На другом конце клинка

Ночь набросила на дом покров оцепенения. Потревоженные сквозняком, колыхались полупрозрачные занавески, комната оставалась недвижима. Тончайшая ткань обрамляла постель подобно балдахину, надежно укрывая спящего от посторонних глаз. Вместо колыбельных под окном стрекотали цикады. Монотонный шум из распахнутого окна давно сделался синонимом ночной тишины для обитателей дома. Перевалило за час Час Тигра, ханок погрузился в безмолвие и дрему. Го Чунхён вздрогнул и скоропостижно проснулся, тут же выхватив из-под подушки медный колокольчик. Сначала паньюн не понял, что за звук разбудил его, ведь на мгновение все стихло, как вдруг сквозь занавески слух вновь потревожило нечто. Он выругался, спешно выбираясь из постели, мгновение помедлил, прежде чем отдернуть балдахин. Ладонь, в которую впились края колокольчика, взмокла. Тревожный звук повторился, и мужчина ринулся к двери, задыхаясь от сжавшего горло предчувствия. — Демоны, демоны… — бормотал господин Чунхён себе под нос, озираясь в темноте в поисках лампады, а как только удалось зажечь ее, бросился к лестнице, — Только не дети… Комнату, из которой доносились прогнавшие сон звуки, паньюн определил сразу. Гостиная с золотым датсаном, та самая, чьи окна так удачно выходили на Соянг. Сейчас оттуда дерзко и тревожно лилась музыка мужчине незнакомая. Мелодия определенно рождалась благодаря флейте, она беспокойно скакала на высоких нотах, перемежаясь с нелогичными в своей композиции протяжными элементами, отчего слуху была исключительно неприятна. Словно инструмент попал в руки ребенку, вздумавшему подшутить над слушателями. Пока Го Чунхён поднялся по лестнице и побежал по коридору, спина его покрылась испариной от волнения. В голове билось всего две мысли. «Дети у себя?». «Только не снова…» В просторных рукавах накидки паньюна мелькали увенчанные синяками руки — особенно четко выделялись они на предплечьях, которые освещала зажженная лампада. Он приближался к двери с намерением решительно ворваться в гостиную, но остановился в десятке шагов. Остановился от дикого грохота, с которым дрогнул пол. Нечто неимоверно тяжелое рухнуло на пол прямо в гостиной, и на ум приходил лишь один предмет. Датсан. — О, нет, — нервно пробормотал паньюн, схватившись за сердце, рванулся к двери, но внезапно был остановлен затянутой в черное рукой, что закрыла ему рот, пока вторая перехватила за пояс. Его буквально поволокли прочь! Лампада упала на пол и быстро погасла, в угол со звоном откатился колокольчик. Го Чунхён забился, беспорядочно задергал ногами и руками, в то время как сердце скатилось в пятки от страха. Не за себя. Сыльги и Ян по-прежнему мирно спали и оказались под угрозой нападения. Мужчина отчаянно замычал, как вдруг почувствовал, что хватка на туловище ослабла, рот был свободен, а вот запястьями он ощутил тесноту — его попытались связать. В полумраке глаза различили четки, что стянули руки вместо веревки. Паньюн собирался было разорвать их, ударив руками по колену, но над ухом раздался шепот: — Тише ты, господин, иначе я не смогу быть с тобой ласков! Внутрь сейчас нельзя, погибнешь. Чунхён загорелся возмущением, стал дергаться пуще прежнего, за что его тут же оттащили и бросили в угол. — Да что ты позволяешь себе в моем доме? Теперь он видел, что перед ним стоял облаченный в доспехи воин, что еще недавно сопровождал столичного мага. Демоны! Кругом предатели и демоны!.. — Я спасаю тебе жизнь, а дочери твоей — брак, — раздался голос из-под шлема, — Сиди тихо, пока мой господин разбирается с твоим преступлением. Эта фраза окончательно вывела паньюна из себя. Ярость застлала глаза, когда он со всего маху рванулся вперед и весом своего тела сшиб соперника с ног. Го Чунхён не обучался искусству боя и сил ему придала скорее паника. Тем более, второй не ожидал получить такой отпор, а потому попятился и шумно ударился о стену. Мужчина не теряя времени метнулся к дверям: связанные руки дрожали, но справились. Резким движением створка отъехала в сторону, и ровно в тот момент, когда страж вновь настиг его с целью оттащить, паньюн узрел, что творилось в гостиной. А творился хаос. Грандиозный золотой датсан взаправду рухнул, раскрыв створки и вывалив на пол содержимое. Лунный свет заливал разбросанные вещи, двоих человек… и нечто нечеловеческое. Взгляд Го Чунхёна в панике заметался, наткнулся на столичного мага — тот с белым как у покойника лицом держал у губ детское тансо. О, какой лютой ненавистью воспылал к нему в тот же миг паньюн! Настырный маг… он принес в этот дом беду. Как они узнали? Как посмели вторгнуться в его владения? Беда, беда… Опасность чувствовал не только Чунхён. В глазах юнца растекся вязкий черный ужас, но он упорно продолжал играть дикую, галопирующую мелодию, не отвлекаясь на появление мужчины. С каждым новым звуком флейты видимость в комнате ухудшалась: даже в полутьме, подсвеченный луной, виднелся наводнивший гостиную черный туман. Он поднимался к потолку точно дым от кисэру, а исходил от рук другого стражника. Паньюн продолжил отбрехиваться от схватившего его соперника, но его застланные отчаянием глаза неотрывно следили за тем, как в кулаке второго стража извивался, плевался черным ядом и шипел тошнотворного вида змей. Существо билось в конвульсиях под неистовую магическую музыку. Страх тисками сжал грудную клетку. — Что ты натворил… — просипел Го Чунхён. Это привлекло внимание мага, но он не отнял тансо от губ, и мелодия сотрясла воздух пуще прежнего. Паньюн мог поклясться, что круглые глаза юноши кричали ему «прочь!», но он не мог сдвинуться с места. Однако его появление сказалось не только на людях. Севший голос мужчины достиг разъяренного змея, и тот вдруг застыл, прекратил попытки вырваться. Держащий его страж на мгновение ослабил хватку, выуживая из рукава белоснежную ленту. В этот краткий миг замешательства змей издал нечеловеческий истошный вопль и рванулся прямо на паньюна. Даже при желании тот не успел бы отклониться или упасть на пол. Все, что смог Го Чунхён — подумать о дочери и о сыне, которые не должны потерять еще и отца. Звериный ужас обуял его, исказил лицо, мужчина дернулся, глядя на змея, что летел на него как стрела, и приготовился встретить боль, как вдруг раздалось звонкое: — Нет! Паньюн никогда не встречался с людьми, чье слово наделялось силой настолько мощной, что становилось заклятьем. Голос взлетел под потолок и разбился там искрами. Собственное тело вмиг одеревенело, ноги приросли к месту. Беспомощный, он лицезрел, как с виду хрупкий и беззащитный маг налету перехватил замершего в воздухе змея и сильным резким движением оторвал ему голову. Вены на его руках светились золотом. С пронзительным визгом голова существа отделилась от тела и вдруг извергла покрытый слизью, мерцающий в темноте шар. С грохотом тот упал и откатился в угол, и за ним сразу поспешил страж, что еще недавно удерживал паньюна. Ученик пангуна с омерзением отшвырнул от себя тело без головы. Оно тем временем зачадило как пламя свечи, границы его стерлись, расширились и изменили очертания… Го Чунхён обессиленно рухнул на колени, увидев, как на месте змея появился скорчившийся дух, похожий на сморщенного старика с головой в форме тыквы-горлянки. Его тут же оплела и стиснула белая лента, повиновавшись приказу стража, что еще недавно сжимал змея в руках. Существо заскулило, завертелось, но вскоре пораженно затихло. — Вот и все… Растерянный и недоверчивый голос юного мага достиг ушей мужчины, и он почувствовал, как конечности вновь стали ему подвластны. Он непроизвольно схватился за сердце, ловя воздух сухими губами, потрясенно забормотал: — Вы… вы действительно?.. Его… С этими словами глаза Го Чунхёна закатились, и он рухнул без чувств.

***

Тело Чимина дрожало как в лихорадке, так что он обессиленно сел, привалившись спиной к стене. После резкого всплеска магии голова гудела, а перед глазами плясали цветные круги. Сквозь них он отрешенно наблюдал, как Юндже подхватил господина Чунхёна под руки и мягко уложил на циновку. Довольно рискованно с уровнем подготовки Чимина дважды за несколько дней использовать сильные заклинания, но он решился на это, смирившись с неминуемыми последствиями для тела и духа. Как только все закончится, он однозначно засядет за медитации, и будет восстанавливаться, похоже, веками. Подоспел Юндже, без слов взял за запястье, и от горячих мозолистых пальцев в меридианы потекла магия. Братья позаботились о хозяине дома, разогнали сбежавшихся слуг и подняли несчастный датсан. Они зажгли лампады и постарались прибраться в помещении, хотя этот беспорядок явно требовал более активных действий. В хаотичном потоке мыслей выделялось стойкое желание скорее переговорить с Намджуном. Рассказать, что совершил Чимин этой ночью. Спросить, как это возможно. Говоря по правде, мелодию, которой он заклинал духа, его обучил все тот же господин Ким. Вот только имелась загвоздка… никто не учил Чимина заклинать при помощи слова. В памяти вновь ярко вспыхнул тот миг, когда разъяренный дух бросился на паньюна, узрев в нем легкую добычу. За одно мгновение Чимин оторопел, разозлился, отчаялся — и почувствовал внезапный импульс. Из мешанины ожесточенных, хлестких эмоций родился порыв, что стремительно разросся в размерах и вынудил отнять тансо от губ. С появлением Чунхёна все пошло не по плану, и подумать Чимин успел лишь об одном: никто не должен пострадать этой ночью. Когда юный маг крикнул «Нет!», он не заметил, как магия хлынула в меридианы. На фоне обуявших чувств он отпустил поток в мир, точно разлил воду — и все вокруг замерло. Оцепенел Чживон, раскрутивший ленту, застыл схвативший паньюна Юндже, да и сам мужчина повиновался приказу. Как и несшийся в его сторону дух. Чимин запоздало отметил, что тело его пришло в действие, схватило змея… скользкая чешуя под пальцами, хруст ломающегося хряща, влажный чавкающий звук, с которым голова отделилась от тела и изрыгнула жемчужину. Воспоминание стойко маячило перед глазами и вызывало дурноту. Он помнил, как собрал обратно сковавшую людей магию — легко, будто смотал клубок ниток. Меридианы светились как огонь в бумажных фонариках, что зажигают на Фестиваль. Он мысленно препарировал эти события раз за разом, но удивление так и не схлынуло. Сейчас казалось, что стремительно иссякшие духовные силы превратили его бездонный колодец, в котором исчезали любые проблески магии. Вскоре очнулся паньюн. Он подорвался на циновке, по-прежнему скованный пережитым ужасом, задрожал. Глаза мужчины нашли устало наблюдавшего за ним Чимина и двух стражей, что приняли у слуг воду и помогли напиться. — Доброй ночи, господин Чунхён. И прости за вторжение. Наверное, у тебя много вопросов? Голос Чимина звучал глухо и непоколебимо, в то время как взгляд оставался мягким. Юноша с лицом, похожим на цветок персика. Юноша, который безжалостно оторвал голову демоническому змею. Паньюн поднялся на колени, неловко плюхнулся в низкий поклон, едва держась в вертикальном положении. — Где мои дети, господин? Ответьте, в порядке ли мои дети? — вот и все, что он спросил. — Мы увели накануне, когда все отошли ко сну. За это я приношу извинения, но замечу, что оставить их в доме было слишком опасно. Сыльги и Ян вернутся к себе, как только ты решишь, что им ничего не угрожает. На несколько мгновений повисла тишина, Го Чунхён поднял голову. Глаза его налились кровью, но на лице проступило огромное облегчение. — Так вы — заклинатель духов, — пробормотал он, — Верно, верно, иначе как бы… Мы страдали, так долго страдали и никому не могли сказать… Как вы узнали? Юный маг шумно вздохнул, предвещая непростой разговор. Теперь стоило объяснить, что именно произошло этой ночью, но у него оставалось катастрофически мало сил. Он отрешенно перевел взгляд на окно, за которым занимался рассвет. Чимин уж точно не являлся заклинателем духов или сильным магом. Сейчас он знал доподлинно, что был всего лишь ужасно измотанным юношей, которому сильно повезло. — Мы зовем это существо Ниань. Знакомо ли тебе его имя? — Да если бы я смыслил что-то в демонах… откуда? Детей в Сехване учат ловить рыбу, а не разбираться в нечисти. Еще один шумный вздох, с которым юноша выпрямил спину. Сложнее всего оказалось сформулировать мысль так, чтобы не нагружать и без того взволнованного мужчину лишними сведениями. — В таком случае позволь рассказать тебе одну легенду. Десять тысяч лет назад, когда из вод Реки Забвения родились могущественные драконы, небожители оставили земли, леса и моря на их попечение. Древние духи заботились о полученных угодьях, оберегали зверей и людей, а еще веками копили магическую силу в своих жемчужинах. А слышал ли ты о девяти сыновьях первого дракона? Го Чунхён покачал головой и боязливо оглянулся на замерших у дверей стражей. Братья по-прежнему оставались в доспехах, так что выглядели они как две черные статуи, охранявшие врата в подземное царство. Заря просачивалась в гостиную, ее свет неспешно затапливал стены алым и отражался от их доспехов. — Девять сыновей породили мир духов, знакомый нам по сей день. Для каждого из них нашлось свое применение: в панцире одного построили Муголь, другой стал покровительствовать музыкантам, кто-то обратился рыбой и залег на морское дно. В то же время из чешуи дракона родился сын, которому мирное существование пришлось не по нраву. Он принял облик гигантского змея и долгие годы бесчинствовал, уничтожая людские посевы, пожирая скот и сжигая лес. Делал он это от бессилия и ярости: у змея была мечта — подобно своему родителю стать драконом и вознестись на небеса, но сделать это невозможно без жемчужины. За попытку украсть жемчужину у великого отца остальные восемь братьев покарали его: разрубили тело на четыре сотни кусков и раскидали по миру. Тогда из плоти змея родились зловредные духи, которые спустя тысячи лет по-прежнему пакостят и своим собратьям, и людям. Так родился Ниань. Этот дух имеет две ипостаси: змеиную и человеческую, ведь в последней намного проще подобраться к людям. — Так мы не первые, в чей дом проникла эта мерзость… — Вроде того. Наверняка, когда Ниань впервые вторгся сюда, все шкатулки с украшениями у тебя и детей оказались вскрыты, а драгоценности он перетаскал в свое гнездо, — на этих словах Го Чунхён пораженно закивал, — Потому что так же как и его предок, Ниань грезит о драконьей жемчужине. Это очень редкое, но алчное и жестокое существо, с которым непросто справиться без магии. Когда последние слова растворились в воздухе, ненадолго повисла тишина. А после раздался всхлип. Не выдержав, паньюн осел, разом сделавшись меньше, закрыл рукавом лицо, по которому заструились слезы. Чимин не двинулся с места, потому что понял — сейчас мужчина заговорит. — О, какое же горе, какое горе постигло мою семью, господин… — взвыл тот и возвел очи горе, — Мы понятия не имели, как этот демон проник в наш дом, но стоило ему оказаться в этих стенах, и жизнь обратилась адом. Поймите меня, господин, я молю не о прощении, а о понимании. У меня лишь один был мотив — детей защитить. — Я понимаю, — отозвался Чимин, и слова отдались терпким на языке, — Ниань истязал тебя, детей и слуг. Я видел ваши синяки и ссадины. Я видел, из какой посуды вы едите и почему в ханоке нет барабанов, знаю, для чего твой слуга ходил к ворожее. Вот только против подобного духа ни рис с солью, ни медные колокольчики не помогают. Некоторое время паньюн, по-прежнему закрывавший лицо руками, содрогался от рыданий, и никто не посмел его прервать. Ком подкатил к горлу Чимина, когда тот представил, в каком страхе жила семья, истязаемая Нианем. Вновь вспомнился Юнги, которого юноша в мыслях благодарил тысячекратно. Именно учитель заставил Чимина прочесть огромное количество текстов о духах, именно он посоветовал взять с собой в Сехван «Иллюстрированный ночной парад ста демонов». Пролистывая его на досуге, юный маг не раз натыкался на записи о Ниане, и как только сразу несколько признаков его присутствия объявились в доме паньюна, он понял, кто повинен в происшествии на реке Соянг. Намджун помог придумать план, вовремя увел Сыльги и Яна прочь. Он же терпеливо разучил с юношей мелодию, которая заклинала зловредных духов, наставил и вселил уверенность, что Чимин справится. Сейчас, когда все действительно завершилось, юному магу казалось, что он все произошедшее выдумал — как настоящую сказку. Уродливую сказку, неприглядную. — Господин Чунхён, я сделаю предположение, а ты поведаешь, насколько я прав. Вор, похитивший жемчужину — это ты. Безусловно, сделать это тебе удалось исключительно при пособничестве духа, который опутал тебя заклятьями. И когда я пришел сюда в поисках преступника, ты намеренно заговорил об Иль Ёне и оболгал его. Сейчас я даже понимаю, отчего именно рыбак попал под твою клевету. Ведь если его тесная связь с Сыльги вскроется, она уж точно не выйдет замуж за наследника сато. Го Чунхён наконец опустил руки, и с каждым словом его мокрое от слез лицо серело все больше. Он словно разом постарел — то ли дело в морщинах испещривших лицо, то ли причудливый свет зари произвел с ним эти метаморфозы. Он выглядел как опустошенный, усталый и глубоко скорбящий человек. Если бы Чимин мог, он бы стер воспоминание об этой картине из своей памяти. — Вы поймёте меня, когда станете отцом, господин, — глухо произнес паньюн, глядя в никуда, — Демон сводил нас с ума. Мы не могли спать, есть, выходить из дома. Поверьте, я долго не соглашался становиться вором… Тогда змей взялся калечить мою дочь, — на этом он запнулся, сжал кулаки и нервно дернул уголком губ, — Но даже когда Ниань получил свою жемчужину, он не стал снисходительней. Наоборот, словно злился пуще прежнего, мы не знали, как это остановить. И ведь не расскажешь никому — убьет… Я оклеветал Иль Ёна. Одной лишь руководился мыслью: чем быстрее Сыльги выйдет замуж за господина Бёка, тем быстрее покинет этот проклятый дом. Я и Яна уже нашел, куда пристроить, отправил бы в столицу, а сам оставил пост и слуг распустил… Неужели вы бы на моем месте поступили иначе? От его пронзительного взгляда Чимина пробрало холодом. Он хотел сказать «всегда есть выбор», но у него язык не повернулся сделать это. — Если бы мы не нашли жемчужину, завтра Сехван бы погиб. Понимаешь? — вот и все, что он произнес, а сам снова отвернулся к окну. Светлело. На улице раздался крик петуха, оповестивший, что утро настало. Еще одно утро. Страшно подумать, что оно могло стать последним для жителей Асадаля и всего уезда. Глаза Го Чунхёна потемнели, лицо приобрело решительное выражение. — Казните меня, — сказал он неожиданно твердо, — Предайте суду или обезглавьте лично — я приму решение господина Пака, каким бы оно ни было. Только, умоляю вас, позвольте детям жить. Они лишились матери и не виновны в том, что совершил их отец. Вновь разболелась голова, и Чимин поморщился, сжал пальцами переносицу. Не хватало еще решать, достоин паньюн помилования или казни… дайте волю, так он бы ни за что не ввязывался в подобные ситуации. Глядя на господина Чунхёна, он невольно вспоминал собственного отца — как тот делал все, чтобы они с мамой жили достойно, как трудился в поте лица, когда мама покинула их, возжелав лучшей жизни. Как его не стало и насколько сильно это ударило по самому Чимину, который отныне должен был влачить жалкое существование слуги в доме янбана, который отказался даже признать его племянником. Чимин знал, каково остаться в этом мире совершенно одиноким. Он не желал подобной участи ни Сыльги, ни ее брату, ни самому паньюну. Медленно, превозмогая дрожь в теле и слабость, он поднялся на ноги. Поступь сделалась шаркающей, грузной. Юный маг кивнул Чживону и Юндже — те понятливо разошлись, открывая перед ним двери. Чживон крепко прижимал к груди платок, в который был завернут тяжелый гладкий шар. — Я обделен той властью, что позволила бы вынести тебе приговор, — со вздохом произнес он, двинувшись к дверям, пока паньюн следил за ним покрасневшими глазами, — Я вообще приехал только чтобы успокоить хозяина великой Соянг. Значит господин Чунхён сам доложит сато о деталях этого горестного происшествия. Если отважится. Если же нет, то и я смолчу. Едва отзвучало последнее слово, Го Чунхён с грохотом рухнул на пол, рассыпаясь в словах благодарности. Он снова содрогался от слез, на этот раз — слез облегчения. Чимин же забрал у Чживона увесистый сверток и пошел прочь. Хотелось рухнуть подобно паньюну — и проспать десятки, нет, сотни тысяч лет.

***

Жемчужина светилась и пульсировала, точно живая. Стоило взять ее в руки, и духовная сила растекалась по меридианам, влекомая таинственным притяжением древнего артефакта. На ощупь она оказалась гладкая, словно воды Соянг полировали ее веками, придавая поверхности идеальный рельеф. — …обязательно к пангуну попасть, что думаешь, Чимин-а? Голос Чживона отвлек от разглядывания жемчужины, юноша вздрогнул и растерянно хлопнул глазами. Они стояли посреди уже знакомого моста, дожидаясь Намджуна, который должен был вернуть детей паньюна домой и присоединиться к ним. Солнце неторопливо карабкалось к зениту. — Что ты сказал? Уставшие и разморенные жарой братья развлекали себя болтовней, к которой юноша давно перестал прислушиваться. Рассеянность Чимина легко было оправдать и недостатком сна, и тревожными событиями ночи, и колоссальной потерей сил. От заветного отдыха его отделяла лишь необходимость вернуть жемчужину. Поистине удивительная, могущественная вещь — глаз невозможно оторвать. Энергия вокруг нее колебалась до того сильно, что даже неопытные маги ощущали эти движения. — Говорю, теперь уж точно надо в ученики к пангуну, — повторил задорно Чживон. — Что ни день, то приключение у тебя, а? — поддакнул Юндже, хлопнув пошатнувшегося Чимина по плечу. — Поверь, большую часть времени я корплю над книгами. А подобных приключений боюсь как огня, — смущенно улыбнулся он. — Ну-ну, так я и поверил! Это ты настолько всего боишься, что змея голыми руками разорвал? — хохотнул один из юношей, заставив Чимина еще больше втянуть голову в плечи, — А что, правда так и оставим паньюна безнаказанным? Непредвиденный акт мужества, что он совершил накануне, юный маг до сих пор себе не объяснил. Он снова посмотрел на жемчужину, подумал — до чего сюрреалистичен сегодняшний день. — Как бы ты его наказал, казнью? — Заслужил же, — пожал Юндже плечами. — Ваши родители в добром здравии? — спросил вдруг юноша, и даже шлемы не смогли скрыть то, как удивились братья этому вопросу. Они запоздало покивали, — Хорошо. Я этому рад. И еще я рад тому, что Сыльги и Ян не останутся сиротами. Братья замолчали. Семья Чунхён выйдет сухой из воды, и Чимин прекрасно понимал, что это решение можно многократно раскритиковать. И все же он твердо уверовал в правильность своего поступка и оправдываться не желал. Как бы поступил Юнги на его месте? Хотелось вернуться скорее в Муголь, поделиться тревогами и услышать совет… хотелось скорее увидеться. Из десятка разнообразных мыслей, что наводнили усталую голову, добрая половина касалась Сонган Каса, и поделать с этим было уже нечего. — Мягкосердечный ты все-таки, — хмыкнул Чживон, — Особенно для дворца. Намджун появился через некоторое время, шагнув на мост. Чимин заметил его издалека и по мере приближения все сильнее чувствовал, как эмоции берут над ним верх. Скорее бы уже покончить со всем… Блеклые глаза старого мага быстро нашли жемчужину в руках юноши, стоило оказаться рядом — и тут же смягчились, а при виде напряженного бледного лица почти отеческая улыбка приподняла уголки его губ. — Ты справился, — произнес с облегчением мужчина и вдруг склонил голову, — Я праздную твою победу как свою. Чимин мгновенно зарделся. — Если бы не ты, господин Ким, я бы так далеко не зашел. — Не наговаривай. В тебе, юноша, есть талант находить решения даже для сложных задач. Главное постоянно этот навык подкреплять, — как и во многие предыдущие разы, слова Намджуна заставили юного мага испытать отголосок щемящего чувства в груди, так похоже на то, что он испытывал, получая похвалу от отца, — Итак, ты готов? Готов Чимин, конечно же, не был. Поэтому кивнул достаточно яростно, чтобы это скрыть. Он пересказал Намджуну события минувшей ночи, лишь вскользь упомянув решающую роль, которую исполнил в поимке змея. Он предпочел отложить беседу о своих открытиях до того момента, как они со старым магом уединятся и без спешки обсудят произошедшее. В настоящий момент самой важной задачей было вернуть жемчужину законному владельцу. — Мне снова нужно исполнить «Досужие беседы», чтобы Кван Лунг явился? — спросил юный маг, с опаской глядя на воду. Говоря по правде, третье сильное заклинание наверняка подкосило бы его окончательно. К счастью, Намджун покачал головой. — Он явится. Предай жемчужину воде. Чимин недоверчиво посмотрел на перламутровый шар, с сожалением думая о том, что с ним придется расстаться. Тяга к древней магии была пусть и не мучительна, но сильна. Он словно и сам черпал из нее духовные силы мелкими глотками, которые не могли утолить жажду, но чересчур быстро вызывали привыкание. Предать ее воде… вздохнув, юноша сосредоточился, словно собирался углубиться в медитации, и подошел к краю моста. Руки вытянулись над рекой, далеко внизу плескалась, переливаясь, Соянг. Под ослепительным белым солнцем ее воды были похожи на сталь. Серебристые отблески на поверхности стали последним, что он увидел, прежде чем смежить веки и обратить взор вовнутрь — туда, где на дне глубокого темного колодца излучало слабый свет собственное магическое ядро. Частые медитации под руководством Сонган Каса научили Чимина видеть то, что на самом деле он мог лишь ощущать. Он представил, как ядро духовных сил расслаивается на потоки, а те в свою очередь наводняют меридианы подобно рекам и устремляются вовне. Руки наполнились теплом, дрогнули под тяжестью жемчужины… а после он развел ладони, позволяя потоку магии плавно унести шар вниз. Через пару мгновений стальная вода сомкнулась над ним и поглотила. Чимин открыл глаза, сосчитал про себя до трех — ничего не изменилось. Тогда он обернулся к Намджуну, но не успел раскрыть и рта. Точно выстрел, из расступившейся реки взлетела к небесам перламутровая стрела, а вслед за ней мост окатило грохочущим потоком воды. Все повторилось: юноша рухнул, когда волна придавила его к земле, схватился за каменные перила и принялся отплевываться и хватать ртом воздух. Как и в первый раз, стремительное явление дракона застало его врасплох. Как только первая вода схлынула, Чимин вскинулся, стремясь поскорее лицезреть происходящее — а над ним уже нависала знакомая, устрашающая как прежде, навевающая благоговение и первозданный ужас скала. Юный маг судорожно вытер мокрым рукавом лицо, откинул назад волосы и неловко поднялся, чтобы тут же сложиться в поклоне. За короткое время разлуки великий хозяин Соянг остался неизменным: его янтарные глаза сверкали ярче солнца, безжалостно препарируя всевидящим взором людей. Гибкое подвижное тело плавно покачивалось, отчего возникало ощущение, что дракон кружил над мостом, рассматривая Чимина со всех сторон. Массивная челюсть духа, обрамленная длинными белыми усами, сжимала в зубах драгоценную жемчужину, что налилась светом пуще прежнего, вернувшись к законному владельцу. — Мне редко встречались хангави, которые держат слово, — раздался гул, который присутствующие скорее чувствовали, чем слышали. Чимин даже сомневался, что звук действительно существовал — словно голос дракона рождался в собственном разуме, неотделимый от мыслей, — Но ты выполнил обещание. Вновь Кван Лунг звал его отмеченным, и теперь юный маг был осведомлен, почему. Небесный Приговор, наложенный на Чимина богами, наверняка изрядно портил его репутацию в глазах тех, кто наслышан об этом наказании. — Здравствуй, хранитель реки, этот презренный человек вновь пришел к тебе, как того требовал наш уговор, — слегка дрожащим голосом ответил он, — Я молюсь о том, чтобы гнев твой был усмирен, а жители Сехвана прощены. Глаза дракона жгли как расплавленное золото. Он медленно щурился, слушая Чимина, и жемчужина в пасти переливалась на солнце. — Ты был храбр, — произнес могучий голос, и юноша вздрогнул — и от вибрации, что расходилась по телу, и от мысли, что хозяин реки действительно видел все, — Ты был милосерден. Ты чужд этим землям, но решился остановить бурю, которую я мог на них обрушить. Слова Кван Лунга застали Чимина врасплох едва ли не больше, чем его триумфальное появление. Внезапная похвала обескуражила его, заставив недоуменно воззриться на дракона, что приблизил свою огромную голову к мосту и вновь окатил человека водой. — Мой дух путешествует рекой веками, — продолжил тот, — Я узрел прошлое, я чую будущее. Я знаю то, что людям неведомо. Задай один вопрос, и в награду получишь знание. Это заставило Чимина оторопеть еще больше. Вопрос! Мысли его мгновенно разбежались, оставив в голове звенящую пустоту. О, как много он мог спросить! О, Небеса, он совершенно ни о чем не мог спросить! Он заметался: первым на ум пришел Юнги, после — Ильхун с Тэхеном, Вдовствующая Императрица и даже погибший Первый принц… узнать тайну Императорского двора? Постичь азы магии, людям неведомой? Приоткрыть будущее? Что, ради всего святого, он должен был выбрать? Взволнованный, Чимин невольно схватился за волосы, потянул, чтобы быстро себя отрезвить. Так дело не пойдет. Тысячелетний дух парит перед ним и ждет, пока в этой пустой голове созреет хотя бы одна дельная мысль… боги, да он же не способен на дельные мысли! Неожиданно знакомое щекотливое ощущение пробежалось от затылка вниз к лопаткам, и юноша застыл, повинуясь этому чувству. Если не для себя, он мог узнать нечто важное для человека, чье имя отстукивало сердце. — Благодарю тебя за великую честь, хранитель реки. Раз так, то я желаю знать, как разрушить Небесный Приговор. Монолитный пронзительный взгляд дракона пригвоздил к земле, юноша почти физически ощутил эту тяжесть. В то же время он знал, что три пары человеческих глаз теперь глядят на него неотрывно, размышляя о том, для кого Чимин задает этот вопрос. В тот момент юноше было все равно, что подумают братья или Намджун. Он понял: вряд ли еще когда-либо в этой жизни он встретит существо настолько могущественное, что сможет подарить ему ответ, какого не получить больше ни от кого. Он думал так: мы с Юнги связаны. И если Журавля можно освободить от Проклятья, то он обязательно найдет средство. — Небесным Приговором наказывают за тяжкие грехи, хангави, — пророкотал дракон, вызвав дрожь опасения, — Искупить их нелегко. — Существует способ снять проклятье? Парившее над мостом тело остановилось, перестав покачиваться и изгибаться, засветились глаза. Чимин не мог даже предположить, как отнесся Кван Лунг к его вопросу, он хотел лишь одного — получить знание, что ему обещано. Повисло молчание, и было оно столь долгим, что юноша решил: он промахнулся. И тогда голос зазвучал вновь, отчего волна озноба прокатилась по телу. Каждое слово древнего духа несло в себе магию — она пронизала воздух, проникла в тело и насытила разум. Эти слова каленым металлом выжигались в памяти и словно заклинали юношу жить с ними, пока не настанет час воспользоваться. Хранитель реки пророкотал:

Убийца расплатится кровью,

Вор платит своим добром.

Предатель должен быть предан,

Заколот острым клинком.

Расстаться по доброй воле

Ты должен со своим грехом.

Покой лишь тем предначертан,

Кто благо разделит с врагом.

Чимин пошатнулся, но удержался на ногах. Мокрые ладони сжали гранитные перила, он вытянулся навстречу дракону с мольбой в глазах: — Это загадка? Что значит расстаться со своим грехом? — Дать тебе ответ и привести к нему — разные вещи. Я чую будущее, хангави, — повторил Кван Лунг, сверкая янтарем в глазах, — Я чую, что в нужный момент ты поймешь все правильно. На этом я ухожу. Сехван избежал наказания. Тот открыл рот, чтобы извергнуть новые вопросы, которые одолели его, с надеждой вытянул вперед руки, но мощная свинцовая волна отбросила его назад: совершив круг в воздухе, повелитель реки обрушился в воду и исчез, взмахнув белокаменным хвостом. Чимин упал, больно ударившись затылком о камни, но боли не заметил. В голове только и крутилось:

Покой лишь тем предначертан,

Кто благо разделит с врагом.

***

Следующие сутки Чимин спал так крепко, что мог не услышать, как земля расходится в стороны, выпуская наружу демонов. Однако, именно такие сцены наполнили его сновидения, оставив тошнотворный привкус ужаса на языке. Он желал хотя бы раз провалиться в сон и видеть лишь черноту. Плотную, непроглядную как бархат, сквозь которую не способны пробиться кошмары. Но после каждого сильного заклинания сны вспарывали покров спокойствия точно острым клинком, обнажая кровавые реки преисподней. Яньло вдоволь поиздевался над разумом юноши, прежде чем тот очнулся наутро. Даже такой, но отдых помог восстановиться, а при участии Юндже растерянные духовные силы потихоньку возвратились к нему. Первым делом после пробуждения Чимин собрался и навестил сато: отчет вышел подробный и в то же время уклончивый. Да, зловредный дух. Уничтожен. Спасены. Господин Бёк воспрял тотчас же, объявил о празднестве, раздал указаний по подготовке к Гонке Драконьих Лодок и хотел было послать записку паньюну с приказом оповестить горожан, но помрачнел. — Господин Чунхён пришел ко мне с прошением сегодня. Он снял с себя полномочия по управлению Асадалем и заявил, что будет готовиться к отъезду, продав имущество в городе. — Вы огорчены, — заметил Чимин, а сам отвел глаза, нервно перебирая пальцами под длинными рукавами накидки. — Сложно смириться с потерей столь преданного слуги и друга, — ответил сато без обиняков, — И сложно поверить, что позор от этого происшествия гонит его так далеко от дома. Несложно догадаться, какую версию произошедшего передал паньюн: того, что Ниань укрылся в его доме, скрывать не стал. А вот то, что жемчужину не сам дух похитил, умолчал. Пускай люди верят, что именно позор, а не муки совести руководят им. Чимин сглотнул ложь и понадеялся, что его кислое выражение лица воспримут как соболезнование, а не попытку избежать правды. В те мгновения, когда собственная совесть норовила подтолкнуть его к откровенности, спало одно воспоминание. Когда-то юному и злому на весь мир Сонган Каса умирающий юноша сказал: — Ты не плохой человек, Юнги. Ты лишь человек, с которым случилось слишком много плохого. Чимин не знал, делало ли это его еще более наивным, нежели обычно, но принял на веру эту простую истину. Судьба обрушила на дом паньюна жестокую напасть, и тот выбрал единственной целью отгородить детей от последствий. Он заслуживал наказания — и в то же время был всего лишь человеком, с которым случилось много плохого. — Уверен, на место паньюна придет достойный приемник, господин Бёк. — Верно-верно. Мы как Соянг: если реке угодно извернуться, последуем за ее течением, — сато немного приободрился и одарил юного мага улыбкой, — К слову, о реке. Господин Пак, ты ведь не откажешь мне в просьбе открыть Фестиваль Драконьих Лодок? В конце концов, именно тебе Сехван обязан тем, что он состоится. Тот замер, растерянно хлопая глазами. Безусловно, в глазах сато юноша мог выглядеть народным героем, который отважно спас уезд от затопления, но вправе ли Чимин делать то, что обычно поручали паньюну? — Спустить… спустить на воду бумажный фонарик? — Да. Я бы мог сделать это вместо господина Чунхёна, но буду откровенен: я хочу, чтобы ты стал талисманом Фестиваля. Пусть люди верят, что благодаря заботе нашего Императора они будут спасены даже в миг страшной опасности. Ты живое доказательство тому, что Наместник Неба берет на службу лишь достойных. Здравомыслие не позволило Чимину отнекиваться. Он мог верить, что подобной чести не заслуживал и на самом деле не столь велики его заслуги, но доводы сато о репутации суверена Тэсо было невозможно оспорить. Тем более сейчас, когда положение Императора в уездах становилось более шатким. Наместник Неба берет на службу лишь достойных. Поэтому у Чимина нет выбора, кроме как оправдать оказанное доверие. Он бы с удовольствием оставался в тени как можно дольше, но робкая мысль подталкивала в противоположную сторону: Юнги был бы горд увидеть его в этот момент. Как будто распускается доселе хрупкий и слабый цветок. Безвременник. Сердце горело от желания поскорее услышать лукавое «танним», щеки горели от осознания, что он скучал не по прозвищу, а по человеку, что его произносил.

***

Увидев Муголь, Чимин свято уверовал, что познал красоту настоящую. Если город мог стать ее воплощением, то столица справлялась с этим блистательно. Она пылала, мерцала и переливалась в солнечных лучах, она звучала торжественно как звук гонга и пахла благовониями многочисленных храмов и кумирен. Она улыбалась лицами горожан и облачалась в шелка, гремела брусчаткой под копытами лошадей и железными сапогами Имперской элитной стражи. Пестрая и шумная Муголь кружила голову. Красота Асадаля же застала юного мага врасплох. Он шуршал как река, накатывающая на берег. Он переливался, как блики луны на поверхности обсидиановых вод. Он мягко светил и пульсировал изнутри, как алый фонарик, вспыхнувший с заходом солнца, пока тьма не успела просочиться на улицы. Мягкий, игривый, текучий. Асадаль, украшенный к Фестивалю в рекордные сроки, кучерявый от цветов и талисманов, журчащий как ручей от робкой радости избавившихся от бремени горожан — захватывал дух. Люди, что еще недавно верили, что Фестиваль Драконьих Лодок обречен, с бурной молниеносной радостью восприняли приказ готовиться к празднованию, будто тайно надеялись, что оно состоится. Первый день традиционно открывали гулянья после захода солнца, когда город одевался в бархатную накидку из сумерек, на фоне которой рыжий огонь фонариков горел еще ярче. Мелко дрожа всем телом от нахлынувших эмоций, Чимин держал в руках круглый фонарик, покрытый золотыми иероглифами. Их под руководством юноши нанес на алую поверхность сато, когда проходила церемониальная часть открытия. Господин Бёк похлопотал, чтобы для столичного мага подготовили нарядные фиолетовые одежды, расшитые золотом как огнем, и теперь, тихо умирая от тяжести накидки, тот стоял на сампане, за спиной застыли неизменные стражи. А по обе стороны, столпившись у берегов реки, гудел город. Сквозь лиловое бархатное небо просачивались первые искорки звезд, высокая полная луна маячила как подвешенная на бечевку серебряная монетка. Толпа вокруг предвкушала гулянья, фейерверки и праздник, но прямо сейчас все затаили дыхание, ведь настал заветный момент: первая драконья лодка должна спуститься на воду. Чимин знал, что народ по-прежнему опасался ярости Кван Лунга. Несмотря на то, что на главной площади еще несколько дней назад разносили весть о том, что беда миновала и Соянг вновь безопасна, не все отнеслись к этому заявлению с доверием. Лодка Чимина расположилась первой в целой гряде смельчаков, которые отважились пуститься в плавание, как только столичный маг на своем примере продемонстрирует, что это возможно. С высокого арочного моста раздался зычный звук гонга. Чимин кивнул братьям, и длинные весла в их руках тотчас пришли в движение. Первая драконья лодка скользнула на воду и медленно направилась на середину реки. Матери безуспешно пытались задвинуть за юбки детей, рвущихся проследить за действом вблизи. Люди наблюдали за ним, широко распахнув глаза, сжимая в руках шелковые талисманы и тихо перешептываясь в ожидании, когда спокойную гладь воды вспорет громадное мраморное тело древнего духа. Лодка продвигалась вперед, оставляя шлейф на поверхности, у Чимина подрагивали от волнения руки, а мгновения текли неторопливо, как река. Вот они достигли середины, и он опустился на колени, схватившись влажной ладонью за голову дракона, в форме которой был высечен нос плоскодонки. Плавным движением пылающий алый фонарик коснулся воды, и та увлекла его вперед. Вновь прозвучал гонг, и вторая, третья… сразу восемь лодок оттолкнулись от берега и последовали за ним. Мужчины с факелами в руках подплывали к развешенным на тонких веревках бумажным свечам с углем и поджигали их — крошечное пламя рассыпалось искрами и воспаряло над темной водой. Вскоре пламя летело по поверхности реки, освещая путь десяткам сампанов с драконьями мордами. С вершины моста подал знак рукой сато, и в небе тоже грянул фейерверк, а за ним грянула толпа. Оглушенный Чимин стоял, задрав голову к небу, пока в глазах отражались цветные всплески, а сердце колотилось так бешено, будто и само сейчас разлетится снопом искр. Люди принялись спускать на воду бумажные фонарики вслед за придворным магом, и начало Фестивалю было положено. Это означало, что теперь Сехван мог вздохнуть спокойно.

***

В первый день Фестиваля Чимину все же удалось свидеться с Намджуном: тот нашел его после окончания церемониала, когда юноша, неизменно сопровождаемый охраной, наблюдал за огнями празднества с моста. Пробиться к нему в этот вечер оказалось делом нелегким: за благословением, советом и заклинанием к юному магу подходили сотни растроганных горожан — поначалу страшась и робея, а после все активнее и настойчивее. Это напомнило Чимину эпизод, когда он помог Лиён в родной деревне, а жители нахлынули на него в поиске чудес. Тогда он не мог дать им ничего ценного. Но в Асадале он старался наделить их талисманы хотя бы крохой духовных сил, чтобы удача сопутствовала городу. Намджун появился, когда настала глубокая ночь, и людей на мосту прохаживалось в разы меньше. Чимин и сам оказался там недавно — ушел подальше от толпы порядком изможденный и теперь любовался видом испещренной лодками Соянг, по краям которой текли огни, люди и песни. — Ты выглядел как настоящий небожитель, когда спускался на своей лодке с фонариком, — произнес Намджун после приветствия, встав рядом, — Как чувствуешь себя, заклинатель духов? Чимин невольно рассмеялся, услышав подобное обращение. Ясно, где старик подцепил его: уже несколько дней, как прокатилась по Асадалю молва о встрече юноши с Кван Лунгом, народ судачил о нем именно так. Заклинатель духов, надо же. Знали бы они, что происходило на самом деле! И славно, что не знают. Он даже поймал себя на мысли, что ему нравится обрастать слухами и легендами, как броней. Под стать своему учителю. Он подал знак братьям, чтобы те следили за ними в отдалении — так, чтобы разговор не достиг их слуха. — Смотрю на все это и осознаю, до чего я счастлив, что посетил Сехван, — мечтательно вздохнул он, — Каким же крохотным раньше был мой мир… а теперь я бывал в столице, своими глазами видел великую Соянг. Мой мир стал шире, а вместе с тем как будто расту и я. Сразу после этих слов Чимин озарился смущенной улыбкой, глядя на свои руки. — Ах, когда-то и мой младший брат рассуждал схожим образом, — хмыкнул по-доброму Намджун, — Дома ему всегда было тесно, а неизведанные тропы точно ждали его шагов. Улыбка юноши сделалась слегка нервной — кто, как не он знал, о чем мечтал младший брат старого мага, и почему его мечты покрылись пеплом. — Жаль, что не всем людям суждено достичь желаемой свободы, — пространно ответил он, подлинно не зная, как должен среагировать, и поспешил перевести тему, — Есть вещь, о которой я хотел спросить тебя, господин. Это касается того, что произошло в доме паньюна. — Буду рад ответить, если моих знаний окажется достаточно, — с готовностью отозвался старый маг, облокачиваясь на широкие каменные перила моста и глядя на воду. Чимин немного помялся, формулируя мысль, прежде чем задать вопрос. Накануне он долго размышлял, стоит ли все-таки заводить этот разговор именно с Намджуном — или же будет лучше дождаться возвращения во дворец, тщательно обсудить все с Сонган Каса… по правде говоря, юношу терзало любопытство до зуда в ладонях, и желание докопаться до сути сводило его с ума. Он всегда был терпеливым человеком, но стоило неординарному событию произойти, и вся его знаменитая выдержка улетучилась, словно он был пылким мальчишкой, не умеющим усмирять свои порывы. — Существуют заклинания, которые помогают направить духовную силу на преобразование вещей, но эти заклинания маги плетут целенаправленно — и это небыстрый процесс. — Все так. Ты решил освежить мои знания? — иронично выгнул седую бровь Намджун. — Нет-нет, прости. Я сказал это, потому что хочу узнать: может ли человек заклинать словом? Непреднамеренно? — Нечто подобное тебе демонстрировал пангун? Тогда Чимин подробно пересказал старому магу то, что случилось в ночь поимки Ниань. Если прежде он успел лишь бегло изложить произошедшее, а после заботы унесли их прочь друг от друга, то теперь, когда наконец представилась возможность обсудить дело предметно, он поделился своими волнениями. Факт оставался фактом: голос Чимина заставил и людей, и духа замереть, повиноваться команде. Он не концентрировал для этого духовную силу, не разрабатывал заклинание, он пронес магию по меридианам и выплеснул вместе со звуком — и та подействовала на реальность. Слушая его, Намджун задумчиво перебирал пальцами бороду, а после хмыкнул себе под нос и сказал: — Сложно сразу дать четкий ответ на твой вопрос, юноша… Я тысячи раз творил заклинания при помощи музыки или каса, в которые вкладывал духовные силы, но ситуации, похожей на твою, со мной не случалось. Юный маг поник плечами и вздохнул. Жаль. — Ты использовал проводник? — Этот ученик пока не сумел подобрать его. — Мне так не кажется, — вдруг улыбнулся старый маг, — Ты ошибся, если решил, что усилить магию могут лишь предметы. Я уже понял, что пангун хранит мои «Истоки». Тебе будет полезно ознакомиться с ними, там я не раз прибегал к описанию принципов, по которым маги используют проводник. Чимин вскинулся и ощутил, как надежда робко вспыхивает в груди. Выходит, и правда стоит изучить этот вопрос с Юнги вместе. В прошлый раз он не позволил ученику углубиться в «Истоки», но если поделиться с ним произошедшим, объяснить ценность этого знания, он наверняка пойдет навстречу. — Благодарю тебя за совет, господин! Теперь мне хочется скорее вернуться во дворец, чтобы попасть в библиотеку пангуна, — учтиво улыбнулся он. Намджун некоторое время смотрел на него молча, и взгляд его вновь сделался ястребиным. Периодически Чимина в его присутствии накрывало весьма двоякое чувство: словно он должен был уносить от этого человека ноги, но в то же время сбежать без оглядки значило претерпеть огромную потерю. Этот тяжелый взгляд отпугивал юношу, но как только прояснялся — вызывал желание побеседовать подольше. Наконец старый маг заговорил, повернув голову к черному небу: — Позволю себе резкое замечание, но я должен это сказать. Ты не подходишь на роль преемника пангуна, Пак Чимин. Вовсе не потому, что слаб и недостоин. Наоборот, я вижу чистое сердце, которое будет неизменно ранить жестокость императорских приказов. У Чимина точно почву из-под ног выбило. Он вздрогнул, мгновенно подумав о шраме, испещрившим кожу на его шее. Белая мугунхва, чистое сердце. — Это и правда резкое замечание, — выдавил он, поежившись. — Скажи, ты стал учеником Проклятого Журавля по своей воле? И почему каждый раз людям так важно употребить именно это прозвище Юнги в разговоре? Юный маг поморщился, будто отведал кислой капусты. Он и сам знал, что учителю и в подметки не годится. С его-то магическим потенциалом… и все же, именно Чимин оказался на этом месте, а не кто-либо другой, и этого уже не изменить. Отчего же окружающим так нравится тыкать его носом в собственную несостоятельность? Как будто он сам не знает, насколько расходится его образ с ожиданиями. — Могу предположить, что тебя принудили, — жестко произнес Намджун, не дождавшись ответа, — В таком случае ответь, ты действительно хочешь стать придворным магом? Насколько сильно твое стремление постичь духовный мир? Здесь уж юноша не колебался. Ответ на этот вопрос он измышлял бесчисленными ночами, лежа в изнеможении без сна. — Если и существует путь, по которому я должен пройти, чтобы принести людям пользу, то путь этот лежит через духовный мир. Для меня нет участи страшнее, чем беспомощно и жалко жить, растрачивая в никуда свои способности. Намджун изучал его долго и пристально, но в этот раз Чимин не отвел взгляда. Он редко был настолько уверен в словах, что произносил, но искренность этих опровергнуть не мог никто. То, что сказал старый маг после, потрясло сильнее прежнего: — Я не обучал магов с тех пор, как мой альянс жестоко истребили, предав огню. С тех пор мое сердце было полно ненависти, а душа гнила под слоем пепла. Я жил мыслями о мести тому, кто виновен в моем горе, но оставлю это стремление, если ты согласишься покинуть дворец и примкнуть ко мне. Я обучу тебя, и мы вместе найдем применение твоим силам. Страшная догадка закралась Чимину в мысли, и он лихорадочно прокручивал ее, раздумывая о путях отступления. Ким Намджун не был дураком, который предлагал бы подобное любому юному магу, в котором увидел потенциал. Да и не в потенциале дело. Чимин тоже не дурак, он мог связать звенья одной цепи и предположить, какое именно намерение руководило этим мужчиной. Он не зря упомянул свою месть… Это испугало еще больше. Месть! То, чего он так опасался. Опытный могущественный маг, который готов сжить своего врага со свету. Одна проблема — неистово стал этот враг Чимину близок. — Внезапное, очень внезапное предложение, господин, — пробормотал он, сцепив руки перед собой и пытаясь не подавать виду, как растерялся, — Но я не покину дворец. Я верен своему учителю. — Ты ведь все понял, — кривая усмешка исказила морщинистое лицо старика, — Человек, которого ты зовешь учителем — змея под маской дракона. — Это не так, — у Чимина дрогнул голос, — Знать не знаю, отчего ты столь жестоко отзываешься о пангуне, — внутри он метался, судорожно размышляя, стоит ему обратиться к братьям, чтобы прервать этот разговор, или он может сам разрешить все мирно. Надежда на это таяла снегом по весне, а тревога все усиливалась. Похолодели руки. — Лжец из тебя никчемный, Пак Чимин, — хлесткие слова продолжали срываться с губ Намджуна, а лицо оставалось каменным, — Это не плохо, это значит, что ты честен с окружающими. Сказать по правде, глядя на тебя, я чувствую себя зверем, стоящим напротив человека. — Не додумывай то, чего я не говорил, — нашел в себе силы возразить юноша. — Твоя реакция сказала мне больше, чем слова. У нас с твоим учителем общее прошлое, и притворяться несведущим нет смысла. Но ты отличаешься от него. Оставь предателя, уходи со мной, и я клянусь: наши с ним дороги больше никогда не пересекутся. Слова сыпались на Чимина как камни, пока голову наводняли вопросы: что его выдало? Какие ниточки соединил Намджун, раз догадался? А догадался ли он вообще или сделал ставку на то, что поведение юноши раскроет правду? Откуда взялось это отчаянное намерение разлучить его с Юнги ценой собственной мести? Если многие годы этот человек жил мыслями о том, чтобы уничтожить его учителя, почему решение Чимина могло заставить его отступиться? Но дрожь, пробежавшая по телу, была вызвана не столько этими словами, сколько воспоминаниями. О нраве главы «Тихого омута» он прежде слышал лишь из рассказов Юнги, но впервые смог четко представить, как тот яро и долго спорил со свободолюбивым младшим братом, который так алкал постичь мир, но не мог и шага ступить из альянса. Ким Намджун показал, что умел говорить так, словно хлестал плетью, пока лицо его оставалось холодным как нефрит. К горлу подступила горечь, Чимин нахмурился, но предпринял еще одну попытку отбиться. — Бесчестно ставить меня перед выбором путем угроз. Я юн и неопытен, но моей силы воли хватит, чтобы ответить отказом, — в его мелодичном голосе впервые за долгое время звенела сталь, — Стать пангуном может и не моя судьба. Но остаться с ним — мое собственное желание. Мощь Юнги расцвела из огня катастрофы. Кто такой Чимин, чтобы судить его? Кто он такой, чтобы его оправдывать? Почему должен вмешиваться в их распри, будучи человеком посторонним? Будь его воля, он бы с удовольствием избежал и разговора, и необходимости участвовать в этой старой войне. Он не жалел, что узнал о прошлом Юнги. Он Юнги с этим прошлым принял. — Твое желание — служить убийце? — продолжил, понизив голос, старый маг. Он приблизился, склонив голову так, чтобы их невозможно было услышать даже с близкого расстояния, и Чимин продолжил смело смотреть ему в лицо, — Я уверен, ты и половины не смыслишь о том, какие приказы отдает Проклятому Журавлю Император. — Я приказы Наместника Неба под сомнение не ставлю, — процедил он сквозь зубы, смелея, — Да и какое тебе, в конце концов, дело? — Ты знаешь, мы связаны. — Вздор! — он всплеснул руками, не выдержав, но быстро успокоился, чтобы не волновать наблюдавших за ними стражей. — Ты не снимешь с него Небесный Приговор. Столько яда подкатило к горлу в тот миг, что хотелось плюнуть. Чимин тяжело сглотнул, сжал кулаки и с выдохом отпустил. Он много лет учил себя терпению, и если его испытывали, всегда мог выстоять. Все его нутро сопротивлялось тому, что говорил Намджун, в то время как зловредные голоса на задворках сознания поддакивали ему. Убийца. Он убийца. Ты не снимешь с него Небесный Приговор. С чего вообще Чимин решил, что должен его снимать? Что в праве даже пытаться? Старый Журавль так устал быть один. Должно быть, выражение боли мелькнуло в его блестящих глазах, раз Намджун отшатнулся. Мне подумалось, что стоит сказать: ты больше не один, Юнги. Собственные слова, произнесенные вечность назад, показались ему сновидением, сохранившимся в памяти по случайности. А вот уверенность, которую они придали, вспять не обернуть. — Ошибаются даже боги, не говоря уж о людях, — тихо и твердо произнес он, не поведшись на провокацию, — Я тебе благодарен за помощь, господин, а потому не хочу разводить ссор. Давай расстанемся полюбовно, и больше никогда не свидимся. Я этот разговор забуду, а ты позабудь, что из меня плохой лжец. Суровое лицо главы «Тихого омута» на мгновение допустило эмоцию, которую сложно распознать, если не встречал раньше. Смесь утраты и отчаяния исказила его черты, но стремительно исчезла, оставив прежнюю ожесточенную решимость. — Ты должен знать, что семью определяет не кровь, а близость душ. Моя душа всегда найдет твою и возжелает уберечь от невзгод. Но мои методы могут тебе не понравиться. Прежде, чем Чимин ответил, Ким Намджун поклонился ему. — Прощай, юноша. И быстро — быстрее, чем тот успел среагировать, ринулся прочь. Чимин остался стоять растерянный посреди моста, пока за его спиной разгоралась блеклая сизая заря. Он не был Намджуну семьей и не давал тому поводов считать иначе. Тогда отчего это прощание заставило его содрогнуться?

***

События в Сехване развернулись стремительно, как пламя, набросившееся на сноп соломы. Столь же быстро этот пожар утих, и неожиданно настало время возвращаться в столицу. Чимин одновременно сгорал от нетерпения и боялся спешить. Слишком много вопросов, которые нужно задать, волнений, которые он должен осмыслить и преодолеть. Однако в спину как штормовой ветер подгоняли не только дела. Собирая вещи, прощаясь с Асадалем, даже усаживаясь в повозку, юноша подрагивал от нетерпения и тут же стыдливо себя одергивал. Город остался позади, а Чимин откинулся на подушки и пораженно прикрыл глаза. Он был ничем не лучше котят в пагоде, что каждый раз взволнованно ждали встречи с придворным пангуном. Перед отъездом Чимин отправил посланца с письмом, где отчитался о выполнении задания и скором возвращении в Муголь. Теперь оставалось лишь дождаться встречи. Юнги… им пропитывались мысли, он занимал так много незримого пространства, что впору хвататься за голову. Им многое нужно обсудить: опасности, встреченные Чимином на пути; обретенную магию; людей — которые пугали и помогали; домыслы. Догадки. Страхи. На самом деле даже это отходило на второй план по сравнению с неистовым желанием попросту увидеть. Восемь дней поездки растянулись в нетерпеливом ожидании, а большой Пряный Путь под копытами лошадей раскинулся бесконечным полотном, глядеть на которое становилось невыносимее с каждым днем. Все, чем Чимин мог себя занять — медитации. Он заметил приятную перемену: теперь магия чаще ластилась к нему прирученной кошкой — изредка брыкалась и показывала когти, но большую часть времени «настроение» ее благоволило, и она податливо текла по меридианам, готовая выплеснуться в мир. Единственное, что омрачало попытки развить навыки — концентрация, которую юный маг часто терял. Чживон и Юндже дорогу сносили терпеливо: несмотря на непоседливость в жизни, к поручениям они относились со строгостью, какую наблюдать не ожидаешь. Немые статуи на людях, вечерами, когда происходили остановки в придорожных шинках, братья помогали Чимину разогнать скуку, а тот в отместку делился некоторыми знаниями о магии. Юноши скрасили его путешествие, и Чимин был этому беспредельно благодарен. Солнце стояло в зените, когда экипаж достиг вершины одного из семи холмов и узрел знакомый блеск перламутровых стен. У юноши зашлось сердце — воспоминания о величии Муголь покрылись пылью за период разлуки, были вытеснены впечатлениями о сверкающей реке и городе, что на ней стоял. Теперь же восторг нахлынул точно в первый раз — и Чимин окончательно признался себе, что отныне будет страшно скучать по столице, даже если придется покинуть ее ненадолго. Преодолели мост, приблизились к массивным вратам дворцового комплекса… с каждым стуком копыт и каждым камнем, попавшим под колесо, Чимин ощущал, как нарастает щекотка в солнечном сплетении, словно предстояло обратить на себя внимание множества людей разом. Но тревога эта отличалась тем, что была радостной: юноша не боялся, он предвкушал. Под зычный крик караульных и короткий звук рога они въехали в знакомый двор — вот и владения пангуна. Стража, слуги, несколько идущих по своим делам господ. — Ынби, — улыбнулся Чимин, выбираясь из повозки и с удовольствием разгибая колени, — Все вокруг напоминает нашу первую встречу. Круглолицая служанка совершила поклон и подняла лицо, озаренное сияющей улыбкой. — Ах, молодой господин, все как в первую встречу, но ты уже совсем другой человек, — ласково произнесла она и поклонилась снова, — Добро пожаловать домой. Домой… нет, дворец не стал ему домом. Но возвратиться сюда стало счастьем. Как узналось чуть позже, лично Сонган Каса ученика встретить не смог — удержали обстоятельства. Об этом сообщила вездесущая Ынби, раздав указаний, чтоб перенесли вещи юноши в ханок, распрягли и увели лошадей, отослали во владение Третьего Принца стражу и прочие-прочие-прочие бесконечные заботы. — Сначала господин пангун порывался у ворот тебя ждать, но вовремя образумился, — поведала она промеж дела заговорщицким тоном, — Не по статусу все-таки. Так что велел привести тебя, как только отдохнешь с дороги. — Он занят? Чимин не подал вида, что слегка расстроился — да и не пристало ему, пангун в первую очередь должен выполнять свои обязанности, а не нянчиться с учеником. Но как же хотелось увидеть его поскорее! Та вздохнула. — С обеда засел с министрами, так и не выходили пока. Слышала, по поводу создания «Павильона Мудрецов» собрались. Про себя Чимин уважительно присвистнул. О «Павильоне Мудрецов» ему ранее рассказывал Журавль: уже не первый год Император помышлял о создании органа просвещения, где министры, включая пангуна, разработают принципы сильной политики, в которой государственная власть балансирует с магией. Еще не забывшая до конца ужасов магической войны Тэсо не готова к резким переменам, отдаленные уезды по-прежнему боялись магии, но амбиции правителя поощряли это ремесло, и начало обсуждений было добрым знаком. — В таком случае я бы его не тревожил сегодня. — Не откладывай, что ты! Хозяин извелся весь, пока тебя не было. Чимин сжал губы, чтобы не заулыбаться, отвернулся в попытке скрыть довольное выражение лица. Несомненно, сплетница Ынби преувеличивала, но знать, что и Сонган Каса в разлуке нелегко пришлось… знать было приятно. Хотелось расспросить, мол извелся — а как именно? Но юноша унял свое любопытство, боясь показаться легкомысленным. Так, прибыв во дворец, он первым делом посетил купальни и отдохнул, успокаивая мысли перед встречей с учителем. Ему подали приветственный обед, которым юный маг насладился в раздумьях. После, пусть ему и не терпелось скорее навестить пангуна, он внимательно перечитал свои записи, которые вел о событиях в Сехване. Опасаясь того, что важные сведения ускользнут из памяти, он тщательно и структурно все излагал на бумаге, выделив место и для тех вопросов, которые должен был обговорить с Сонган Каса. Вскоре явилась Ынби: — Пангун тебя ждет, Чимин-а, — поторопила она и подошла, чтобы помочь завязать поясную ленту на свежем темно-синем ханбоке. — Собрание завершилось? — Как же… — вздохнула женщина, — Кажется, господин вызывает тебя как причину его завершить. Юноша тихо прыснул, прикрывшись рукавом. Он вполне мог представить Юнги, подающего знак слугам, чтобы те помогли избавиться от докучливых дел. Неужели притвориться спящим не вышло? Спящий Журавль терял навыки с возрастом? Терял или нет, а увидеться хотелось как можно скорее. Чимин прихватил с собой свитки, в которых архивировал события, сунул за пазуху тансо для спокойствия, и напоследок сжал пальцами запястье, на котором висел магический браслет. Холод металла помог ненадолго унять торопливое сердцебиение. По коридору он практически бежал — вернее, порывался бежать, но каждый раз вспоминал, что вести себя нужно подобающе. И все же перед дверьми в кабинет для приема гостей он оказался непозволительно быстро. Еще недавно его провели сквозь эти двери, чтобы представить Проклятому Журавлю как нового ученика. Сколько лун минуло… сколько раз он входил сюда, одолеваемый страхами, сомнениями, любопытством и предвкушением. Двери отворились, стража объявила о его присутствии, Чимина озарил солнечный свет, что бил сквозь открытое окно с противоположной стены. Сонган Каса восседал на кушетке спиной к солнцу, и оно создавало светлый ореол вокруг его закутанной в черную с золотом накидку. Из-за яркого света его отросшие волосы торчали во все стороны как паутина. Однажды Чимин обязательно еще раз пангуна причешет. За столом перед ним, обложившись свитками и пергаментом, сидели трое мужчин — по сине-фиолетовым атласным ханбокам и чонджагвану, венчавшему голову, легко угадывались министры. Чимин медленно поклонился. Медленно — потому что не ожидал, что вид смурного, родного Юнги выбьет почву у него из-под ног. — Этот ученик пришел, чтобы поприветствовать пангуна и благородных господ. Для меня честь встретиться с вами после долгого отсутствия. Он поднял глаза — министры, поприветствовав в ответ, глазели с любопытством, но схлестнулся взглядами Чимин конечно же с Журавлем. С его черным, способным реку заморозить взглядом. Нет, не заморозить. Взором он умел опалять. Суровое выражение лица при этом не дрогнуло — оглядел ученика с ног до головы, сдвинул брови и проронил: — Что ж, на сегодня достаточно. Продолжим завтра. Министр в накидке цвета цинь оскорбленно встрепенулся: — Протестую, — суровостью он не уступал пангуну, а бородка его была густо припорошена сединой, — Мы не успели рассмотреть вопрос… — Дворец не рухнет, если мы рассмотрим его завтра, — парировал Сонган Каса, прекрасно зная, какой эффект оказывают реплики, произнесенные этим заносчивым тоном, — Доброго вечера благородным господам. Еще один министр попытался вступить в диалог: — Что же насчет… — Доброго всем вечера, — ни тени улыбки не скользнуло по лицу, когда Проклятый Журавль повторился, понизив голос. Пожалуй, будь министры хуже обучены манерам, они бы закатили глаза. И правда: внешне пангун порой похож на спесивого мальчишку, но смел раздавать им указания только потому, что приближен к Императору. Неудивительно, что слухи о его характере ходят нелестные. Несмотря на недовольство, мужчины нехотя поднялись с мест и, условившись о встрече на следующее утро, были таковы. Стоило им покинуть кабинет, шурша юбками служанки принялись прибираться, но их остановил быстрый колючий взгляд и голос: — Не нужно. Вы свободны. Чимин ждал. Он продолжал стоять неподалеку от входа, сложив руки за спиной. Пергамент в его ладонях грозился размокнуть, а сам юноша почти не дышал. Показалось, что если Юнги обратится к нему таким же тоном, он бросится прочь вслед за слугами. Но он знал: Юнги не станет. Стоило кабинету опустеть, а дверям тихо сомкнуться за спиной, колючий взгляд накрыл теперь уже Чимина. Тот переступил с ноги на ногу и стиснул зубы. Первая осторожная фраза готова была сорваться с губ, как вдруг лицо пангуна переменилось. При повороте головы вечернее солнце окрасило медным его мраморную, расколотую шрамом щеку, а черные глаза сделались цвета древесной коры. Широкая улыбка обнажила маленькие клыки. Проклятый Журавль опередил ученика, и тишину нарушило растерянное: — Я тебя так ждал, что теперь не знаю, куда деваться. Дотронуться можно? Сказать, что Чимин потерял дар речи — не сказать ничего. Разительная перемена в Сонган Каса покачнула его, а тот не терял времени даром — подскочил, стремительно приблизился, замер напротив. Тягучее мгновение молчания, ожидания и сомнений — а потом Чимин не выдержал и засмеялся, протягивая руку. Ладонь Юнги обхватила запястье, прошлась до пальцев и сжала, тот засмеялся тоже. С видимым облегчением. Потребуй кто объяснить, отчего юный маг вдруг почувствовал себя крайне счастливым, пришлось бы уклониться от ответа. Расстояние подчеркнуло: Чимин наслаждался присутствием Юнги, ровно как наслаждался ароматом пионов по весне. Ему нравилось быть с пангуном, как и вдыхать аромат любимых цветов. Почему? Кто-то может объяснить, отчего ему нравится определенный запах? Юнги так сильно привлекал Чимина, что тот бросил попытки определить причину. — Наконец-то здравствуй, — все еще подрагивая от напряжения, сказал он со смешком, — Мне тебе многое нужно рассказать. — Я читал твое письмо, заклинатель духов, — фыркнул тот, руки не отпустив. — Нет-нет, это не все. Есть вещи, писать о которых я побоялся. Встречи ждал, — поспешил объяснить юноша. — И я ждал, — ни следа угрюмости во взгляде. Только искры, — Точно! У меня для тебя кое-что есть. Чуть не забыл… Юнги заметался, оглядел кабинет и с досадой шепотом выругался. Он дернулся в сторону, чтобы подойти к столу, но был остановлен собственной рукой — та все еще сжимала пальцы Чимина. Отпускал нехотя — даже не пытался скрыть, а его прикосновение юноша ощущал еще долгое время. — Надо же, видимо, оставил в Гнезде, — пробормотал Сонган Каса, в руке его виртуозно возник знакомый веер, и Чимин мог поклясться, что знает, что последует за этим. — Оставил что? Спросил он больше для проформы — вопрос и так бы остался без ответа, да и следующее перемещение не стало для ученика новостью. К трюкам пангуна он понемногу привык. Юнги усмехнулся, с хлопком раскрыл веер и подкинул к потолку. Кружась, тот устремился вниз, и Чимин быстро понял, что хозяин ловить предмет не торопится. Тогда он сам нагнулся, поймал веер в полете — на мгновение в глазах потемнело — а когда распрямился, залитые солнцем стены кабинета сменились на полумрак Гнезда. Смешок сам сорвался с губ — вот теперь он и правда почувствовал, что вернулся. Хаос, который окружал Юнги, его внезапная демонстрация магии, суетливость и непоседливость, которую никогда не застать министрам — все это заставило почувствовать. Неугомонный пангун, не удосужившись ответить на вопрос, уже копался в завалах вещей на многочисленных поверхностях Гнезда. Даже Чимин редко заставал его настолько энергичным, что могло судить лишь о сильном душевном подъеме. Юноша же сложил свои свитки на стол, медленно осмотрелся и кивком головы поприветствовал статую демона у входа. Вдохнул глубоко запах селадона, пыли и магии. Заметив его задумчивость, шустро осматривавший свое бесценное барахло Юнги подал голос: — Как тебе Соянг? А Асадаль красивый? Бывал там пару раз, макколи делают что надо. — Такую красоту вообразить сложно, — мягко и искренне отозвался Чимин, повернувшись. Лохматая голова Журавля высунулась из-за книжного шкафа, он вновь удостоил ученика пристальным оценивающим взглядом, усмехнулся: — Ну что ты, танним, вовсе и не сложно. Голова исчезла, и юный маг был этому благодарен — никто не станет свидетелем его заалевших щек. Он, кажется, отвык от того, насколько Юнги бывал… прямолинеен. Юноша собирался ответить, но его вновь опередили — с довольным кряхтением, отдаленно напоминавшим «уф, наконец-то», Журавль вновь вышел на свет и, гордо расправив плечи, протянул ему нечто. Чимин непонимающе оглядел шелковую обертку насыщенно-желтого цвета. Таким становится солнце, прежде чем начать багроветь. Это был перевязанный талисманом мягкий сверток размером с большую шкатулку. — Забыл, где ее оставил, представляешь, — вздохнул сокрушенно Юнги и бережно вложил сверток юноше в руки, — Тебя еще не раз похвалят при дворе, но раз уж ты вернулся с победой, то держи подарок. Бывает же, подумал Чимин, медленно развязывая ленту и откладывая в сторону. Бывают ведь такие люди, которые излучают покой также естественно, как солнце — свет. Подслушай кто его мысли — пришли бы в недоумение. Проклятый Журавль? Покой? Добропорядочность ему еще припиши, дурной… Под шелковым платком оказалась другая ткань. Юноша развернул ее, развел руки — перед глазами заструилось черное полотно с изысканной золотой вышивкой. От окаймленного тесьмой низа поднимались, раскрыв крылья в полете, журавли. Он знал, что вышивка выбрана не случайно. Чтобы носить такую накидку, нужно иметь на это право. Накидку, как у самого Сонган Каса. Пожалуй, даже дворцового жалованья Чимина бы не хватило на столь дорогую вещь. — Юнги, спасибо, — рассеянно произнес он, — Но ты ведь даже не знаешь, что произошло в Сехване. Может, я и не заслу… — Прекрати, танним, — Юнги остановил его взмахом руки, прекрасно понимая, какие слова последуют дальше, — Я подготовил подарок еще до того, как отправил тебя в Сехван. Так давно, что забыл, где припрятал. Чимин совсем оторопел. — За что? — Просто так. Обязательно нужна причина? Покой. Томительная радость. Стало жарко, словно вскипела кровь, казалось, еще немного, и она взорвется снопом искр подобно фейерверку. Неизвестное доселе чувство забурлило внутри. Что это, благодарность? Облегчение, упоение, раскат грома, стихийное бедствие? Что, что, что? Чимин почувствовал себя внезапно окрыленным. Вот так: оказывается, за спиной у него были крылья. Пока не встретились, ходил пешком. — Я даже слов не могу подобрать, чтобы отблагодарить тебя, — улыбнулся он, — Спасибо, что веришь, я буду стараться еще больше, чтобы оправдать твои ожидания. — Давно хотел сказать, что ты уже стараешься достаточно, мой цветок. Нет ожиданий, которых бы ты не оправдал. Порыв, возникший внутри в момент, когда Юнги произнес эти слова, было невозможно остановить. Вместо того, чтобы еще тысячу раз прошептать «спасибо» — слов впервые показалось недостаточно — Чимин рванулся вперед и сомкнул руки у пангуна за спиной, спрятал лицо на плече как ребенок. Нельзя попросту обозвать объятием это отчаянное желание выразить жестом то, что не облечь в слова. Нет, то, что люди называют объятием — прижаться телом к телу — не совсем описывало происходящее. Было больше. Несокрушимо крепкое кольцо рук, предназначенное определенному человеку. Такое, что ощущаешь себя в разы легче собственного веса. Оно склеивало раздробленные кости, залечивало кровоподтеки на сердце, билось незнакомым «я здесь, я рядом, я не отпущу». Объять самой своей сутью, своей лучезарной благодарностью. Когда Чимин обнял Юнги, он подразумевал именно это. Когда Юнги после короткой оторопи сжал его в ответ, казалось, он подразумевал то же самое. Вспомнился день, когда ушел на упокой отец, и дядюшка-янбан взял осиротевшего мальчика слугой в свой дом. Он предупредил: — Я позабочусь о тебе в память о сестре, Чимин-а. Племянника на произвол судьбы не брошу. Но ты должен понять: в доме забот хватает, нянчиться с тобой некому. Уж не принимай это близко к сердцу, — увидев, как тот поник, дядюшка смягчился и добавил, — Настанет день, когда найдется человек, что будет нуждаться в тебе. Появятся люди, с которыми ты будешь на своем месте. Но вряд ли это произойдет в моем доме. Чимин вспомнил эти слова, вдыхая слабый запах сандала и табака, исходивший от волос Юнги. Им предстояло многое обсудить и выяснить, вскоре придется совладать с собой и вернуться к делам… но сейчас юноше впервые показалось, будто теперь он на своем месте. Вернулся туда, где его ждали.