Тэхен заслышал музыку — играли задорную мелодию на цитре и барабанах, заливалась бамбуковая флейта. До чего диковинно было услышать в среди мертвой тишины Татхагаты эти звуки, увидеть, что привычная темнота на острове сменилась светом развешанных фонарей. Хугун пересек мост, оставив позади слуг и музыкантов, что не имели права ступать на эту землю. Вот доски под ногами сменились песком, а после стали камнями, вскоре и камни разгладились широкими ступенями — показался старый укрытый деревьями ханок. Даже приглушенного света средь вечернего мрака хватало, чтобы рассмотреть выцветшую краску на стенах и вырезанные детской рукой символы-обереги. Перед ханоком развернулась маленькая площадь с живой крышей из синей глицинии — так буйно она расцвела без надзора садовников, что сделалась царицей этого места. В само здание ход был закрыт — внутри на вечной мраморной постели покоился бывший наследник империи, а вход охраняла его нефритовая статуя. Поклонившись и про себя шепнув слова молитвы, Тэхен миновал ханок и пошел на свет фонарей — нанизанные на гирлянды, они опоясывали пространство, словно случился праздник. Посреди залитой светом площади замер как каменное изваяние широкоплечий чангун в алом шелке. Без меча и ножен, без забранных в высоких хвост волос, но с суровым лицом — которое, впрочем, мгновенно смягчилось, когда он заслышал шаги. — Мое Высочество, ты оказал этому хугуну великую честь, пригласив в Татхагату, — оживление, с которым Тэхен это произнес, заставило и Чонгука приподнять уголки губ в улыбке, — Ну что за дивное место, да и украшено все как в Чхусок… отчего же ты решил встретиться здесь? Когда чангун взял его за руку, стоило Тэхену остановиться рядом, в груди потеплело. — Навещал Первого принца. — Давно ты сюда не заходил… — оглянулся хугун вокруг, приметил стол с закусками, украшения и лежанки, — А меня почему позвал? — Держи, — в руки Тэхену ткнулась обитая бархатом шкатулка, и тот удивленно приподнял брови, — Талисман. Будет охранять твои сны и напоминать. Напоминать о чем — хотелось спросить Тэхену, но он прикусил язык, откинув крышку. На подушке лежала оплетенная красной нитью монета с каркасом для сережки. Бай-багур — такие Тэхен видел прежде, пребывая в монастыре. О, этот внимательный Третий принц. Никакие кошмары и бессонница хугуна мимо его чуткого взора не проходят. Он все знает и помнит — от каких демонов Тэхен бежит, а какие живут внутри. — Спасибо, — на выдохе отозвался он и замер, когда Чонгук взял сережку и повесил ему на ухо, — Неужели уговорил пангуна сделать? Разве согласилась бы эта вредина? Чонгук тихо усмехнулся, убирая руку не преминул погладить по щеке горячей сухой ладонью. — Нашел способ, — ответил он и помолчал, прежде чем добавить, — Скоро война. Через семь дней уезжаю к границе. У Тэхена в груди похолодело, как только встали на места все части головоломки. Уезжает… так вот, почему пригласил в Татхагату. Прощается. — Надолго? Но почему ты? Почему Император тебя отправляет? — протараторил невольно, вцепившись мертвой хваткой в шкатулку, так что принц, заприметив это, забрал ее и убрал в сторону, а сам мягко взял за руки. Покидал столицу чангун и раньше — пусть в последние годы и изредка. Все же, будучи капитаном столичных элитных войск, он обосновался в Муголь и в путешествия теперь отправлялся лишь по необходимости. — Война — всего лишь предлог. Волнения в народе, похоже, грядет восстание, — поджал тот губы, глядя на их руки, как будто прятал взгляд, — Матушка может воспользоваться ситуацией, а значит, меня нужно отослать на время подальше. Тэхена как молнией ударило, он машинально сжал пальцы. Если разгорится восстание, Вдовствующая Императрица подготовится — вернее, она наверняка уже! — и предпримет попытку ослабить власть Императора, чтобы приблизить к трону Третьего принца. Достаточно пары крупных происшествий, чтобы подорвать власть правителя, чье положение в народе по сей день шатко. Допустит ошибку, и ему припомнят все — и смерть Первого принца, и пожар в имении клана Вдовствующей Императрицы, и помощь пангуна в решении государственных дел. Годы прошли с тех пор, как отца Тэхена отправили в ссылку, лишив титула, власти и богатств, но вряд ли он сидел, сложа руки. И, зная о его связи со Вдовствующей Императрицей, помня о причинах ссылки, не сложно предположить: он воспользуется возможностью. Тревожные мысли захлестнули хугуна, и он усилием воли заставил себя успокоиться. Нет ему дела до борьбы сторон, не касаются его здешние интриги. Единственное, что волнует Тэхена — лишь бы его принц живым вернулся. Лишь бы не оказалось, что Император посылает его на смерть. — Вот оно как, — вздохнул он и поднес к губам руки чангуна, поцеловал тыльную сторону ладони, — Восстание, война… вдруг окажешься на передовой, погибнешь? — Надеюсь, надолго не затянется. Повезет — вернусь к зиме. Чонгук смотрел на него сверху-вниз, и черные волосы отбрасывали длинные тени на мраморное лицо. Чувствовалось, что хочет сказать больше, что вот-вот да и вырвется: я тебя не брошу; не будет никакой войны; я не погибну, даже если приму бой; к демонам Императора, к демонам заговорщиков, к демонам их противостояние — мы не такие. Но Чонгук молчал. Третий принц был из тех людей — чем меньше говоришь, тем больше у твоих слов ценности. Встрепенувшись, Тэхен поднял голову, а спросил очень спокойно: — Даже если я попрошу остаться, все равно поедешь? Чонгук помолчал, внимательно изучая его лицо. — Прости. Долг службы. Другого ответа ждать и не следовало. Впрочем, хугун и не ждал. Он не противился естественному ходу событий, даже если они могли принести ему горе. Задал вопрос, поддавшись мимолетной слабости — потому что у него тоже есть сердце, и бьется оно в такт звукам имени — имени Третьего принца. — Не извиняйся, сказал ведь — если попрошу. Но я не стану. Утром он видел ворона, присевшего на крышу ханока. Умная птица с плохой репутацией. Предвестник смертей. Стоило придать этому значение, но не имелось повода. Тэхен будет молиться, чтобы принц вернулся к зиме. Пусть даже весной или позже — но он вернется, в это хугун уверовал. Вместо судьбы, вместо богов, вместо демонов, Тэхен верил в Чонгука. Именно об этом будет ему напоминать бай-багур — они с Ильхуном дождутся. Когда он вновь взглянул на чангуна, тот выглядел странно: смотрел очень пристально, и черные зрачки, расширившиеся в полумраке, почти вытеснили радужку. До жути пронизывает, когда человек с такими глазами смотрит на тебя, как на самый драгоценный на свете предмет искусства. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб, погладил по волосам, отчего защекотало в солнечном сплетении. Как будто мысли читал, как будто Тэхен, сам того не подозревая, говорил на одном языке с его сложным сердцем. — Прости за дурные вести, — шепотом сказал чангун и обвел рукой пространство, — Это все, чтобы тебя порадовать. — Знаешь, чем подкупить, хитрец, — усмехнулся хугун, — Может, еще и споешь для меня? Предложил шутя, потому что знал: бесстрастный Третий принц не просто никогда не поет, а дело это прямо-таки ненавидит. Сам хугун, большой любитель напевать себе под нос, часто веселил Чонгука тем, что фальшиво тянул похабные песенки забавы ради, когда поблизости никого не наблюдалось. Не изменившись в лице, Чонгук обернулся и, приложив пальцы ко рту, пронзительно свистнул — Тэхен аж вздрогнул от удивления. И тут музыканты, что доселе наигрывали спокойную, размеренную мелодию, встрепенулись. Музыка зазвучала громче, усилилась, заплясали звуки как солнечные блики на воде. А суровый чангун потянул Тэхена на себя и запел:

Парил журавль в облаках, Да раз решил спуститься к людям вниз. Явился в город впопыхах, Ах, что за беспредел! Узрел мое сокровище — тебя, И к небесам он больше не взлетел.

Такого звонкого смеха, что издал хугун, Татхагата не слышала уже много лет. Мальчишеский задор в глазах Чонгука искрил как фейерверк в ночном небе, а низкий голос исказился, подражая детям, что пели эту песенку. Поразительно. «Это все, чтобы тебя порадовать.» По пальцам одной руки можно пересчитать людей, что слышали, как поет Третий принц. И никто, кроме Тэхена, не видел выражения лица, с которым чангун это делал. Ускорилась музыка, Чонгук завел второй куплет и за руки потянул танцевать — как здесь устоишь? Спустя долгие годы тишины воздух над Татхагатой наполнился смехом, музыкой, жаром — плясали, мерцали над головой звезды, улыбались боги, пока Третий принц прощался со своим хугуном перед затяжной разлукой. Тэхен знал, что успеет соскучиться еще до того, как скроется из виду конный отряд, что не раз придется самому противостоять нападкам Императрицы, что одиночество будет душить его ночами, а прошлое наступать на пятки, сколько бы он от него не бежал. Он знал, что это неизбежно — расставание, ровно как была неизбежна их самая первая встреча. Монолитная уверенность жила в нем давно: если бы почивший Император не сделал его отца министром, если бы Тэхен по сей день пребывал в монастыре, если бы никогда не оказался в Ивовом Дворе — шанса спастись все равно не было. Лишь отсрочка, все временно — мир настолько карикатурен и тесен, что Чонгук бы встретил его в монастыре, случайно заглянув во время своих путешествий; а может, Кимы бы обосновались в столице после войны, и Тэхен обронил на базаре свой веер — аккурат там, где Чонгук присматривал новые ножны. Декорации сменяли друг друга, как в каму пэкхи, но они, два квандэ, были слишком тесно связаны сюжетом. Их красная нить могла растянуться или спутаться, но никогда — порваться. Император опасался действий Вдовствующей Императрицы и считал, что отослать брата подальше — верное решение. Что ж, такова его воля. Значит, принц покинет Ивовый Двор. А Тэхен останется, чтобы оберегать Ильхуна. Останется, чтобы Чонгуку было, к кому возвращаться.