На другом конце клинка

Изменения, произошедшие с Чимином после сотворения первого талисмана, были как смена зимы весной — едва уловимые поначалу, отчетливые со временем. Теперь день юноши обязательно включал в себя медитации, в которых он практиковался с Сонган Каса. Наставничество играло важную роль в этом таинственном процессе, правда, зачастую Юнги, убедившись, что ученик погрузился в медитацию, позволял себе вздремнуть под щебетанье птиц. Порой Чимин подкарауливал этот момент и, стоило учителю уснуть, принимался наблюдать за ним, сам себе удивляясь. Несколько раз в седмицу он виделся с Ильхуном — вовсе не для занятий стихосложением и каллиграфией, как прежде. Безусловно, они уделяли этому внимание, но намного больше обоих интересовало, насколько долго может юный маг заставить мелодией флейты парить в воздухе лепестки хайтана. Накопленная в медитациях энергия часто шла в расход, чтобы попрактиковаться в использовании тансо как магического атрибута. Значило ли это, что Чимин все же нашел свой проводник? К собственному стыду, с пангуном они это не обсуждали. Несмотря на то, как заметно теснее стало их общение по возвращении из Грота Звездотворца, существовали тайны, поведать о которых учителю юноша пока не был готов. Проклятый Журавль, верный своим представлениям об обучении, вряд ли одобрил бы желание Чимина идти в обход их распорядка. Однажды он уже проявил своеволие, начав тренироваться с Третьим принцем, и это чуть не привело к серьезным разногласиям с пангуном. И все же юноша не мог устоять перед желанием развиваться и сам — параллельно с занятиями у Сонган Каса. Мысль о том, что он всегда старается недостаточно сильно, подстегивала пробовать новое самостоятельно. Чимин знал, что может больше и лучше — когда-то в будущем. Знал и страшно хотел приблизить этот момент. Впрочем, о чем Юнги точно волноваться не стоило, так это о тренировках с чангуном. Собрав отряд, Третий принц покинул Муголь и отправился в крепость Ханкари — люди давно шептались о близости войны, и вот поползли слухи о скором отъезде принца, который давно не покидал столицу. Ильхун все уши прожужжал о том, как сильно будет скучать по Чонгуку, как жаль, что до зимы они больше не смогут тренироваться вместе, и как тоскливо сделается во дворце без чангуна. На радость Журавля, Чонгук сам предложил пангуну на время своего отсутствия заняться тренировками юноши. — К оружию пока не подпускай — обучи держать равновесие и помоги развить выносливость, — выдавал он инструкции Юнги, который разве что руки не потирал от удовольствия. — Что я, не знаю, как юнца на ноги поставить? — фыркнул тот, — С лучшим мечником Тэсо говоришь. Чимин мог поклясться, что в тот момент Третий принц взглянул на него с сочувствием. Как бы то ни было, но теперь их утро начиналось еще и с физических тренировок, а пангун даже не пытался скрыть свое ликование. Ученик оставался насторожен — хотя, что уж там, втайне он трепетал от мысли, что может постичь секреты владения оружием самого Проклятого Журавля. Греховное прошлое Юнги пусть и было устрашающим, но это вовсе не отменяло того, что в годы служения в альянсе он развил свой навык так, что по сей день в бою ему не было равных. На одной из тренировок Сонган Каса вновь дал Чимину подержать свой проводник — Тень. И это событие, которое может показаться незначительным, неожиданно остро сказалось на нем. Утро стояло раннее, в преддверии грозы воздух сделался плотным, а небо спряталось за угрюмым покрывалом туч. Упражнениями для укрепления тела они занимались на площадке, которую приказал оборудовать пангун подле своего ханока, как только узнал, что чангун передал ему свои полномочия. По первости Чимин удивился — стоило ли так заморачиваться? Однако, как он уже уяснил, за что бы ни брался пангун, делал он это с размахом. И если он отныне тренировал юношу, то подходил к этой задаче основательно. Чтобы научиться удерживать равновесие, Чимину было приказано ежедневно наворачивать круги вокруг ханока, намеренно выбирая каменные насыпи и холмы, чтобы препятствия заставляли его мышцы крепнуть. После этого пангун вместе с ним выполнял упражнения из дыхательной гимнастики, попутно рассказывая, как развитие тела подстегивает развитие духа мага, в том числе в управлении энергией. Несмотря на то, что занимался Чимин регулярно уже некоторое время, после первых этих практик он уже выл от усталости и мысленно молил о завершении тренировки. Заметив, что ученик весь покраснел и взмок, Журавль вовремя сжалился: — Так и быть, отважный воин, можешь передохнуть, — покосился он на юношу со вздохом. Когда Чимин с облегчением рухнул на землю, сам Юнги продолжил выполнять упражнение, плавно разводя руки и стоя на одной ноге. По словам учителя, стойка называлась «золотой дракон выпускает когти», и умение простоять в этом положении долгое время гарантировало впоследствии легкость движений и возможность контролировать центр тяжести. Ученик не смел отрицать исключительной полезности всех испробованных ими позиций, но после многократных выполнений «наездника, что натягивает лук» или «пагоды над головой» его уже не впечатлял в полной мере «выпускающий когти дракон». Как только представилась возможность, Чимин упал навзничь и долго пытался отдышаться, глядя в мраморное небо, исколотое сквозь тучи копьями белого жаркого солнца. Взяв дыхание под контроль и утерев пот со лба, он приподнялся на локтях и увидел, как Сонган Каса грациозно потянулся и с удовольствием похрустел костями, погнувшись в разные стороны. Край его чогори, ненадежно закрепленный поясом, поднялся и при любом неосторожном движении грозил продемонстрировать окружению бледный живот. Чимину бы стоило указать на это учителю, но он лишь сглотнул, уставившись на оголившуюся кожу, и усилием воли перевел взгляд на лицо Журавля. — Ты даже не запыхался, учитель, — выдавил он, — Не жарко разве? Жарко было самому Чимину, и он то и дело отодвигал ворот своей чогори, чтобы воздух забрался под ткань и коснулся кожи. Близилась осень, но в Тэсо еще не скоро придет прохлада — удушливый климат позволял безжалостному солнцу править страной до самой зимы. Юнги искоса глянул на него и прищурился. — Пара лет практики, и твое дыхание не будет сбиваться даже от более интенсивных нагрузок. Тот чуть не захныкал от неудовольствия — пара лет практики! Казалось, Чимин уже смирился с тем, что на изучение магических азов и владения оружием придется потратить уйму времени, но до чего же сильно хотелось ускорить этот процесс. — Так долго, — вздохнул он, не удержавшись, — Чимин состарится раньше, чем научится фехтовать. Ветер подхватил звонкий смех Юнги и унес ввысь, к кронам деревьев и дальше — в заросли мугунхвы. Теперь, стоило цветам ненароком привлечь внимание юного мага, и он уже не мог отделаться от мысли, что алый гибискус наводнил владения пангуна вовсе неслучайно. — Умилительно, — усмехнулся Журавль, — Маленькому цветку все не терпится вырасти. Он вновь потянулся и наконец заметил, как топорщится край рубахи над поясом. Мимолетно нахмурившись, Сонган Каса подхватил его пальцами и потянул вверх, скидывая с себя чогори. Чимин, который вовсе не ожидал внезапно лицезреть обнаженного по пояс учителя, окаменел, позабыв закрыть рот. Выпутавшись из ворота и отбросив рубаху в сторону, пангун тряхнул головой как дворовый пес, смахнул черные волосы с лица и задорно улыбнулся. Чимину хотелось отвернуться, он чувствовал, что щеки зарделись словно согретые закатным солнцем, но не смог. Помимо крепкого жилистого тела, Юнги обладал лицом, часто глядеть на которое люди опасались — слишком велика вероятность была засмотреться. Дело ли в старом шраме, а может, глаза-жемчужины привлекали слишком много внимания, но юноша поймал себя на мысли, что рассматривать пангуна — занятие не менее увлекательное, чем зачаровать талисман. Его взгляд машинально метался от лица к обнаженной груди и обратно, чего Журавль по счастью не заметил — принялся как ни в чем не бывало выполнять очередное упражнение, подняв глаза к небу. Сфокусироваться на его следующих словах удалось далеко не сразу. — У твоего непревзойденного учителя сегодня исключительно хорошее настроение, танним. Так что заключим сделку. Я учу тебя исходной позиции с мечом, а ты десять раз без ошибок выполняешь «пагоду над головой». Ошибешься — и начинаешь счет заново, и так, пока не получатся идеальные десять раз. Чимин сразу понял, что его нагло дурят, и цена за изучение исходной позиции несправедливо велика, но — боги, он слишком сильно желал этого. Небеса свидетели: потребуй Журавль хоть тридцати «пагод», юноша все равно бы без раздумий согласился. — Учитель хитрый как водяной демон, — фыркнул он и с готовностью подскочил на ноги, отчего те мгновенно заныли, а Юнги рассмеялся. Учитель и есть демон. В руке мелькнул веер, и Сонган Каса принялся ловко вращать его в пальцах, перекидывая из одной ладони в другую, и Чимин, с замиранием сердца следивший за исполнением ритуала, то и дело одергивал себя, когда глаза норовили опуститься ниже — на живот пангуна. Лохматый, в одних только паджи, играючи вертя веер в руках, Юнги сделался похожим на мальчишку — юного и задорного, словно не лежали за его широкими плечами целые десятилетия. Он с улыбкой подбросил веер в воздух, тут же его подхватил и уже знакомым жестом развел руки в стороны, являя миру длинное лезвие меча. Второй раз в своей жизни Чимин видел Тень — и по-прежнему этот клинок казался ему самым красивым и смертоносным на свете. Юнги взмахнул мечом, и лезвие отразило солнце — оно блеснуло на кончике и тут же исчезло. — В исходной позиции важны два аспекта, — произнес Журавль назидательно, отбросив браваду, — Первое: держись естественно. Голова прямо, грудь вперед, а нижнюю часть живота сохраняй в напряжении. Не цепляйся за меч как дракон за жемчужину — расслабь плечи и смотри строго вперед. И второе: следи, чтобы оружие находилось строго посередине. Эта позиция — основа, она подобно полководцу в битве: все прочие движения подчиняются ей. Вот так… Сонган Каса медленным, отточенным движением поднял меч и четко, словно в воздухе существовала специально отведенная для него выемка, выставил клинок перед собой. После сбросил, тряхнул рукой и повторил движение заново. Чимин следил завороженно, боясь хоть на мгновение оторвать взгляд от сего действа. Юнги двигался непринужденно, он делал это сотни, а может, тысячи раз, и Тень сливался с его телом подобно третьей руке — меч был естественным продолжением воина. — Из этой позиции ты делаешь замах, в нее же возвращаешься после, — добавил он и тут же продемонстрировал. Описав дугу, лезвие плавно рассекло воздух — достаточно медленно, чтобы была возможность внимательно проследить за движением — и вскоре вернулась в первоначальное положение. — Понял, — произнес юноша, напряженно сглотнув. Все внутри замерло, пока учитель демонстрировал ему позицию. Вовсе не из страха перед сложностями — скорее, от восторга. Чимин видел то, что недоступно чужому глазу. Он видел, как фехтует сам Хозяин Огненного Меча. Он видел, как перекатываются под белой кожей пангуна мышцы, не скрытые ханбоком. Он видел Юнги воинственным, серьезным, видел беззаботным и радостным, видел дремлющим и безмятежно курящим кисэру. Он видел, как Юнги позволял себе опустить извечную усмешку и улыбнуться от души — а это много больше, чем доступно другим людям, и это доставляло странного рода удовольствие. Сдержанный тон, которым учитель выдавал инструкции, Чимин вдруг ощутил где-то глубоко в животе. Он смутился, ведь голоса людей должны достигать лишь ушей и не опускаться ниже, но порой — прямо как сейчас — бархатный голос Юнги проникал дальше и отзывался во всем теле. — Если понял, давай пробовать, — приподнял пангун уголки губ и приблизился. Он вложил рукоять меча в руку Чимина и, пока тот осознавал, что будет тренироваться с самим Тенью, а не на боккэнах, Юнги провел по тыльной стороне его ладони пальцами — так бережно, будто тот был сделан из яичной скорлупы. Они соприкоснулись, и у юноши в груди споткнулось сердце. Чтобы поскорее развеять наваждение, он закивал и сделал шаг назад. — Расслабить руки, напрячь живот… — пробормотал тихонько и вроде как даже смог сконцентрироваться на деле, но как только Юнги положил ладони ему на плечи, помогая выровнять позицию, все в Чимине дрогнуло и полыхнуло. О, Небеса. Доселе он не знал чувства страшнее и прекрасней.

***

В подвешенном состоянии Чимин пребывал весь оставшийся день — смятение, что накрыло во время тренировки, не желало отступать даже спустя время. Юноша напрочь запретил себе думать об ощущениях, захлестнувших его, стоило Проклятому Журавлю подойти чересчур близко. Слишком странными они были — диковинными и волнующими. Чимин поразился, что его дыхание может сбиваться не от физических нагрузок, а от близости человека — того самого, под боком которого он уже провел долгие седмицы. Чтобы отвлечься, он посетил купальни, плотно пообедал, а после забрался в беседку на пруду и долго вдумчиво играл на тансо. Сегодня юному магу было не до медитаций, а раз уж пангун отлучился по делам в Гнездо и велел его не беспокоить, ученик позволил себе вечер свободный от труда. Несмотря на предгрозовое затишье, хрупкость воздуха и умолкнувших птиц, несмотря на то, что мирная атмосфера разлилась в округе, в тот день юноша все никак не мог настроиться на отдых. Наигрывая мелодии, он то и дело сбивался, забывал ноты, и тансо в его руках из инструмента все больше походило на бесполезный кусок дерева. Никак не выходило сосредоточиться — то и дело мысли принимались скакать и уводили от музыки прочь — туда, где притаилось воспоминание о Сонган Каса, который вот так запросто скинул свою чогори и обрек ученика на… в действительности, на что именно? Чимин путался в собственных чувствах, приказывал себе не думать — и делал ровным счетом наоборот. Тогда ему становилось и стыдно, и жарко, и томительно. В конце концов, когда мелодия в очередной раз оборвалась, потому что он задумался и забыл, что следует дальше, юноша отложил многострадальное тансо и протяжно вздохнул. Пальцы забрались в волосы, потянули за пряди, чтобы отрезвить, и он яростно замотал головой, сбрасывая наваждение. — Ну что за напасть, а? — пробормотал, поморщившись. Плюнув на идею отвлечься игрой, Чимин покинул беседку и направился в Ивовый двор в надежде застать Ильхуна слоняющимся без дела. Они не договаривались о встрече, но, если так подумать, к кому еще юноша мог пойти? Шагая по мостику, что перекинулся над ручьем, он резко остановился, глянул на колышущееся отражение в воде, и ужаснулся от того, насколько одиноким себя почувствовал. Быть того не может! Во всем дворце он доселе сдружился лишь с Юнги, которого сторонилась добрая половина двора, и с Ильхуном — сыном изгнанного министра и предателя империи. Пока жил в Кёнсане, Чимин общался со слугами и имел близкого друга — Тхан всегда был рядом как для праздной беседы, так и для того, чтобы прийти на помощь в трудную минуту. В Муголь же по-настоящему близким окружением юноша так и не обзавелся. Сонган Каса был его учителем — он лишь выполнял свой долг, пусть и в присущей ему необычной манере. А Ильхун оставался ребенком — Чимин относился к нему как к младшему брату, которого следует наставить на верный путь и помочь взрастить в себе лучшие качества. С кем же тогда он мог обсудить метаморфозы, что происходили в его неспокойной душе? В задумчивости достигнув Ивового двора, Чимин остановился перед высокими алыми вратами, что отделяли владения Третьего принца от прочих. Отсюда виднелся склон одного из холмов Длинной Долины, усеянный красными кленами, а ниже, за ханоком чангуна — шапки плакучих ив, склонивших ветви к широкому илистому пруду. С тех пор, как чангун покинул Муголь, здесь все словно погрузилось в дремоту. Большая часть отряда гвардейцев уехала с ним, а потому тренировочный полигон опустел и притих. Чимину подумалось, что зря он пришел. Ему не хотелось ни играть, ни разучивать каса, ни тренироваться в магии. Хотелось поговорить — с кем-то, кто мог понять и дать совет. И вот тогда, когда он окончательно решил, что лучше вернется во владения пангуна, его окликнули: — Неужели сам ученик Проклятого Журавля мнется перед моим порогом как Басэн? Стоит ли мне пригласить тебя, о, зловредное существо? От ивы отделился и приблизился доселе сливавшийся с темной листвой мужчина в изумрудном ханбоке. Чимин удивленно приподнял брови и тут же учтиво поклонился. — Я совершенно безвреден, господин хугун. Как Басэн разве что спотыкаюсь на каждом шагу. Тэхен коротко усмехнулся и склонил голову к плечу, заинтересованно рассматривая юношу. Судя по всему, он снова праздно бродил по окрестностям, любуясь природой, пока младший брат занимался с учителями. Лицо его, которого Чимин не видел уже достаточно давно, словно успело осунуться и слегка побледнеть — хотя, быть может, играл роль скудный солнечный свет, едва-едва прорезающий тучи. При движении прямые волосы, что сегодня свободно струились по плечам и спине, оголили ухо — и Чимин приметил нечто, заставившее недоуменно приоткрыть рот. Внимательный хугун тут же уловил его замешательство, вскинул руку и коснулся серьги, а после понимающе хмыкнул. — Это ведь ты зачаровал мой амулет? Чимин смутился, что его так легко поймали, и приподнял плечи. — Откуда знаешь, хен? — Пангуну скучно за столь простые вещи браться, а для тебя задача — в самый раз, — он улыбнулся, отчего враз сделался моложе и симпатичней, — Я хотел поблагодарить тебя. Мой сон значительно улучшился. Так вот для кого просил создать бай-багур Третий принц, чей сон он хотел охранять. Чимину стало одновременно и неловко, и приятно. Он словно поневоле вторгся в им одним принадлежащий мир, отчего щеки ошпарило румянцем. Зато не зря так старался, сочиняя заклинание. — Вовсе и не за что, — рассеянно дернул плечом. — Как же, есть. Помимо амулета… — хугун выдержал паузу, подогревая интерес к своим словам, — С твоим появлением во дворце стало в разы терпимей. Небеса очень вовремя послали Сонган Каса ученика. Отчего он так рассудил, Чимину было ровным счетом неизвестно, да и не думал он, что своим присутствием хоть что-то изменил в привычном укладе жизни двора. И все же слова неожиданно отозвались в нем теплом. — Хугун очень добр ко мне, — вновь коротко поклонился тот, непрестанно краснея. Тэхен смерил его долгим нечитаемым взглядом, помолчал и, когда юноша совсем растерялся, внезапно предложил: — Прогуляешься со мной?

***

Миновали розовые шапки пионов, высаженных вокруг ханока, обогнули тренировочную площадку и скрылись за поникшими ивами — забрели вглубь владений, где раскинулась впадина у подножья холма. Тэхен шел не торопясь, заложив руки за спину, и одаривал пейзаж ласковым взглядом. — Сейчас вся Муголь любуется повторным цветением глицинии, — сказал он, — А мне по душе багульник. Только посмотри на это. Стоило обойти крутой склон холма, и перед ними простерлась небольшая долина, что спряталась в низине. Чимин застыл с приоткрытым ртом, вдохнул насыщенный запах эфира. Сперва показалось, что впереди разлилось целое озеро, вот только наполняла его не вода, а цветы. Кудрявое пурпурное полотно укрыло склон холма, затопило долину, лишь изредка проглядывали сквозь цветочный ковер островки зеленой травы да виднелись коричневые прутья кустарника. Даже в пасмурную погоду маленькие бутоны приоткрывались навстречу редким лучам солнца и источали густой аромат, пропитав им воздух. Некоторое время они стояли безмолвными изваяниями, слушая жужжание пчел, вдыхая запах цветов и любуясь открывшимся взору лилово-розовым морем. Чимин, словно очнувшись ото сна, шепнул: — Безумно красивые… — И ядовитые, — добавил хугун, склонив к плечу голову, — Великолепные цветы. Жаль, ими часто травятся дети. Кроме того, если прийти сюда с лучинкой или фонарем, все вспыхнет бесцветным пламенем. — Как это, хен? — Эти цветы источают огромное количество эфирных масел, если пробудем здесь долго, начнет кружиться голова. Потому малейший огонек — и получится фейерверк. Про себя Чимин в очередной раз поразился знаниям хугуна и подумал — а ведь с его пристрастием подолгу созерцать природу этот мужчина мог запросто стать ученым. — Удивительно… Сколько раз не бывал в Ивовом дворе, а Ильхун никогда мне этот склон не показывал. — Я запрещаю ему сюда ходить, — поджал Тэхен губы и покосился на Чимина, — Сказал ведь, багульником часто травятся дети. Говоря откровенно, хугуна Чимин слегка побаивался. Тот не обладал внушительно развитой мускулатурой, держался спокойно и изящно, мало что могло выдать его мысли или чувства — отстраненность Тэхена бросалась в глаза раньше, чем красота лица. Но существовало то, что настораживало юного мага в наставнике Третьего принца. Прежде всего, холодность в отношениях с младшим братом. И, если угодно, степень близости с самим чангуном. Хугун во многом младшего брата ограничивал — и об этом Чимин знал не понаслышке. Была ли тому виной строгость или равнодушие? Порой так казалось юноше, когда Ильхун сочинял каса, посвященные старшему, и стихи его были пронизаны чувствами обиды и несправедливости. Мальчик по-настоящему тосковал по Тэхену, пусть тот и находился рядом. Сейчас, услышав слова мужчины, Чимин вдруг подумал: если запреты хугуна происходили из желания о брате позаботиться, почему же его опека отдает таким холодом? — Как жаль, — вздохнул юноша, — Ему бы здесь очень понравилось. Хугун помолчал, и в его безмолвии Чимин отчего-то услышал печаль. Он всмотрелся в помрачневшее лицо собеседника и, устыдившись своего пристального внимания, поспешно перевел взгляд на цветы. У ног осыпались точно капли краски пурпурные лепестки. — Спасибо, что проводишь с ним время, — внезапно сказал Тэхен так тихо, что порыв ветра мог легко заглушить его голос, — Спасибо, что стал Ильхуну другом. Он еще юный и несмышленый, а общение с тобой идет ему на пользу. Чимину сдавило горло от внезапно накрывших эмоций, и он сразу подумал, что хугун хотел сказать что-то еще — но не решился. Как будто за отстраненностью этого человека скрывалась не пустота, а искреннее желание уберечь и защитить. Тэхен и Ильхун при дворе остались совершенно одни, их благополучие напрямую зависело от благосклонности Третьего принца, ведь Императору до сих пор докучали с вопросами о том, почему дети изгнанного министра продолжали жить во дворце. Почему их не сослали, почему не казнили в назидание… Чимин стиснул зубы, размышляя о том, каково настоящее положение братьев Ким в Муголь — и положение это было шатким. Особенно, если взять во внимание отношения, связавшие хугуна с Третьим принцем — будь то слухами или правдой. — Я рад стать его другом, — улыбнулся юноша, уняв разбушевавшиеся чувства, — И все же… прости, что скажу это, господин хугун. Но Ильхун одинок, и я никогда не смогу заменить того, в ком он больше всего нуждается — старшего брата. Тэхен полоснул по нему внезапно яростным взглядом — а через мгновение вновь отвернулся и шумно вздохнул. — Я знаю, о чем ты, ученик пангуна, — процедил он сквозь зубы, но вскоре взял себя в руки и звучал не так напряженно, — Я строг к Ильхуну, это сущая правда, но я справедлив. Ты не можешь даже представить себе, насколько этот ребенок похож на своего отца. Неугомонный, не в меру амбициозный — вырастет и совершит те же ошибки, ослепленный желанием дорваться до власти. А это верный путь к гибели. Я не позволю ему загубить свою жизнь, даже если за это он будет считать своего брата тираном. Ненадолго воцарилось молчание. Ветер пронесся по верхушкам кустов, покачнул розовые бутоны и принес отдаленный раскат грома. — Ильхун любит тебя, Тэхен, — вырвалось у Чимина, и хугун вздрогнул, — Знаешь, он и правда неугомонный и дикий, но в то же время — смышленый и очень отважный. У него пылкое сердце и большие мечты. А еще… я читал много повестей, в которых злодеем становился человек, которому в жизни досталось несправедливо мало любви и сочувствия. — К чему ты клонишь? Чимин смущенно приподнял плечи и чуть было не пожалел о том, что успел сказать, но горечь в глазах хугуна заставила его продолжить. — Ни к чему, я лишь размышляю. Ведь если человек на самом деле дорог мне, и я хочу позаботиться о нем — стоит дать ему знать, как считаешь? Руки, которые Тэхен держал сцепленными за спиной, безвольно упали по бокам, и он опустил взгляд под ноги, стиснул зубы так, что заходили на скулах желваки. — Ты многого не знаешь, Пак Чимин, — наконец ответил он, но не со злостью — скорее, с тоской в голосе, — Ильхун заслуживает другого старшего брата, человека, чья душа не запятнана и чья забота не будет ранить его. Поэтому я сказал, что рад твоему появлению. Юный маг подумал вдруг, что, пусть и не знал секретов, что хранил хугун, но чувствовал, что на сердце у того тяжелая ноша. Именно этот груз не позволял ему сблизиться с братом, именно этот груз возводил меж них высокую стену. И все-таки даже то, что кажется вечным — проходит, нет ничего ценнее и эфемерней настоящего момента, когда все еще можно изменить. Ему стало жаль Тэхена: если так сильно цепляться за прошлое — свое или же их семьи — легко упустить то, что могло сделать его счастливым сейчас. — Полагаю, даже твои близкие на самом деле знают очень мало из того, через что ты проходишь, — произнес он, — Но никто не поймет, что нами руководит, если мы закрываемся и храним свои чувства в секрете. — Мне есть, кому открыться. Намек Чимин уловил верно. — Думаю, у вас с чангуном действительно крепкие и доверительные отношения, но, кажется, даже ему ты опасаешься рассказать некоторые вещи, — на этих словах хугун вновь посмотрел на него, на этот раз — удивленно и растерянно, как ребенок, который потерялся в толпе, — Все мы хотим выглядеть достойно в глазах тех, кто нам дорог. Пословица гласила, что, когда рождаешься в горящем доме, начинаешь думать, что весь мир объят огнем. Но это не так. Их ситуацию еще можно было исправить, если только оба брата найдут в себе силы пойти друг другу навстречу. Чимин искренне верил, что Тэхен мог открыть дверь в свое сердце и наконец покинуть полыхающие стены, чтобы убедиться, что они с братом могут существовать под безоблачным ярким небом. Взгляд хугуна вновь обратился к курчавому полотну багульника, а губы тронула тень улыбки. — Ты лезешь не в свое дело, ученик пангуна, — произнес он насмешливо, — Не верю, что говорю подобное, но — спасибо, что делаешь это. Правда, не злоупотребляй. Чимин не выдержал и коротко рассмеялся. — Прости, господин хугун, впредь я буду внимателен к словам. От сердца у него отлегло. — Повторюсь, с твоим появлением некоторые вещи действительно изменились в лучшую сторону, — добавил Тэхен, задумчиво подняв глаза к серому небу, — Сколько себя помню, никогда не видел Журавля таким оживленным. Открою тебе секрет: как бы Юнги не хорохорился, он до ужаса одинок и нуждается в помощи. И тянется к тебе так, будто именно ты можешь ему помочь. Обомлев, юноша несколько мгновений нелепо краснел, глядя перед собой, и комкал в пальцах лепестки багульника, пока те не стали липкими, а голова не закружилась от насыщенного запаха. Ветер зашуршал в ветвях кустарника, прокатился волной по цветочному озеру, приковывая взгляд. — Спасибо, — запнувшись, полушепотом произнес Чимин, — Если в моих силах сделать жизнь учителя лучше, я буду стараться не покладая рук. Если, — подумалось вдогонку, — после всех напастей, что пережил Проклятый Журавль в прошлом, с Чимином он мог перешагнуть через них и стать хотя бы чуточку счастливее, тот обязательно будет рядом, чтобы помочь. Даже если его подмога в самом деле Юнги не нужна — он будет рядом. Вдалеке грянул гром, и они синхронно подняли головы. Вновь порыв ветра пронесся над долиной, взметнул волосы и принес с собой первые отголоски грозы. Молния сверкнула сквозь мраморные тучи прямо над ними, а через пару мгновений все пространство затопило шелестом — сначала на нос упала одна капля, а вскоре ее нагнали остальные. Дождь накрыл и цветы, и деревья, и людей. — Возвращайся скорее к себе, — повернулся хугун, даже не шелохнувшись, когда на него обрушился ливень. Чимин тут же затрясся от ветра, что кусал сквозь мгновенно вымокшую одежду, — А на днях заглядывай пообедать.

***

Погода разыгралась и вскоре буйствовала не на шутку. Проводив ученика пангуна, Тэхен повременил с возвращением в ханок и побрел к пруду. Несмотря на пронизывающий ветер, он лишь плотнее запахнул накидку и сел на низкую скамью, спрятавшуюся под сенью плакучей ивы. Застав его в грозу, мирно сидящим под проливным дождем, ни один обитатель двора бы не удивился — созерцать природу вне зависимости от погоды для хугуна было делом обыденным. Он сидел, сложив руки на коленях, и наблюдал, как яростный ливень вспенивает поверхность пруда, образовывая курчавые мутные гребни. Холодные ручьи стекали по щекам, шее и попадали за шиворот, с кончиков волос падала капель. Тэхен с удовольствием вдыхал полной грудью запах влажной земли, ила и сырости, мгновенно пропитавший округу. Окажись Чонгук поблизости, не преминул бы подхватить на руки и, категорично поджав губы, унести в ханок — «простынешь еще». Но Чонгука в Ивовом дворе больше не было, и Тэхен упивался возможностью промокнуть до нитки с мазохистичным блаженством. Безусловно, это не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы оказаться у Третьего принца на руках, но он довольствовался тем, что имел. К тому же, после разговора с Чимином срочно понадобилось остудить голову. Тэхен был честен, когда сказал, что ученик пангуна лез не в свое дело, рассуждая об их с братом отношениях. В той же степени Тэхен был честен, поблагодарив его за эту вольность. Никто не поймет, что нами руководит, если мы закрываемся и храним свои чувства в секрете. Злая правда, которой хугун сторонился. Я не позволю ему загубить свою жизнь, даже если за это он будет считать своего брата тираном. Упрямая ложь, в которую он уверовал. Ильхун мог не понимать его мотивов и противиться методам воспитания, мог обижаться на его бессердечие, но это стоило того, чтобы мальчик вырос достойным мужчиной. Или нет? Тэхен опустил голову, крепко зажмурившись, и холодная дождевая вода потекла по вискам, срываясь каплями на руки. С отъездом Третьего принца хугуну стали приходить письма. От человека, которого он презирал, которого отвергал и боялся. Отец выждал момента, когда чангун покинет Ивовый двор, и нашел способ передавать старшему сыну послания. Первое из них Тэхен разорвал в клочья, едва пробежав глазами по строчкам. Следующие два безжалостно скомкал не читая, а после спрятал под полом в покоях. Отлученный от двора Ким Вонсок не мог внезапно воспылать отеческими чувствами и озаботиться жизнью отпрысков, его природе были чужды тревога и волнение за близких. Потому Тэхен испугался. Более того, он был в ужасе, когда понял, что отец отыскал способ связаться с ним — вопреки императорскому запрету. Последние дни это занимало все мысли, не позволяя сосредоточиться на делах, а беспокойство о младшем брате возросло в разы. Он намеренно завалил Ильхуна заданиями по учебе и строго контролировал, какие бумаги попадали ему в руки, опасаясь, что отец доберется и до него. Утром они повздорили: мальчик взбунтовался против дополнительной нагрузки и имел на это полное право, но Тэхена тошнило от одной только мысли, что присутствие Вонсока — незримое, но давящее — скажется на брате. Доложить Императору о письмах означало дать новый виток старому конфликту и вновь навлечь на братьев Ким гнев правящей семьи, поэтому он выбрал дождаться возвращения Чонгука и вместе рассудить, как поступить с этим, но подобное решение было лишь временной отсрочкой. Неизвестность пугала. Тэхен устало провел рукой по лицу, потер глаза до цветных кругов под веками. Ему показалось, что дождь прекратился, хотя характерная дробь капель по-прежнему заглушала все прочие звуки. Он поднял голову, рассеянно оглядываясь, и первое, что увидел — алый расписной зонт, заслонивший небо. — Хен, ты чего расселся? Холодно же, — склонив к плечу голову, над ним навис Ильхун. Чумазый, потрепанный как после драки, с корзиной в свободной руке. Хугун поразился тому, как сильно ему вдруг сдавило горло от вида брата. — Я задумался. Откуда ты здесь? Тот отмахнулся, избегая смотреть в глаза, плюхнулся рядом, все еще держа над старшим зонт. На его непокрытую голову тут же полилась вода. — Не нашел тебя в ханоке, — пояснил он, — Понял — точно мокнешь где-нибудь, решил зонт принести хотя бы. Сам говорил, себя беречь надо. Повисло короткое молчание, которое понадобилось Тэхену, чтобы собраться с мыслями. — Был на занятиях? — Был! Под долгим внимательным взглядом Ильхун стушевался и нехотя выдавил: — …На верховой езде. — А каллиграфия? Мальчик дернул плечом, отчего с зонта сорвался поток воды прямо за шиворот, и он зашипел как дворовый кот. Тэхен мягко сдвинул его руку так, чтобы укрыть от дождя обоих. — Да ну ее, каллиграфию. Смотри зато, что я смастерил, — с этими словами он поднял на колени корзину, откуда виднелись непонятного происхождения ветки и палки, — Вот это — Ханкари, — выудил Ильхун и повертел в руках нечто из деревянных пластин и глины, — Там еще фигурки есть, я всех сделал: Чонгук-хена, гвардейцев, даже лошадей!.. Невольно улыбнувшись, Тэхен взял фигурку, замотанную в обрез алого шелка, с головы которой свисали несколько конских волос. Ильхун упоенно вещал о своих поделках, совал ему в руки, невзирая на молчание брата, на пронизывающий ветер и дождь. Хугун к своему стыду прослушал все, что тот говорил. Он вновь посмотрел наверх — на красный круг зонта. В голове водоворотом вертелись мысли. Ильхун любит тебя, Тэхен. У него против воли увлажнились глаза, пришлось отвернуться, чтобы брат не заметил. — …И покажу их Чонгуку, — донеслись до него слова Ильхуна, и тот вдруг вскинулся, когда заметил, что старший глубоко ушел в себя и мелко задрожал, — Замерз, хен? Нужно было взять плащ. Кто из нас еще взрослый? Тот обернулся к нему, подбирая слова, но они шли неохотно, словно он вмиг онемел, подхватив тяжелую простуду. — Ну что ты так смотришь… — взволновавшись, мальчик отложил фигурки обратно в корзину и поник, — Да начну я посещать каллиграфию, хен, честно. Ведь если человек на самом деле дорог мне, и я хочу позаботиться о нем — стоит дать ему знать, как считаешь? Тэхен не смог подобрать верных слов — пожалуй, впервые за целую жизнь. Он молча заключил брата в объятия, спрятав лицо. Ильхун застыл каменным изваянием — когда его в последний раз обнимали так крепко? — а после свободная рука дернулась точно скованная судорогой и несмело обхватила Тэхена за спину. — Ты из-за Чонгука такой грустный? — растерянно спросил мальчик, боясь пошевелиться, ведь от любого неверного движения хугун мог отстраниться, а отпускать его так скоро совсем не хотелось, — Он вернется, хен, он мне пообещал приехать как можно скорее… По лицу Тэхена снова текла вода, и он отстраненно подумал, что зонт, должно быть, сменил положение. Но Ильхун держал руку ровно, закрывая их от буйства стихии. Вдалеке вновь рокотала гроза, ветер задул с удвоенной силой. Даже это не заставило их сдвинуться с места.

***

Несмотря на разбушевавшуюся погоду, в Гнезде стояла тишина. Лампады озаряли рассеянным светом полумрак помещения, огонь колыхался от любого резкого движения и заставлял плясать тени на лице бронзовой статуи демона у входа. Раскаты грома доносились издали, словно это место накрыли стеклянным колпаком, а ливень мерно шуршал на фоне. Захламленное Гнездо отличалось характерным беспорядком: чтобы найти владельца, приходилось лавировать меж нагромождений из свитков, тканей, принадлежностей для письма и бесконечных коробов для хранения материалов. Посреди крохотного оазиса, на расчищенном от хлама пяточке взгромоздились стол и кушетка, а на ней — сам Проклятый Журавль. Напряженно высунув кончик языка, он твердой рукой выводил на керамической курильнице рисунок птички-иволги. Изображение ложилось поверх растрескавшейся после обжига селадоновой глазури, изящно подчеркивая нежно-зеленый, так похожий на нефрит оттенок. Волосы пангуна вопреки привычкам сейчас были убраны от лица и подвязаны лентой, чтобы не мешать в процессе изготовления изделия, а на самом лице помимо знаменитого шрама красовались подсохшие мазки глазури. Расшитый золотом ханбок Журавль не пожалел — и тот оказался перепачкан следами глины и краски. Черные брови сошлись к переносице, когда кисть выводила особенно мелкую деталь крыльев. Расписную курильницу пожелал себе Император, чтобы даровать в качестве отличительного знака одному из советников. Юнги, знаменитый своим увлечением селадоном и умением зачаровать на удачу предметы декора, не смел отказать правителю. Когда завершилась работа над силуэтом иволги, он принялся за цветочную ветвь, опоясавшую бока. Покой Гнезда оставался незыблем: шелестел вдалеке дождь, подвывал ветер, но внутри все оставалось спокойно. Пока тишину не прорезал пронзительный звон колокольчика. Тихо выругавшись, пангун недовольно зыркнул на виновника, что повис над входом в Гнездо. Трезвонили слуги — доступ в мастерскую имели лишь Сонган Каса да его ученик, а потому по срочным вопросам использовали колокольчик. Вздохнув, Юнги потер щеку рукавом накидки, отложил кисть и нехотя поднялся. Минув коридор и возвратившись в основную часть ханока, не опечатанную охранным заклинанием, он хмуро воззрился на топтавшуюся у входа Ынби. — Что стряслось? — выгнул бровь Журавль. — Господин пангун! — взволнованно произнесла та, поклонившись, — Как только узнала — сразу к вам, клянусь, если бы доложили раньше, мы… — Ближе к сути, — с нажимом произнес Журавль, раздраженный тем, что его оторвали от дела. — Простите, — побледнела Ынби и тут же опустила глаза, — Простите, волнуюсь за господина Чимина. Я узнала, что его вызвала к себе Ее Величество Вдовствующая Императрица. Увели прямо на подходе к дому!.. В следующее мгновение ей показалось, что сгустились тени и усилился гром за пределами стен — настолько впечатлило слугу вмиг переменившееся лицо хозяина и полные бури глаза. А Сонган Каса больше ничего не спросил и приказов не отдал. Без лишних слов обошел ее, на ходу выудил из-за пазухи веер — прокрутил в руках, поджал губы и заткнул за пояс. Ынби беспокойным взглядом проследила за тем, как он промчался мимо, свернул за угол — она тут же очнулась и бросилась следом, выглянула — коридор оказался пуст.