Пыльные дороги

Наполненный заботами и суетой день клонится к закату. Большой – по крайней мере, тебе, отвыкшему от больших городов, так казалось – портовый город постепенно переходил от дневного брожения к мельтешению ночи. Повозки и толпы распадались на капли всадников и ватаг, и хохот из-за дверей уже несмело начал трогать пропитанный рыбой и потом воздух. Ты чувствуешь эту нервозность? Беспутные девки, из тех, что некогда могли отщипнуть сладкой булочки сироте, или просто пнуть его, если уж слишком повздорили с клиентом – хохочут чуть громче. Чуть чаще. Заметно дольше. Благонамеренные горожане и степенные купцы, не забывая откушать и улыбнуться девкам, наоборот, молчаливее, мрачнее, словно принимают решение на основе сложного расчета, в котором не сходятся столбики и строки. Даже клерки и подмастерья, что менее сдержаны в отношении улиц и их обитательниц, но куда сдержаннее в мыслях и следовании наставлениям в церкви Искупительницы нашей, в перерывах между стаутом и сплетнями, нет-нет, да шепнут друг другу: на Юг, слышь? Исчадья, да! Вот, как перед Золотым троном говорю, мне свояк тестя сказал… Слухи мялись на улицах, копились в подворотнях и невнятно гудели в трактирных залах, разбавляемые показной беззаботностью матросов со спешащих уйти с утренним отливом кораблей. Они, да еще привольно вздохнувшие городские разбойники – стража, сверкая кирасами, по-прежнему шагала по брусчатке, но как-то слишком целенаправленно, быстро – казалось, не замечают шелухи слов, электризующей воздух. На Юг, гришь? От, хорошо! Пущщай дольше тама-та и сидят, людям дела делать не мешают… Позавчера ты наблюдал, как бряцающая щитами и лязгающая сочленениями доспехов колонна городской дружины эрла выходила из главных ворот. Малефикар или демон? Этот вопрос донимает тебя последние несколько дней. «Он был величествен и прекрасен…» Ты не привык к такому. Короткие схватки с исчадьями в пещерах; выслеживание и поимка провалившего Истязания беглеца из Кинлоха. Даже упокоение нежити на одном кладбище: дерганные сцепленные воплощенной жаждой и голодом тела были отвратительны, но обычны. Бьющееся живое сердце в бутоне разъятых ребер и легких, оплетенное сизой лозой кишок. Блуждающая улыбка синеющих губ – широких от запекшейся крови разрезов почти до ушных раковин. Простроченные вывернутые конечности: желтоватая кость и пульсирующие мышцы в кудряшках срезанной кожи. Орденские целители не решались даже прикоснуться к трепещущей от напряжения жизни и лишь качали головой. По всем представлениям, это не могло жить – но жило и, судя по сиянию ауры, пребывало в экстазе. Магам было жутко находиться рядом: гул дрожащей Завесы каждое мгновение бросал в ужас и наслаждение, выворачивая наизнанку потоки силы – вместе с душами. Храмовникам было легче, хотя привычный лед неизменной реальности слоился и тек где-то за глазами, и любой шаг, казалось, проваливался в бездну. Внутри тебя стылый сквозняк шевелил угли узнавания. «Он был величествен и прекрасен, и возвышался надо мной, средоточие сокровенной тайны…» Три женщины: прачка, дочь мелкого купца и уличная девка – кто будет сильно горевать о них и усердствовать в поисках? Пропали, и пропали – стража равнодушно отмахнулась от мужа и отца, а попечители ночных подворотен разбирались своими силами. Ровно до того момента, как дежурный маг не упал, захлебываясь кровью, пошедшей носом. Схлопнувшаяся аура едва не лишила его ума и жизни, когда мгновенно разорвались раскинутые внутри городских стен и заякоренные на башенные артефакты поисковые тенета. Позже, на допросе он скажет: словно Солнце взошло у меня в груди и пламя его обратило в пепел все, что было мной – и, пожалуй, это будет самое вменяемое, из того, что он скажет. Кроме места: западные портовые склады, ближе к внутренней стене… Власти светские – эрл, его приближенные и собранные по воле короля ленники – требовали срочного расследования малефиции. Королевство на грани войны, войска вот-вот уйдут на Юг, последние времена наступают… Помощь, впрочем, оказывали: по тем же причинам, ссориться эрлу Рэндону с тихой, но непреклонной Преподобной было никак не с руки, а она была встревожена всерьез. Слухи о новой Орде, смущение в Денериме из-за ссор молодого короля и старого тейрна – и теперь малефиция. Неспокойные времена порождают брожение в душах, а там недалеко до ереси и сект. Разумеется, искатели и командор не делились с тобой ходом следствия. Просто молодой брат, с опытом, но в городе недавно. Караул орденской обители, караул в храме Искупительницы. На оцепление и штурм злосчастных складов собрали всех братьев, кроме усиленной охраны Преподобной. «Он был величествен и прекрасен, и возвышался надо мной, средоточие сокровенной тайны. О, пронзительные очи его, исполненные мудрости: взгляд простирается от края до края земли…» Багровый огонь колеблется, словно на порывистом ветру. Ноющие зубы, раздражающий зуд под черепом. Ты закрывал глаза в тщетной попытке избавиться от видения, продолжая ощущать его всем выпестованным в предгорном монастыре существом. И открывал их вновь, ибо иначе мир вокруг, плавно покачиваясь, превращался в стремительный водоворот, свивающийся вокруг той невидимой, но до ломоты в костях ощутимой точки. Впереди. Чуть дальше и ниже земли. Братья кривились и бликовали рунным металлом, готовясь к штурму. «Он был величествен и прекрасен, и возвышался надо мной, средоточие сокровенной тайны. О, пронзительные очи его, исполненные мудрости: взгляд простирается от края до края земли. О, медный голос его, что созвучен Песни: слова, возносящие и очищающие…» Этот голос стоит в твоих ушах до сих пор, правда, брат? Слегка отрешенный, немного срывающийся, с хрипотцой женский голос, рассказывающий вам, о том, что произошло. О том, кто сотворил с ней и другими – сколько их было, ты запомнил, брат? Если остальные жертвы были бессмысленны, устремлены в никуда, и даже взгляд их висящих на тонких нитях волокон глаз было невозможно поймать, то эта… Портовая девка, что – при жизни? при прошлой жизни? – могла лишь сквернословить да хохотать, теперь обратилась к вам, с лязгом вошедшим в обернувшийся мерзким капищем склад, осиянным холодным серебром вершимой истины, как вдохновенная проповедница. И ты видишь, насколько смутились братья: тускнеет блеск, опускаются клинки, поднимаются опущенные забрала. Фраза, другая – лазурь покидает глаза, вымываясь очищающими слезами, и нет слов, чтобы передать глубину раскаяния, глубину сожаления, глубину, распахнувшуюся перед каждым из вас, ибо – у каждого! – есть, о чем сожалеть и в чем раскаиваться. И каждый жаждет объять собой торжественно поющее Небо без горчащих костылей растворенного в воде песка. «Он был величествен и прекрасен, и возвышался надо мной, средоточие сокровенной тайны. О, пронзительные очи его, исполненные мудрости: взгляд простирается от края до края земли. О, медный голос его, что созвучен Песне: слова, возносящие и очищающие. Руки его несокрушимы, но нежны, и укрывают ото всякой напасти…» Два шага, брат. Твои ноги сделали два шага, и глаза цвета весеннего ледника подернулись дымкой невыразимого страдания. Ведь ты ощущаешь задеревеневшей спиной, заледеневшей от неистового блеска кольчужного плетения, заскрипевшими членами своими: ночь, теплящаяся свеча, невесомый топот детских пяток по деревянному полу… Один толчок, брат. Твоя десница сделала один короткий взмах, и чистый голос переходит в хрип, а хрип – в визг, что рушит стены, пол, крышу, спрессованный воздух, саму реальность. Ибо знаешь ты: расцветают бутоны бледной зелени в беспросветной черноте, и дрожат, и бьются в тебе, в братьях, закованных в веридиум, и в братьях, закутанных в шелк – и каждый вздох расцвечивает мир мириадами красок, а каждый выдох исторгает души во мрак… Все, что я смог сделать для тебя, брат. Ты пришел в себя позже других. Храмовники уже не сидели, сжавши головы, не бродили потерянно среди измененной плоти пропавших горожанок, переступая через жуткой веретенкой оплетшие пол тугие плети из мяса и жил. Угловатые фигуры замерли неподвижными статуями – на полшага, на полвздоха, на полоборота, и подернулись патиной в знобком киселе воздуха. «Он был величествен и прекрасен, и возвышался надо мной, средоточие сокровенной тайны!» - голос толкает тебя, голос мнет и сдавливает тебя, глина в руках мастера, галька в прибойной пене. – «О, пронзительные очи его, исполненные мудрости: взгляд простирается от края до края земли!» - голос сжимает горло, вздымая бессильное тело; взгляд, полный ужаса, ко взгляду, полному предвкушения. – «О, медный голос его, что созвучен Песне: слова, возносящие и очищающие!» - дрожь, хруст распадающегося, истлевшего доспеха, плоть стекает жирным воском, обнажая истину, суть, предстоящую зеленой бездне – «Руки его несокрушимы, но нежны, и укрывают ото всякой напасти!» - распяленное среди слоящегося ничто существо, без памяти, без мысли, без воли, стенающее от скончания веков до их истока – «И воля его, и мысль его есть утроба, питающая миры, и носящая их, и плодоносящая ими – ибо он и есть Созидающий, Творящий!» - ты ли это, брат?! Дернувшись, ты успеваешь заметить длинные глаза, красный и зеленый, что пытливо шарят в тебе, в твоих мыслях, чувствах, в памяти – после чего благословенная тьма окончательно поглощает тебя, милостивая и милосердная. …Демон? Или малефикар? Усилием воли ты сбросишь паутину живой – слишком живой – памяти. Споткнувшись, ты отбросишь паутину слухов, судачащих горожан и ушедшей по тракту к Хайеверу армии эрла Хоу. Отблеск заходящего солнца так похож на прощальную ласку Невесты, и от слез на глазах двоится шпиль на храме. Вчера ты видел, как Небо откликнулось на призыв братьев и опустилось, затушив и без того ослабший багровый отсвет – вместе с так и не упокоившимися творениями из плоти и силы. Вчера яркая метель, скользившая по краю зрения, улеглась в узор, плетущий очевидное и неизбежное. Завтра с утренним отливом из гавани выйдет корабль, и у тебя осталась всего одна ночь, чтобы попытаться понять: малефикар? Или демон?..