affair

As we slow danced, I became your statue, frozen Times I wonder, are we just a puff of smoke? Cage The Elephant — Ready to Let Go

*** Мишель по-кошачьи потягивается, позволяя шелковому постельному белью волнами погладить кожу и, наконец, открывает глаза. В спальне все еще темно, только узкая полоска света пробивается из-под тяжелой дубовой двери. Девушка еще немного нежится, прогибаясь в спине и позволяя мышцам размяться после сна, и встает с кровати. Босые ступни щекочет ворс ковра, по коже пробегают мурашки — ветер, пробравшийся в комнату через полуоткрытое окно, своим шершавым языком облизывает плечи и живот, еще разгоряченные после пробуждения. Мишель еще раз потягивается и накидывает на плечи белую рубашку, которая валялась вместе с ярким галстуком на полу. Застегнув ее на пару пуговиц, девушка наклоняется и подбирает узкую полоску цветастой ткани, немного вертит ее в руках. Что-то не припомнит она подобной вещицы в гардеробе Густава. Тогда почему ей кажется этот галстук знакомым? — Милый?.. — тихонько зовет мужчину Мишель, но из ванной доносится лишь монотонное жужжание. Девушка отбрасывает галстук на кровать и решает наведаться к мужчине. Аккуратно, боясь побеспокоить, она приоткрывает дверь комнаты. Обнаженный по пояс Густав стоит у зеркала, триммером подравнивая щетину. — Снова ты встал ни свет ни заря, — улыбается Мишель, обнимая его со спины. — Тебе бы не помешало больше отдыхать. — К сожалению, работа не может ждать, — отвечает мужчина, накрывая ее руку своей. — Я говорил, что ты потрясающе выглядишь в моей одежде? — он жадным взглядом проходится по ее отражению в зеркале. Изгибы тела маняще просвечивают сквозь белую ткань, очерченная грудь практически не скрывается за полурасстегнутым воротом. — Кажется, говорил, — Мишель игриво ведет плечами, позволяя Густаву насладиться еще немного. Она подходит к раковине с другой стороны, наконец видя лицо мужчины уже по-настоящему, а не в отражении. — Можно за тобой немного поухаживать? — Мишель кивает на триммер. — Всегда хотела попробовать. — Прошу, — усмехается Густав, передавая его девушке. — Только не оставь меня гладковыбритым. Мне это не идет. — Подлецу все к лицу, слышал о таком? — смеется она, привставая на цыпочки. Аккуратно, задерживая дыхание, она проводит машинкой по скуле. — Не дрожи ты так, им нельзя убить, — говорит Густав, наблюдая за тем, как бледнеют ее пальцы от усердия. — Смотри, у меня получается! — с детским задором восклицает Мишель. Вдруг серебристый триммер в ее руках превращается в опасную бритву, на манер тех, что можно увидеть в фильмах о безумных цирюльниках. Неверное движение — и на щеке мужчины появляется порез, алыми бусинками крови переливающийся в свете ламп. — Боже, я не хотела! — Мишель отбрасывает бритву, и она с шумом падает на плитку. — Прости, прости… Она рывком хватает белое полотенце и прикладывает его к щеке. Вмиг ткань пропитывается кровью. Девушка думает, что ее слишком много для такого небольшого пореза, но мысль, оттесняемая страхом и виной, сразу же затухает где-то на периферии сознания. — Прости, прости, — повторяет Мишель, как в бреду. — Брось, это всего лишь царапина, — Густав кидает на пол, вслед за бритвой, уже алое полотенце. — Ничего страшного не произошло. — Прости, — снова повторяет Мишель, кончиками пальцев дотрагиваясь до припухших краев пореза. — Я не хотела… — Все в порядке. Шрамы добавят мне брутальности… Но, по правде говоря, помощница из тебя так себе. Лучше позови кого-нибудь другого. Элен, например, всегда хорошо справлялась. А Маргарет потрясающе завязывает галстуки… — Извини? — Мишель отстраняется от мужчины. — Кого позвать?.. — Эллен. Или Маргарет, — равнодушно пожимает плечами Густав. — Или Эмму, Сару, Ким, Мию… Может, Викторию, если она не занята… *** Мишель судорожно делает глубокий вздох и открывает глаза. Сон липкими щупальцами обвивает сознание, и девушка трет глаза, пытаясь затушить в голове неприятные сцены. Она прекрасно понимает, что это лишь игра ее воспаленного воображения, случайно сгенерированная ситуация, которая к реальной жизни не имеет ровно никакого отношения. И тем не менее, впечатление ото сна осталось каким-то неприятно вязким, словно деготь. Девушка пытается согнать с себя остатки этого морока, но мысли упрямо возвращаются к Густаву. Интересно, с кем он сейчас? Думает ли о ней, ждет ли новой встречи? Изменилось ли что-то между ними? После душа Мишель становится легче. Тревожные мысли вместе с водой уходят в канализацию, и девушка возвращается в спальню обновленной и бодрой. Она вытирается насухо жестким полотенцем, оборачивает его вокруг себя и, вспомнив о своих обязанностях, смотрит на маленькие часы на тумбочке. До тренировки остается еще прорва времени, и Мишель с облегчением вздыхает — наконец она может посвятить себе хоть часок другой. Она блаженно втирает в кожу питательные масла, наносит на лицо маску из голубой глины, включает музыку и, чуть пританцовывая, позволяет всем тревогам раствориться в нотах. Благоденствие нарушает стук в дверь: — Мишель, можно войти? — она узнает чуть хриплый голос Джастина и невольно закатывает глаза — ни минуты покоя. — Подожди, я оденусь, — говорит Мишель громко и, шлепая босыми ступнями, отправляется в ванную. Быстро смывает маску и, еще раз пройдясь полотенцем по коже, натягивает одежду. — Заходи, — кричит девушка, когда с приготовлениями закончено. Ей не хочется сейчас разговаривать с Джастином, но другого выхода нет — нужно расставить все точки над «i». Дверь с легким скрипом открывается, и парень входит в спальню, виновато пряча голову в плечи. — Я хочу с тобой поговорить, — он делает глубокий вздох и продолжает: — и извиниться. — Ну, я вся во внимании, — с плохо скрываемой злостью говорит Мишель и выходит из ванной. — Садись, раз пришел, — она указывает на кровать, засланную покрывалом. Джастин кивает и садится на самый край. Хореограф занимает место напротив, у самого изголовья, и откидывается спиной на мягкие подушки. — Давай, рассказывай, — холодно бросает девушка. — Почему? Как? Долго ли собирался отмалчиваться? — Мишель, я… — видно, что Джастину некомфортно. Он сидит как на иголках: каждый мускул напряжен, губы поджаты, руки скрещены на груди, словно в попытке хоть как-то защититься. — В общем, это случилось в день, когда я узнал, что деньги на лечение мамы были спущены на шарлатанов… — он делает глубокий вздох, набираясь смелости продолжить. — Я тогда как с ума сошел, совсем себя не контролировал. Подумал, во сколько лечение теперь встанет, сколько времени было безвозвратно упущено… Решил, что теперь оставшихся денег точно не хватит — за то время, пока она дышала благовониями и пила заговоренную воду, ей становилось только хуже. Надо было что-то делать, понимаешь? — Мне жаль, — голос Мишель становится чуть мягче. — Но я не вижу связи с погромом в моей комнате. — Тогда я вспомнил о нашем контракте. Свою часть я уже забрал, но на счете остались ваши, — Мишель кивает, понимая, к чему он клонит. После американского этапа Джастин сразу же получил свою часть — нужно было срочно помогать матери. Джозеф, Кристиан, Карлос и Мишель оставшиеся деньги положили на общий счет в банке, все равно никто не планировал пускать их в оборот раньше, чем закончится конкурс в Европе. На счете стояло ограничение — никто из совладельцев не мог снять больше, чем было прописано в договоре. — И ты собрался нас обворовать? — вскидывает бровь девушка. — Решил, что можешь распорядиться нашими деньгами более справедливым способом? — Нет же, — вспыхивает Джастин. — Я не собирался прикасаться к вашим деньгам. В договоре был прописан и Брендон, понимаешь? Но он не дошел до финала, а это было одним из пунктов. Какова судьба его части? — Мы не обсуждали… Думаешь, если бы твоей матери нужна была помощь, мы бы отказали? Не отдали бы ее тебе? — Я не знаю, о чем я думал. Говорю же, я себя не контролировал, — Джастин закрывает пылающее лицо ладонями. — Я уговорил парней отдать свои копии договора мне на хранение. Карлос чуть паспорт недавно не потерял, так что они согласились, что так будет лучше, — голос парня нервно дрожит. — И тогда я забрался в твою комнату, искал… Мишель, не дослушав, бросается к своему пустому чемодану. Там, в одном из карманов, должна лежать красная папка, в которой она хранит документы. Паспорт, страховка — все, вроде бы, на месте. Или нет? — Контракт… — произносит девушка одними губами. — Ты украл мой контракт! — Мишель, дослушай! Я виноват, признаю! Но послушай меня! — он подрывает с кровати и хватает Мишель за плечи, чуть встряхивая. — Я не хотел! Не хотел! Мишель съеживается, ожидая удара, — слишком уж бешенный у Джастин взгляд. — Извини, я не хотел, — увидев на ее лице страх, парень тотчас же ее отпускает. — Вспылил… Я знаю адвоката, который занимается такими грязными делами. Он пообещал, что перекроит документы, и часть Брендона отойдет ко мне. В банке я должен был показать договор и, ссылаясь на ваше согласие, снять деньги. Помнишь день, когда я пошел встречать Ванессу в аэропорту? А потом пропал еще на сутки? Мишель еле заметно кивает, все еще боясь делать слишком резкие движения. — Не было никакой Ванессы, она сейчас в Лос-Анджелесе и даже не думала прилетать в Париж. Я практически сутки был в дороге, в самой Америке пробыл пару часов, — на его лице не заметно сожаление, лишь раздражение и досада, что пришлось выложить все карты на стол. — Но у меня ничего не вышло. Конечно, не вышло! — Джастин в бессилии заломил руки. — Наивно было полагать, что банк купится на такую уловку, — парень чуть прикусывает губу. — Вот, теперь ты знаешь все. Он съеживается под тяжелым взглядом Мишель. Девушка молчит несколько минут, задумчиво скользя пальцем по шершавой поверхности папки с документами. Джастин не смеет сказать ни слова, лишь наблюдает за каждым ее движением, в любую секунду готовый отразить вспышку гнева. — Тебе все еще нужны деньги? Для матери? — голос Мишель спокоен, и это пугает капитана еще больше. Он ожидал чего угодно — ругани, истерик, слез, подобных их утреннему разговору, — но Мишель остается холодна, словно снег. — Нет, пока нет. Отец взял кредит, продал машину, — отвечает Джастин, не веря такой реакции. Это все, что хореограф может ему сказать? — Хорошо, — задумчиво кивает Мишель, смотря куда-то позади него. — Я говорила, что помогу, если будет необходимость. От своих слов я не отказываюсь. — Спасибо, — Джастин дотрагивается до своей груди, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. — Извини меня, Мишель. Ты же понимаешь, что я не хотел навредить тебе? Не хотел, чтобы это все обернулось в таком свете? Понимаешь? Девушка не отвечает, и Джастин лишь обреченно вздыхает. Нет, он определенно совершил большую ошибку. — Ступай, — говорит Мишель неожиданно мягко. — Скоро будет тренировка. Тебе нужно переодеться. — Ты ничего не скажешь мне? — Джастин подходит к двери и дотрагивается до холодной металлической ручки. — Оставишь все, как есть? — Не о чем здесь говорить, — сухо отвечает девушка. — Абсолютно не о чем. Ступай. *** Тренировка не успевает начаться, а Мишель уже выжата, как лимон. Каждый сильный удар музыки отзывается в голове еще более сильным ударом боли, и кажется, что она не владелица собственным рукам и ногам, — движения выходят пусть и выверенными, но какими-то сухими и зажатыми. Мыслями она снова и снова возвращается к их разговору с Джастином, и это не может не сказываться на танце. Хореограф корит себя за несобранность, но ничего поделать не может, допуская одну ошибку за другой. Команда относится к этому снисходительно и смотрит на промахи девушки сквозь пальцы — не осталось людей, способных высказать ей подлинное неудовольствие. Джастин нем, словно рыба, Кристиан больше поглощен созерцанием себя в зеркале, чем репетицией, а Джозеф будто парит мыслями где-то далеко в облаках. Остается только Карлос, всегда готовый усугубить любую ситуацию порцией сальных комментариев: — Да, наша Мишель уже не та, — шепчет он Джозефу, когда хореограф снова допускает ошибку. — С таким же успехом можно взять хореографа с улицы и крупно сэкономить! — Оставь свои остроумные замечания при себе, Карлос, — отзывается она недовольно, растирая плечо. — Советую вложить всю свои энергию в танец, а не в обсуждение моей формы. — Было бы что обсуждать. Формы-то вполне заурядные, — снова говорит парень негромко, но так, чтобы Мишель услышала. — Вместо того, чтобы нас строить, обратила бы внимание на собственные движения. — Карлос, заткнись, — пихает его локтем в бок Джастин. — И без тебя сегодня тошно. Парень, видимо, не совсем понимает, о чем идет речь, но кивает. Одного у него не отнять — всегда знает, когда следует остановиться и закрыть рот, не получив поучительной оплеухи. Мишель нервно сглатывает и молится всем богам, чтобы репетиция закончилась побыстрее. Она просто не может вынести сейчас общества собственной команды — все они кажутся ей стайкой жестоких детей, а играть роль старшей наставницы Мишель никогда не нравилось. Сейчас, ощущая спиной взгляд Карлоса, девушка чувствует это раздражение как никогда остро. Может, Густав все же был прав, отзываясь о команде с таким пренебрежением? Может, они действительно не больше, чем группка мальчиков-стриптизеров? *** Когда в детстве Мишель болела, мама готовила ей куриный бульон с овощами и вермишелью, щедро приправленный тимьяном и базиликом. Девочка кривилась и морщилась, когда ее пытались накормить, и соглашалась съесть пару ложечек только после того, как мама рассказывала ей сказку о пастушке и его стаде волшебных овец с золотой шерстью. Сейчас Мишель не могла вспомнить содержание этой сказки, но одно знала точно — она заканчивалась тем, что веселый пастушок съедал бульон, приготовленный ему доброй колдуньей, и, набравшись сил, спасал своих волшебных овец, похищенных страшным злодеем. Сказка казалась ей тогда вполне весомым доводом, чтобы есть бульон, и, выслушав маму, маленькая Мишель позволяла покормить себя с ложечки. Казалось, живительный суп действительно придавал ей сил, и болезнь отступала. Так, еще с молодых ногтей, Мишель узнала о чудодейственных свойствах самоубеждения. Сейчас она не была больна — даже насморка, от которого она страдала часто, особенно весной, и того не было. Однако, силы ей были нужны — а значит, и волшебный бульон. Виноват ли во внезапном желании постоять у плиты прилив ностальгии или проснувшийся инстинкт домохозяйки, Мишель не знала. Но как только тренировка закончилась, девушка побежала на кухню. Вообще, готовить она не любила. Даже смерть родителей не заставила ее научиться этому искусству. Они с Молли обычно перебивались чем-то простым: яичницей, спагетти с сыром или дешевой едой из доставки неподалеку. Не то чтобы Мишель была совсем безрукой, при желании она всегда бы могла освоить азы кулинарии, но какой-то незримый барьер не позволял ей вторгнуться в царство кастрюль и венчиков. Возможно, потому что на любой кухне ее незримо преследовал призрак матери — домохозяйки, любящей печь торты и всегда готовящей мужу, пришедшему с работы, горячий ужин. Возможно, она просто слишком ленива. — Это не кажется слишком трудным, — говорит Мишель, еще раз проверяя рецепт в интернете. — Сварить курицу, добавить овощей, специй… Что может быть проще? Она принимается за шинковку овощей, но выходит ужасно — кусочки получаются то слишком большими, то слишком маленькими. Девушка пытается разрезать огромные ломтики на части, как рука немного дергается и лезвие ножа проходит в опасной близости от ее руки, лишь слегка задев чувствительную кожу. — Черт, — шипит сквозь зубы Мишель и подносит руку ближе к лицу, пытаясь осознать масштабы урона. Из тонкого пореза на самом кончике пальца проступает бурая капелька крови. — Все не как у людей… Мишель слизывает кровь и опускает руку под струю холодной воды, как ее прерывает насмешливый голос Джозефа: — Повар из тебя не очень. — Знаю и без тебя, — нервно отзывается девушка. — Да ладно, не злись, — миролюбиво говорит парень, подходя к холодильнику и выуживая из него пол-литровую бутылку холодного пива. — Я вот вообще не умею готовить. Только яичницу, да и та пригорает. — Это у вас, мужчин, общая тяга к блюдам из яиц? — фыркает Мишель, вытирая руку полотенцем. — Один только яичницу умеет готовить, другой только омлет… — О чем ты? — непонимающе спрашивает Джозеф, садясь на стул за кухонным островком и открывая металлическую крышку бутылки о край каменной столешницы. — Да так, мысли вслух, — отмахивается Мишель и возвращается к готовке. Еще и половина морковки не порезана, а она уже получила травму. — Ты что-то хотел? — Только это, — он поднимает в воздух бутылку. — Жажда замучила. Мишель кивает и полностью погружается в готовку — дорезает морковь и лук, разделывает куриную грудку. Джозеф наблюдает за этим со стороны, помощь не предлагает, предпочитая молча потягивать пиво. — Ты не обижайся на Карлоса, — вдруг парень прерывает тишину. — Он иногда бывает идиотом, но… — Иногда? — переспрашивает девушка, скептически приподнимая бровь. — Мне казалось, что это его нормальное состояние. Джозеф издает гортанный смешок: — И то верно. Они снова замолкают. Мишель чувствует себя немного неуютно, когда за ней следят со стороны, но она пытается не подавать виду, слишком долго читая описания специй на тонких бумажных пакетиках. — Мы сегодня собираемся в клуб, — снова нарушает тишину Джозеф, явно настроенный на болтовню. — Может, хочешь с нами? Кристиан нашел отличное место в центре. Говорят, там много иностранцев, можно с кем-нибудь познакомиться. Да и выпивка должна быть отменной… — Знаешь, я как-то не настроенная на ночные рандеву, — прерывает его Мишель, немного утомленная потоком слов. — Даже хорошо, что вы уходите. Устрою для себя вечер тишины. Приведу себя в порядок, посмотрю какой-нибудь фильм, высплюсь, в конце концов. — Все понятно. Так бы сразу и поставила сон на первое место, — Джозеф допивает пиво и отставляет бутылку в сторону, не утруждая себя несколькими шагами к мусорке. Зачем, если есть прислуга? — Сегодня у тебя была бессонная ночь, верно? — С чего ты взял? — Мишель посильнее сжимает рукоятку ножа, и пальцы ее белеют от напряжения. — Видел, как ты в вечернем платье поднималась утром по лестнице в свою спальню, — поясняет парень, вытирая рот салфеткой. — Свидание прошло хорошо? Рука снова соскальзывает, но в этот раз нож минует длинные пальцы: — С чего ты взял, что это было свидание? Мы немного выпили с подругой и… — Ой да брось, — небрежно отмахивается Джозеф и встает со стула, направляясь к выходу. — Я все знаю, не надо придумывать истории на ходу. Честно, даже рад, что Густав тобой заинтересовался. Может, это как-то поможет нашей команде? — вопрос скорее риторический, и парень, весьма довольный собой, уходит, так и не узнав, что по этому поводу думает его собеседница. — Сукин сын, — Мишель с большим рвением, чем того заслуживает луковица, разрезает ее по полам. — Так и знала, что ничего нельзя рассказывать Кристиану. Обещал же держать рот на замке. С каждой секундой этот день становится только хуже и хуже. *** Камин, заботливо растопленный дворецким, уютно хрустит поленьями. В воздухе пахнет медом, гвоздикой и черным чаем, все также поданным дворецким. Мишель, закутавшись в клетчатый плед, полулежит на диване в обнимку с ноутбуком. Приятная старушка с забавными круглыми очками с его экрана объясняет основы французской фонетики. — F — une fleur, — произносит она, и Мишель не совсем понимает, из-за старческого скрипучего голоса звуки выходят такими гортанными или это просто правильное произношение. — Une fleur, — повторяет старушка. Нет, наверное, дело все же во французском. Прикрыв глаза, Мишель пытается повторить диковинное сочетание звуков. — У тебя прекрасно получается, еще немного — и будешь говорить как на родном, — знакомый бархатистый голос и легкие шаги не позволяют Мишель даже сомневаться том, кто пожаловал в особняк. — Нужно немного мягче, — холодные ладони опускаются на хрупкие девичьи плечи, не позволяя обернуться и увидеть самого мужчину: — une fleur, — произносит он, наклонившись к самому уху. — Густав… — Мишель закусывает губу и чуть отворачивает голову. Ощущать его дыхание на коже, приятно, но пусть мужчина не думает, что она так быстро его простила. — Не боишься, что остальные тебя увидят? Продюсер чувствует исходящий от нее холод и убирает руки с плеч: — Нет, не боюсь, — девушка слышит тихий усталый вздох. — Я говорил с Джастином по телефону, хотел узнать детали вашей ссоры. Рад, что ты ко мне прислушалась и не стала развивать эту тему. Кажется, Джастин тоже несказанно счастлив — иначе с чего бы в разгар конкурса отправляться в клуб? — Понятно, — только и может выдавить Мишель. — Я послушная собачка, сделала все, как ты хотел. Зачем приезжать? — Мишель, — девушка слышит шелест ткани его костюма, так и не находя в себе силы обернуться. Увидь она Густава своими глазами, играть в Снежную Королеву было бы гораздо сложнее. — Я не понимаю, на что ты обиделась, — мужчина обходит диван и садится рядом с ней. Бережно берет ее за руку, заставляя бабочек в животе привычно затрепыхаться. — Объясни, я хочу разобраться. Мишель растерянно хмурит брови. Обычно ссоры бывают чем-то вроде минного поля, где ты, словно опытный сапер, делаешь шаг за шагом, не зная точного расположения бомб. Намеки и уловки — вот главные атрибуты любого разлада между людьми, и к такой прямолинейности Мишель готова не была. В действительности, на что она обиделась? На их телефонный разговор? Нет, Густав пытался уберечь ее от необдуманного поступка. На его фразу о том, что ничто не может поставить ее выше подписанного контракта? Отчасти, но дело совсем не в этом, да и эта реплика, в сущности, безобидна. Тут дело в чем-то другом. — Я, — Мишель сглатывает, набираясь решительности: — я… Мне просто неприятно, когда ты со мной так говоришь. Ну, знаешь, о работе и наших отношениях. Звучит так, будто я переспала с тобой из-за конкурса. — Но ты же согласишься, что я не сказал ничего из того, что ты мне приписала? Ничего про «раздвигание ног» и прочей ерунды, которую я даже вслух произносить не хочу? — Густав все так же бережно держит ее за руку, чуть поглаживая кожу подушечкой большого пальца. Мужчина совершенно спокоен, говорит нарочито тихо и безэмоционально, так, будто убеждает неразумное дитя в том, что спички не лучшая вещь для игры. — Разве я говорил что-то подобное, Мишель? — Прекрати говорить со мной так! — девушка отдергивает руку и отодвигается чуть дальше от мужчины. — Я не Николетт, не ребенок! Не надо делать вид, что мои обиды ничего не стоят! Наконец на лице мужчины проскальзывает настоящее раздражение: брови чуть хмурятся, губы вытягиваются в узкую нитку. Но нужно отдать ему должное — секунда, и Густав снова надевает на себя ледяную маску. — Отлично, ты не ребенок, — он встает с дивана и, засунув руки в карманы брюк, подходит к камину. Языки пламени тенями скользят по его лицу, делая светло-голубые глаза чуть теплее. — И это не может меня не радовать — знаешь, не хотелось бы утром заглянуть в паспорт и увидеть, что тебе шестнадцать, — он хмыкает, отворачиваясь от камина. — Что? — Густав видит, как переменилась Мишель. — Я был близко? Что-то произошло утром, и ты никак не можешь мне сказать? Он снова подходит вплотную к дивану, но не садится, лишь нависает над девушкой, заставляя ее сильнее опереться на спинку. — Просто скажи, Мишель. Я не хочу играть в эти подростковые игры, — ладонью Густав дотрагивается до ее щеки, и девушка неволей ластиться к его рукам. Как бы она ни была обижена за его утреннюю холодность, близость мужчины все еще заставляла Мишель позабыть себя. — Что не так? — Густав, я… — хореограф накрывает его ладонь своей. — Я не понимаю, что между нами произошло, не понимаю, изменилось ли что-то, а ты даже не подаешь никаких знаков. — «Что между нами произошло?» — повторяет мужчина. — Кажется, все было кристально ясно. — У нас был секс, это под сомнение я не ставлю, — Мишель тонкими пальцами обхватывает его запястье и легонько тянет на себя, приглашая сесть. Густав повинуется и опускается к ней. — Но не притворяйся, что с каждой женщиной, побывавшей в твоей постели, у тебя были отношения. Я просто хочу знать, изменилось ли что-то между нами? Если нет, то я не стану тебя изводить и реветь под дверью. Просто мне нужна ясность, понимаешь? Густав облегченно вздыхает: — Какие глупости, — он с нежность проводит по ее волосам, и губы мужчины изгибаются в усмешке. — Сама подумай, приехал ли бы я к тебе после работы, чтобы узнать, на что ты обижаешься? Привел бы к себе домой, знакомил бы с Нико, говорил бы о ней? Слишком много внимания к человеку, с которым просто хочешь переспать, ты не находишь? — Не знаю, — Мишель сильнее натягивает на себя плед и сгибает ноги в коленях, пытаясь скрыть дрожь. — Мог бы сказать утром хоть что-то… Как я должна догадываться? — Во-первых, я предложил тебе оставить что-то из своих вещей у меня — если ты так любишь намеки, то вот один из них. Во-вторых… — Густав гладит ее колени через толстую ткань шерстяного пледа. — Я не совсем понимаю, что ты от меня ждала. Мне не двадцать, как ты, надеюсь, заметила; я не буду представлять тебя другим «своей девушкой» или что-то в этом роде. Не буду клясться в вечной любви после первого секса и даже после второго. Было бы как-то несолидно и пошло для человека моего возраста, не находишь? — Есть немного, — соглашается Мишель, чувствуя, что уже не в силах корчить из себя неприступную крепость. Она обнимает продюсера за шею и утыкается носом в его грудь. Ткань рубашки, как и сам мужчина, привычно пахнет тяжелым парфюмом, и девушка прикрывает глаза, чувствуя, что обида немного отступает. А чего она ожидала? Что он сразу же кинется к ней на колени, держа в руках коробочку с кольцом? — Но кем мы тогда друг другу можем быть? Если поймем, что что-то может получиться? — она на секунду отрывается от мужчины, пытаясь словить взгляд светлых глаз. — Можем просто быть вместе. Разве этого мало? — Густав целует ее, чуть прикусывая нижнюю губу. С уст Мишель слетает стон. — Останься со мной, — шепчет девушка, перекидывая ногу через мужчину. Она садится к нему на колени и уже ловко расправляется с несколькими пуговицами ворота его рубашки, как Густав ее останавливает. — Остальные вернуться только к утру, нам нечего опасаться, — она удивленно вскидывает брови, когда мужчина убирает руки с ее талии. — Что-то не так?.. — Не искушай меня, змий, — шутливо отвечает продюсер, помогая Мишель встать. — Я очень хочу побыть с тобой, но мне нужно работать. — Что за работа поздним вечером? — спрашивает Мишель разочарованно, и червь сомнения, уже успевший исчезнуть, начинает грызть ее с новой силой. — У меня несколько важных звонков из Америки, — мужчина затягивает узел галстука. — Не злись Мишель, мне правда нужно работать, — он целует девушку в лоб. — Я бы вообще сегодня не покидал студии, если бы не ты. — Ладно, — Мишель снова залезает под плед, — Придется тебе поверить. — Я говорю правду, — на миг голос Густава холодеет. — И мне бы не хотелось, чтобы ты ставила мои слова под сомнение. Ничего точно не получится, если ты не будешь мне доверять. — Я тебе верю, — кивает Мишель. — Верю. Я говорила тебе это в нашу первую встречу. Говорю и сейчас. — Мишель, я вижу, что вы очень напряжены. Поверьте, я не желаю вашей команде зла, а лишь хочу помочь, — к хореографу подходит Густав и говорит с ней почти ласково. Его губы изогнуты в улыбке, но глаза все так же пристально смотрят на нее, и девушка думает, что если у словосочетания «взгляд хищника» есть иллюстрация, то на них изображен Густав. — Я вам верю, — девушке проще согласиться и надеяться, что он не подойдет ближе. — У меня есть для тебя подарок, — улыбается мужчина. — Надеюсь, он сможет загладить мою вину. — Подарок? — переспрашивает Мишель, удивленно хлопая глазами. — Густав, ты же понимаешь, что я ничего не могу от тебя принять. Ты и так много для меня сделал. — Не больше, чем сам того захотел, — продюсер смеется. — Подожди секунду. Он уходит из комнаты и возвращается в гостиную с продолговатым деревянным футляром в руках. — Вчера у нас состоялся забавный разговор, — говорит Густав, протягивая ей коробочку. — Ты назвала меня щеголем, верно? Девушка заливисто смеется, чуть краснея: — Ты же понимаешь, что я не серьезно, — Мишель принимает подарок и проводит рукой по прохладной глади футляра. Дерево темное с красноватыми прожилками, на верхней крышке красуется гравировка. — Мне, напротив, показалось, что ты была предельно серьезна, — Мишель не совсем понимает, шутит он или нет. Она рассеянно блуждает взглядом по его лицу, пытаясь расшифровать хоть какие-то эмоции, и натыкается на шаловливый огонь холодных глаз. Нет, все в порядке, мужчина смеется над ней. — И я решил уравновесить чаши весов. — В каком смысле? — спрашивает Мишель, открывая футляр. Перед ней оказывается тонкая вытянутая вещица, покоящаяся на шелковой подушечке. — Это намек на то, что мои руки пахнут сигаретами? — поворачивается она к нему, шутливо приподнимая бровь. Несмотря на театральную гримасу, ее лицо не может скрыть восхищения. — Нет, мне просто нравится, как он выглядит в женской руке, — улыбается Густав. — Грациозно и сексуально. Конечно, немного не вяжется с окружающей действительностью, но… — Спасибо, он просто потрясающий, — Мишель достает из футляра мундштук. — Ну и что, что не вяжется? Я буду курить его у тебя. Только представь: ночь, тусклый свет уличных фонарей, красное вино в бокалах и я, в твоей белой рубашке, выдыхающая дым. — Мне нравится, — кивает мужчина. — Очень чувственно. Нужно будет воплотить эту картину в жизнь.