Самовыдуманный рай

— …Ялиша? Он поднимает голову на голос, обнаруживая недалеко от себя Стайофана, ведущего за руку маленького омежку. — Я тут ухожу на смену, и мне не с кем его оставить. Сегодня в воспитательном центре выходной, и его дедушка, как назло, на работе. Не мог ли ты немного посидеть с ним? Он тихий, — просит Стеф, делая умоляющее выражение лица. — Конечно, — Яли выдавливает улыбку. Ему не помешало бы попробовать поладить с ребенком: потренироваться. Свой-то через восемь месяцев родится, что он будет тогда делать, если раньше не занимался воспитанием детей? — Маэль, побудешь с Ялишей? — Стайофан приседает около сына, а тот в ответ активно качает головой, соглашаясь. — Вот и отлично. У Маэля такой же оттенок кожи, как у его папы, смуглый. Да и сам омежка внешне напоминает уменьшенную копию родителя: даже щеки пухлые и такое же круглое личико. Глаза большие-большие и темные — по нему и не скажешь, что ребенок Кайзена. Совсем не похож. Стеф — как решил называть его про себя Яли — оставляет ему ребенка, а сам бежит на работу. Он же, не зная, чем занять омежку, ведет его в свою комнату. Благо, Маэль достает из рюкзачка бумагу и фломастеры. Садится прямо на пол и начинает рисовать. Яли приседает, подхватывая пальцами один из фломастеров — насыщенно-красный. Такого цвета когда-то он выращивал гиацинты на подоконнике, пока папа по незнанию не залил их водой — после этого они сгнили, а другие луковицы найти не удалось. Он нерадостно усмехается воспоминанию. Папа… а действительно, жив ли? К горлу подступает ком. Да, они постоянно ссорились, но этот факт не отменяет их родства. — Я тоже мечтал когда-то разукрасить бетонную клетку, в которой жил, в цвета, — припоминает он, перебивая словами гнетущие мысли. — В яркие, ярче неба и зелени. Но… порой мечты ими и остаются. Один человек неспособен поменять мир. — Мне нравится небо, — проговаривает Маэль, разрисовывая верх листа голубым фломастером. — Оно такое высокое! В нем живут птицы. — Птицы живут на земле, — Яли смягчается в лице. — То есть, на деревьях, кустах, иногда в горах или заброшенных домах людей. — А правда, что небо — это большое-большое море? С него протекает вода, отя говорит, что облака, это морская пена, и когда она становится синей, то значит, будет лить, — Маэль смеется, закрашивая пустые места на «небесной воде» синим. Яли тоже расслабляется рядом с омежкой. Наблюдать за его неусидчивостью и бурной фантазией забавляет. Раньше у него было нейтральное отношение к детям. Он и себя в роли папы не представлял — считал, что «размножение» — последняя его задача. Но получилось, как получилось. Теперь где-то внутри живет и развивается будущий маленький человек. И Яли до сих пор не знает, как к этому относиться. Нет, он не боится боли, неудобства и родов, он боится не справиться с воспитанием. Это именно от него зависит, каким вырастет его сын, а это большая ответственность. «Наверно, я все-таки не готов к детям», — он вздыхает. — «За собой-то уследить не могу, куда мне ребенка?». Он вздыхает. Вспоминается книжица, именуемая Правилами: надо бы посмотреть, что там. Про обязательное трудоустройство Яли уже понял, как и догадывается про распорядок дня и включение-выключение освещения, совпадающего с днем и ночью на поверхности. Он открывает, отмечая, что в этой книжке мало страниц. По крайней мере меньше, чем в толстом документе Сотты, именуемом точно так же. Значит ли это, что люди тут чувствуют себя свободнее? Пока неясно. Яли наугад выбирает пункт и вчитывается: «Правило девятое. Об утилизации неизлечимо больных и больных хроническими болезнями, которые значительно влияют на трудоспособность или репродуктивную функцию и требуют затраты лекарств, которых нет в производстве. В том числе, утилизации подлежат больные новорожденные и потерявшие трудоспособность пожилые люди». Яли округляет глаза, перечитывая еще раз — не показалось. Он сразу же сомневается, что это все всерьез. В каком цивилизованном обществе стали бы намеренно избавляться от больных? В Сотте тех хотя бы в нижний уровень ссылают, но не убивают же! Он переводит взгляд на ребенка, все еще недоумевая. Надо будет спросить у Стефа, вдруг он не так понял? — А отя не говорил, когда приедет? — Маэль весело улыбается, выбирая среди фломастеров нужный цвет. Как для его пяти лет, омежка очень смышленый. — Это ты «отю» рисуешь? — Яли рассматривает на фоне зеленой травы фигурку высокого человека, рядом три поменьше и одна маленькая. — Вот отя, — Маэль указывает на большую. — А это па, деда, я и ты. — И даже я? — он удивляется. — Ты теперь в нашей семье, — заявляет омежка. — Будешь моим братом? Яли не успевает ответить, так как в дверь стучат. Ему приходится встать и открыть. Он окидывает взглядом человека в очках и переводит на чашку в его руке. Где-то он его видел — ах, точно, это тот самый бета, который разговаривал с Кайзеном, когда они заехали в подземелья на машине. — Лекс, — бета протягивает руку и странно улыбается. — Яли, — он пожимает ее. Ледяная. — О, ты тоже носишь очки? — улыбка на его лице становится шире. — Они без стекол. — А я слепой, как крот. Хотя, это сравнение иронично, учитывая, где я живу и чем занимаюсь, — посмеивается Лекс. С чего ему так весело? — Так-так-так, мне тут приказ поступил, что ты будешь моим помощником. Работа не пыльная, интересная. Завтра введу в курс дела, — и отпивает из чашки, громко причмокивая. — Ух, хорошо пошло… Яли слышит какой-то глухой стук позади и поворачивается, замечая Маэля в неестественной позе на полу. Ребенок кашляет. Громко. И трясется в конвульсиях, хватаясь руками за горло. Яли вмиг подбегает к нему и переворачивает на спину. Зрачки расширены, лицо красное. Хрипы. — Он задыхается! — Черт, — вбегает Лекс. — Где его лекарства? Где-то в рюкзачке должны быть… Яли хватает рюкзак и выворачивает на пол все содержимое, замечая шприцы и пачку ампул лекарств со знакомым названием. Попутно он пытается успокоить ребенка. — Что делать?! — на него накатывает паника. — У него гипокатарзия, — Лекс приседает и распечатывает быстро шприц, набирая в него жидкость из ампулы. — На, вколи. А я за врачом! — бета вручает укол ему и убегает быстрее, чем Яли успевает спросить, куда колоть. Он слышал об этой хронической болезни раньше. Воспоминание приходит кадром: таким больным колют в вену на руке. Яли отодвигает рукав на продолжающем хрипеть и трястись ребенке. — Тише, тише, сейчас полегчает, — он никогда раньше не делал подобного и знает лишь теорию. Страшно промахнуться, но выбора нет. Он крепко фиксирует маленькую ручку и вводит иглу под кожу. Рядом — десятки следов от игл и синяки. Яли впрыскивает жидкость до конца и выкидывает шприц в сторону, приподнимая голову Маэля себе на колени и отодвигая воротник, чтобы ему было легче дышать. — Все будет хорошо, не бойся, — говорит он дрожащим голосом. — Сейчас станет легче… Ребенок успокаивается, его начавшее было синеть лицо меняет цвет на обычный. Судороги все еще сотрясают конечности, но реже. Дыхание становится глубже. — Вот так, ты молодец, — Яли гладит его по волосам и прислушивается к быстрым шагам в коридоре. Он перемещает руку на шею и чувствует, как быстро бьется сердце. Быстрее, чем его собственное. — Где он? — чужой голос за дверью. — Сюда! — Лекс. В комнату вбегает бета с тем самым человеком в белом халате, который проводил Яли осмотр. Врач приседает, прощупывая пульс и проверяя зрачки Маэля. После прикрепляет к руке какой-то аппарат в форме браслета и смотрит на показатели. — Ему давно вводили лекарство, он был близок от смерти, — говорит с тяжелым вздохом врач. — Я же просил Стайофана колоть ему по расписанию… Он что, опять заработался и пропустил? Так передай ему, Лекс, что следующий пропуск может стать последним, — с этими словами он поднимает ребенка на руки и несет к двери, добавляя: — Я прослежу за его состоянием до вечера. Ох, я знал, что оставлять тяжело больного ребенка в живых — неправильное решение. Пока Кайзен достает ему лекарства, он будет жить. Но что будет, когда ампулы кончатся? Он умрет и умрет мучительно. Лучше бы убили его сразу и не мучили ни его, ни родителей… — Он выживет, — оспаривает Лекс. — Если вдруг Кайзен не сможет достать лекарства, пойду я. — Ты-то, трус? — врач хмыкает. — Не говори ерунды. Ты сам прекрасно знаешь, что тебе не хватит смелости выбраться на поверхность. Хлопок двери — и Яли остается наедине с Лексом. Бета пожимает плечами и допивает остатки жидкости в своей кружке до дна. — Вот досада, разлил, пока бежал… — В Правилах написано, что тяжело больных «утилизируют», — Яли поднимается с пола и смотрит в лицо бете. Лекс тоже переводит взгляд на него, попутно поправляя длинные волосы за ухо. — Почему Маэль — исключение? — Это у Кайзена спрашивай, — в ответ. — Он как-то смог договориться с Саем. Но взамен, как видишь, вынужден исполнять любой его приказ. Достать малому лекарства можно только в Сотте, у нас их не производят, не из чего производить. Кайзен крутится, как может. Он не имеет права на провал, понимаешь? — Я не знал, что он… — Яли вспоминает тех убитых солдат у котлована. — Я думал… — Он мой хороший друг, мы росли вместе. Я знаю его, как облупленного, для него Маэль — смысл жизни. Нечасто встретишь такой силы любовь родителя к ребенку. Хотя мне, бете, не понять это в полной мере, мы-то по природе бесплодны. А вот ты, наверно, поймешь его, если представишь, что у тебя родится больной ребенок. Ты же, это, беременный? Яли кивает, опуская взгляд в пол. Ступор. — Я не понимаю, зачем больных вообще усыплять, разве нельзя перенаправить их в страны, где есть лекарства? Это негуманно… — О-о, так ты не знаешь, — Лекс взмахивает рукой. — Придешь завтра, покажу тебе кое-что. От вас же там в Сотте скрывают настоящую историю мира… — Я слышал про альтернативную историю, мой… муж тоже верил во что-то подобное, он говорил про какую-то всемирную катастрофу, — Яли хмыкает. — Но не думаю, что властям Сотты выгодно что-то от нас скрывать. Какой в этом смысл? — Мне нравится твой скептицизм, сразу вижу, мы поладим, — бета внезапно смеется. Опять же, что тут смешного? — Хорошо, мне пора, надо пополнить содержимое, — он кивает на пустую красную кружку. — Долго без «волшебного напитка» я в этом бренном мире не протяну, с катушек слететь можно. А ты, это, отдыхай, — и выходит. Яли озадаченно чешет голову, смотря себе под ноги на разбросанные фломастеры и листы бумаги. Маэль так и не дорисовал рисунок. — Тоже мне, интрига… — он садится на пол, собирая все, что вывалил из рюкзака, обратно. Шепчет себе под нос: — Странно это все. Может, и правда в прошлом что-то случилось? Допустим, но тогда почему они до сих пор об этом помнят? В Сотте тоже много чего бывало за последнее столетие, и ничего же, забылось…

***

Сай был прав — по вечерам тут действительно скучно. Яли лежит и смотрит в потолок, глаза пекут от света лампы. Он вспоминает, как недавно к нему забегал взволнованный Стайофан, который благодарил его и обнимал, смочив слезами его рубашку. Было видно, что омега винит себя за то, что не уследил за графиком приема лекарств сына. Яли, как умел, успокоил его. А позже Стайофан принес ему суп и овощной салат. «Было вкусно», — припоминает Яли, сглатывая вязкую слюну. Из-за стресса раньше он не помнил о еде, зато теперь кушать хочется в несколько раз сильнее. Или это из-за беременности? Он в очередной раз берет в руки Правила. Да, ограничений не так много, как в Сотте, тут создается хотя бы видимость свободы выбора. Но некоторые далеко не гуманные пункты поразили Яли. Как это — убивать старых «непригодных для воспроизведения потомства и работы» и неизлечимо-хронически больных? Зачем? Да, продовольствия тут явно недостаточно, но в чем тогда проблема переселиться на поверхность? К чему такая неоправданная жестокость? Этот ангельский омежка болен. Гипокатарзия — не приговор, при условии, что лекарства будут поступать в организм вовремя. Но эти самые лекарства даже в Сотте в дефиците, а тут, похоже, и вовсе отсутствуют. Теперь Яли немного лучше понимает Кайзена. Тому приходится вертеться. Одна-единственная ошибка будет стоить ему жизни сына. «И почему я снова его вспомнил?» — Яли поднимается. В глазах темнеет и ему приходится переждать это. Он замечает за собой эти головокружения все чаще, а еще ему кажется, будто воздуха не хватает. Солнце… он вообще увидит когда-нибудь солнце? От этой тревоги приходится спасаться бегством. В буквальном смысле: он выходит в коридор и без раздумий стучит в дверь сто десятой. Вместо Стефа ему открывает незнакомый старик с изуродованным лицом. От неожиданности Яли открывает рот. Эти шрамы — ожоги? Старик улыбается ему и приглашает кивком внутрь. — О-о, братик вернулся! — к нему неожиданно выскакивает Маэль и обнимает за ноги. — Это ты его спас? — дедушка обращается к нему, мягко улыбаясь. В этот момент его лицо не кажется таким уж уродливым. Яли привыкает к этому виду и корит себя за то, что посмел так пристально смотреть на шрамы. — Я просто вколол лекарство, — он пожимает плечами, переводя взгляд вниз, на черноволосого омежку. Яли треплет его волосы, удивляясь мягкости прядей на ощупь. — А вам… То есть, я читал Правила и там писалось… — Да, знаю, но я пока что не вышел из строя, работать могу, — старик кивает ему и смотрит в глаза водянисто-светлыми глазами. — А вот мужу моему повезло меньше, лет пять как нет его. В шахтах обвал случился, его вытащили, но ходить он больше не мог. А потом… «утилизация». Правило девять. — Это неправильно, — Яли возмущается. — Необходимость, — вздыхает старик, хмурясь, от чего его лицо становится еще больше сморщенным. — Из-за ошибок наших предков мы вынуждены ограничивать себя во многом, чтобы выжить. Война и на мне оставила отпечаток… — Война? Старик переменяется в лице, смотрит на него с минуту и отвечает: — Ядерная война, — услышав это, Яли удивленно поднимает брови. — Не тут, я родом из Пато, страна такая, была. Давно… Был я совсем дитем, лет семи, не больше. Если будешь слушать, то садись, — и показывает дрожащей ладонью на стул. Яли садится, позволяя Маэль примостится у себя на коленях и прижаться к груди. — Был обычный день, небо ясное… как сейчас, помню, играл я на улице с братом. Как вдруг вспышка в небе и гул. Далеко она была, но нас отбросило волной, старший брат прикрыл меня. Жарко было. Все лицо горело, грудь, вокруг крики, разруха… На нас скинули ядерную бомбу, но об этом мы узнали намного позже. Брат умер от ожогов, меня же папа схватил и понес туда, куда все выжившие устремлялись. Говорили, войны нет на юге, в горах, туда мы и шли, — старик нервно трет сморщенные ладони. Яли слушает с открытым ртом: он впервые слышит о подобных событиях. В мировой истории, которую он изучал в школе, не было ни слова о том, что в передовой стране их континента — Пато — происходили какие-либо войны с использованием ядерного оружия. — Весь мир был в огне. Города горели, леса, животные, люди… Все. Немного нас было, еще меньше дошли до гор. Но на границах с Соттой нам рады не были, говорили — зараженные. Не пустили, а смельчаков, рискнувших пойти к ним, расстреливали… Папа, он тоже сильно пострадал от облучения, но тащил меня на руках, до последнего вдоха защищал, — его руки начинают дрожать сильнее и он прячет их за спину. Яли не по себе от услышанного: в горле ком. — А шрамы как напоминание и остались. «Не могло же событие такого масштаба остаться незамеченным для Сотты…» — задумывается он. — «Хотя, постойте же, как раз лет шестьдесят назад старые люди вспоминали, что был повышенный уровень радиации, которую, мол, принесло ветрами с соседней страны. Говорили, взорвалась атомная электростанция старого образца. Но… это же могло быть оправданием? Тогда непонятно, зачем все это скрыли». — Чудо, что я выжил и смог родить Стайофана, дожить до появления внука. Из-за облучения у многих развилось бесплодие и болезни разные… — В Сотте тоже сильно подскочил уровень бесплодия, — говорит Яли мысли вслух. — Это не связывали с выбросом радиации, но теперь я вижу связь. И болеть онкологией стали чаще. Боги… это, это немыслимо, — он опускает расширенные глаза в пол и трет виски. Губы начинают дрожать. От переосмысления становится максимально не по себе. Он прижимает к себе Маэля, чувствуя его тепло через свитер. Вспоминаются слова «мужа» — Айрона — про некую катастрофу прошлого, повлиявшую на мир и развитие технологий. Получается, альтернативная история не такая уж и альтернативная? Яли не верил до последнего, относился к этому, как к очередной теории заговора. Поэтому теперь он поражен. — У меня много вопросов, — Яли говорит это и поднимает взгляд на дедушку Маэля. — Подожди, — старик поворачивается к шкафу и что-то долго там ищет. Вытягивает потрепанную книгу в зеленой обложке и протягивает ему. — Это дневник одного из тех, кто шел с нами в поисках пристанища. Он умер от облучения в пути, но попросил беречь это, как память о том, что он жил. Я читал его лишь однажды, но больше не могу… Бери. Яли рассматривает толстую тетрадь, пытаясь проглотить ком в горле. Почему так горько это слышать? Он родился намного позже «войны» и наблюдал лишь ее последствия, даже не догадываясь о том, что история переписана. Правительство Сотты оградило их от правды, придумав более удобную для себя и людей ложь. Они хотели предотвратить панику? «Слепой» народ проще держать в стойле, подчиненных Системе и ее порядкам. Он тяжело вздыхает. — Скоро свет выключат, иди поешь, — старик вручает ему лоток с какой-то кашей. — Маэль, иди сюда, я почитаю тебе сказку на ночь. Омежка соскакивает с его колен и подбегает к дедушке, Яли тоже встает, не забывая поблагодарить за еду. Он выходит в коридор и слышит, как гулко бьется сердце. Кажется, ему снова не хватает воздуха — ощущение, будто он не может сделать полноценный вдох снова преследует его. «Это иллюзия. Наверно, от того, что я под землей», — успокаивает себя Яли. — «Психика не выдерживает, слишком много потрясений». Оказавшись у себя в комнате, он первым делом открывает дневник, позабыв про то, что хотел поесть. Ему становится интересно — а какова же тогда реальная хронология событий прошлого других стран? Ему известна лишь сильно приукрашенная версия, изученная вдоль и поперек в школе и колледже. Все это время он был окружен невидимыми стенами — барьером, не пропускающим информацию из «внешнего мира» в Сотту. Теперь же у него складывается ощущение, что завеса перед глазами рассеивается. Это волнительно — он не знает, что увидит в итоге, и обрадует ли его сложившаяся картина. Страницы пожелтели. Пятна, выцветшие чернила ручки. Почерк красивый, чуть наклонен и вытянут, но понятен. Это действительно язык Пато, который Яли изучал в колледже, как дополнительный предмет «для общего развития». «Дженни Уорбат, 19», — гласит надпись посередине первой страницы. Ниже — год. Ровно шестьдесят лет назад, надо же… «Это случилось. Внезапно», — читает он, всматриваясь в буквы и подыскивая в голове верный перевод-значение слов. — «Мы не поняли, кто на кого первый напал, Пато или Джиния. В войне нет правых. Это случилось, а значит, виноваты обе стороны». Яли переворачивает страницу. Большими буквами вверху написано «Четвертая мировая война». В груди холодеет. Сердцебиение ускоряется — труднее дышать. «Записи сделаны с целью помочь выжившим восстановить хронологию событий. День первый. Взаимные атаки ядерными ракетами и боеголовками стратегически важных объектов и городов Пато и Джинии. День второй. По данным выжившего ученного, наблюдавшего за происходившим через спутники, пострадали так же колонии и страны-союзники. Тех, кого не выкосил вирус, докосила радиация. День третий и далее. Масштабные пожары, поддерживаемые погодными условиями. Позади нас пылает заповедник, небо кровавое, так выглядит сущий Ад, но устроенный не богами — людьми». Яли затаивает дыхание. В некоторых местах ему трудно переводить, благо, со времен колледжа прошло мало времени. Он вчитывается и чем больше понимает слов, тем больше хмурится — сложно поверить, что это было на самом деле. Почему вдруг лидеры двух передовых стран решили использовать ядерное оружие? Они должны были осознавать последствия, это ведь могло поставить точку на человечестве, как виде — остатки выживших погибли бы во время затяжной ядерной зимы без солнца. Но раз люди есть, как минимум, тут и на втором, наверняка незатронутом, материке, то эта война не имела настолько глобальный масштаб, чтобы значительно повлиять на планету. Вероятно, города Пато и Джинии уже восстановились — прошло шестьдесят лет. Яли прикусывает губу. Он переворачивает страницу, но свет внезапно гаснет, сопровождаемый краткой сиреной. Отключили. Он пытается рассмотреть хоть что-то в темноте, но тут ни одного источника света. «Как я смогу уснуть, не узнав, что было дальше?» — Яли тяжело вздыхает, на ощупь откладывая дневник и забираясь под одеяло. — «У меня в голове гудит от такого потока информации… Получается, часть здешних жителей действительно иностранцы? Они пытались спастись бегством от вероятной гибели и нашли приют в подземельях Сотты… Странно только, что они не хотят вернуться на родину, ведь их дети и внуки не то, что родных земель не видели, а, возможно, и солнца. Ах, точно, я не разбираюсь в этом, но мне кажется, что там до сих пор высокий радиационный фон. Или нет?» Он ворочается в размышлениях до тех пор, пока сирена не оповещает про начало нового дня. Лампы на потолке медленно загораются, светлеют до тех пор, пока освещение не становится привычным. Яли поднимается. В голове гудит — ему так и не удалось поспать. Он нехотя запихивает в рот вчерашнюю кашу: даже если он не хочет есть, то еда нужна ребенку. Не стоит о нем забывать. Он снова берет в руки дневник, попутно вспоминая, что должен собираться на работу. Оказывается, об этой «катастрофе» хотел рассказать ему Лекс? — Дочитаю там, — шепчет Яли себе под нос. Он накидывает одолженный Стефом кардиган на плечи и выходит. Вопросом «А куда дальше?» ему задаваться не пришлось: в коридоре его встречает Лекс. Бета заметно заспанный, рыжие волосы взлохмачены и кое-как завязаны в хвост на затылке. Лекс поправляет очки и криво усмехается. Одежда на нем мятая. Впечатление, будто тот выпивал всю ночь и валялся где-то по закоулках. Или тоже не спал — судя по чашке предположительно с кофе — так оно и есть. Лекс приводит его в кабинет с современным оборудованием. У стен стоят стеклянные стеллажи. Целая куча баночек, странные камни и минералы. По центру большой стол, на котором несколько компьютеров, на экранах которых изображены какие-то радары и постоянно мигающие статистики. — И чем вы тут занимаетесь? — Яли осматривается по сторонам. — Исследуем земли нашего материка, — Лекс говорит это и отпивает из чашки. Ее ярко-красный цвет контрастирует с его бледно-синюшной кожей, но идеально подходит под красноватые от недосыпа глаза. — Ищем пригодные для проживания участки. — Все настолько плохо? — он удивляется. — Мне рассказали про ядерную войну. — Только про нее? Это небольшая часть. Так сказать, одно из звеньев общей цепи, которая привела к тому, что мы имеем сейчас, — бета снова делает глоток. — Смотри. Лекс переключает что-то на одном из экранов. Идет долгая загрузка. — Уж извини, тут плохой Интернет, чудо, что мы вообще придумали, как его сюда подключить, — Лекс продолжает прихлебывать содержимым чашки. — Оно грузит изображение со спутника, контроль над которым смогли перехватить наши ребята. Медленно на темном фоне начинает проявляться силуэт шара. Голубое, зеленое, охра… их планета. Два материка, окруженных океанами. Но чем четче становится картинка, тем яснее Яли понимает, что она отличается от привычных ему карт и снимков планеты из космоса, которые он видел раньше. Второй материк вообще мало напоминает себя самого, его береговая линия с севера поменялась. Помнится, там должна была быть Великая низина с сетью озер, но теперь там океан и небольшое скопление островов. Яли уже не знает, чему верить. Бета приближает, наводя картинку на место нахождения столицы одной из стран. Вместо привычного вида мегаполиса сверху — почему-то зелень. Много зелени, среди которой не сразу узнаются… остатки зданий. Яли от шока не может сказать ни слова. Лекс же переводит внимание на их материк, где вместо городов в одних местах пустошь, в других — зелень. — Дело в том, что всех этих стран больше нет, — Лекс делает паузу. — Мы — последние выжившие люди.