я вернусь!

под моим окном стоял Ваня. он нашел мою психушку, он нашел меня. за руку он держал мою маленькую копию - сестричку, такую же рыженькую, курчавую, с горящими глазами. ей 5 лет от роду. это был третий день моего пребывания здесь. ко мне каждый день приходил психиатр с какими-то расспросами, санитар с таблетками - невероятно горькими, просто отвратительными - которые мне приходилось глотать через силу, высоко подняв голову от наступающих слез. и вот она, моя милая сестричка, стоит внизу, под окном 6 палаты, крича своим детским, хрипловатым голосом: -иди к нам, Лена! и я ненавидеть стала себя в тот момент. ненавидеть за то, что я - больная психичка. нездоровая. ненормальная... -спускайся к нам! - а Ваня молчит. -я не могу, милая, не могу... -можешь! просто спрыгни! слезы навернулись на глаза. про ту Юлю я не слышала с тех пор. ее где-то заперли, закрыли, и я не знаю, что с ней, потому что даже ее криков не было слышно. ничего о ней не было слышно... но я верила, она постучится в дверь. она мне глазами обещала... в руках побитая нокиа, на глазах ручьи слёз. я не могла. не могла... я пальцем вытираю предательски, назло всему текущие слезы, смотря в окно на светло-синее, темнеющее небо. уже поздно. часов 8, наверное... солнца сегодня весь день не было. через час у всех отбой, но сначала мне принесут таблетки. а я спать не могла, дышать не могла - скучала. стояла, как ненормальная, крутилась из стороны в сторону, нервно сжимая край белой ночнушки, и задыхалась. на столе лежал осколок какого-то зеркала. руки? осколки? лучшее сочетание. я обожала это сочетание - стекло и запястья. то, что спасало меня навсегда. ванин силуэт в окне не давал никакой надежды. кажется, он грустил. -я вернусь. я вернусь... - крикнула я и закрыла стеклянное окошко. нет сил скучать больше. и та самая девчонка под крик охранника сзади снова врывается в мою палату - в мою жизнь - и подбегает к окну. я даже поздороваться с ней не успела. -она не вернётся! - хрипло, по-детски уверенно орет Волкова моим близким и хлопает дважды окном. куда активнее и агрессивнее меня. я успела смахнуть теплые слезы с щек и посмотреть на нее с улыбкой. вернулась. она вернулась... ей и говорить не надо было - я верила ее синим глазам. почему-то верила, как никому не верила. знаете такую шутку - как узнать, врёт ли наркоман? он шевелит губами. но она была не такая. я ей верила. верила... Юля спряталась под кроватью, сжав в руках откуда-то взятые толстые папиросы. в палату влетел толстый, потный охранник, яростно предъявив мне в глаза: -где девчонка? я сглотнула и промолчала. он ещё раз оглядел мою палату, убедившись, что воровки здесь нет, и ушел. я уже удивлённо оглядела мою светящуюся счастьем подругу: -ты украла у него сигареты? -да. это я! - она улыбнулась мне и плюхнулась с широко раскинутыми руками на кровать, стоящую прямо напротив моей, - я теперь твоя соседка. меня к тебе поселили, ты представляешь!?

***

-а почему ты такая грустная? когда дали отбой, черноволосую девочку это вовсе не волновало. она сидела по-прежнему на подоконнике, куря в окно сигареты охранника. ее, казалось, совсем ничего не волновало. -по дому скучаю. я листала какие-то старые модные журналы. нафуфыренные женщины с ярко-красными губами смотрели на меня с чёрно-белых страниц, будто презирая. все такие "высокие", "глубокие", а на деле - стеклянные глаза, бесчувственный взгляд. все они - куклы. -я тоже скучаю. знаешь... - она жестом велела мне лечь, и я почему-то послушалась, а она положила голову на мою грудь, теребя мои кудряшки, - я так хочу вернуться домой. чтобы там пахло котлетами на весь дом, чтобы шумел телевизор, а мама... мама... моя нежная мама чтобы позвала меня на кухню ужинать. я бы тогда отложила все учебники, книги, пошла бы лениво на кухню, жуя эти котлеты. а потом вернулся бы папа. он бы радостно обнял меня... ох, Лена. он бы улыбнулся мне, чмокнул в макушку, сел бы напротив... я почему-то почувствовала такой прилив нежности от этой маленькой наркоманки. казалось, она рассказывала свою самую душевную, самую глубокую историю, уйдя мыслями из мира. оставшись в своем мире. будто вытаскивала с необычайной лёгкостью из самых сокровенных углов сердца и души слова, чтобы говорить мне. что-то вечно рассказывать. Волкова улыбнулась куда-то в потолок, потом посмотрев на меня - расслабленную, доверяющую ей. -а за окном был бы темный вечер какого-нибудь месяца. нет, не какого-нибудь, а темный вечер зимы. да. зимы. за окном бы падал снег. я так скучаю по дому, Лена, так скучаю... там бы играли ребятишки, и звали бы меня радостно: "Юля! Юля!"... а я бы тяжко вздохнула и крикнула им в окошко, что меня не пускает мама... папа бы рассказывал, как прошел его день. я была бы дико недовольна несостоявшейся прогулкой. дико... из моих рыжих прядей, выбивавшихся из-под хвоста, она уже сплела косички. потом снова расплела, заплетая заново. -но сейчас не январь. сейчас май. это ужасно, правда? -ну... - я отвела глаза к окну, ощущая, как в области сердца становится все теплее то ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от того, что там лежит Юля, - я люблю май. в мае можно драть коленки, пока лезешь за неспелой вишней, гулять в юбке, не кутаясь в пуховик. -а, это да. -а у твоей мамы вкусные были котлеты? самые глупые диалоги, самые странные слова двух психопаток ночью в палате. уснем мы, наверное, лишь под утро... -а, ты знаешь, я из детдома. я в жизни не ела котлет. -правда? стало жалко ее. страшно жалко. а она лежала, все ещё беззаботно улыбаясь мне, теребя уже не мои волосы, а шнурочки на моей ночнушке. -я тебе принесу котлет. честно, принесу, Юль. -я так люблю тебя. ты - самое чистое, светлое, нежное, что со мной было...