цвет моря

Миша не выходил из дома, наверное, пару недель, не в силах собраться в полноценного человека. Все его чувства и мысли остались на деревянном полу служебной комнаты маяка, а ненужная внешняя оболочка без них работать не хотела. У Миши, конечно, был номер Сергея, и он написал ему два огромных сообщения с извинениями и объяснениями, первое — очень длинное — он отправил ещё когда вернулся домой, мокрый и в слезах, второе — почти полностью из извинений, он отправил дня через три. Звонить Миша не решался, раз за разом вспоминая его яростный тон голоса и сильные руки на своих плечах. Эти руки ему даже снились, каждый раз, когда он перед сном задумывался, что если был бы настойчивее, если бы поцеловал ещё раз, если бы Серёжа всё-таки прижал его к себе и ответил на его порыв, разрешил им на несколько минут побыть в своей вселенной внутри запаха морской соли и шума разбивающихся волн. Для Миши никогда не было откровением, что ему нравятся все люди на свете, он мог в каждом найти прекрасное и в каждого мог влюбиться лишь за необычную морщинку между бровями, проявляющуюся при улыбках. Он находил красоту в девушках и таскал цветы своей однокласснице-соседке по парте, которая смеялась и называла его своим лучшим другом, прежде чем уехать учиться в большой город и не писать больше никогда. Он разглядывал красоту парней в античных скульптурах и в городских автобусах, восхищался преподавателем из художественной школы и даже целовался с мальчиком на пляже в прошлом году. Он ни за что в жизни не вспомнил бы его имя, он помнил глаза — серо-зелёные, как лес в дымке стены дождя, и его потрескавшиеся губы, песок в волосах от того, что валялись в обнимку на земле прямо, и запах костра, который он разводил вечерами. Серёжа был первым человеком, в которого Миша влюбился из-за того, какой он был внутри. И ещё немножко за глаза морские, но они растворялись за его грустными шутками, за его долгими рассуждениями о море и тихими ласковыми разговорами с собачками. Миша так ему и написал, написал, что больше не приставал бы вообще ни с чем и готов был просто рисовать его море днями напролёт, лишь бы он не молчал. Серёжа выбирал тишину. Последние недели осени быстро испортили и погоду на побережье, и настроение Миши — окончательно. Он совершенно забросил рисунки, так и не закончив рассвет, который так хвалил Серёжа. На пары не хотелось тем более, и, когда родители доводили совсем, Миша выходил из дома и бесцельно бродил по городу, кутаясь в кофту, которую Серёже так и не отдал, в которой грелся у него в комнате и которую не хотел стирать никогда. Сильные ветра, прилив и постоянный дождь не дали бы ему пройти к маяку без хорошей машины, да и Миша боялся опять услышать этот совершенно чужой голос, или, что ещё хуже, услышать всё, что Серёжа о нём думает. Он шёл пешком до того момента, как ветер начинал совершенно сбивать с ног, и смотрел на неизменно пробивающийся сквозь тьму огонь маяка, представляя Сергея на его рабочем месте, укутавшегося в одеяло и хлебающего кипяток с лимоном из своей неизменной огромной кружки. Миша думал о весне и о том, что Серёжа соскучится за долгую зиму, напишет ему хотя бы сухое «привет» или попросит купить что-нибудь очень нужное и они обязательно встретятся в городе. А потом Миша заболел. Долгие прогулки без куртки под ужасным ветром сделали своё дело и Миша загремел в больницу с воспалением лёгких на целых два месяца, проболев и Новый год, и все красивые праздники, когда город переливался огнями и все друг друга прощали, обнимаясь и поздравляя с Новым счастьем. У Миши счастья не было и старого, и Серёжа снился ему в горячечном бреду каждую ночь, словно реальный, рассказывал что-то и обязательно обнимал, звал к себе. Миша боялся, не смерти, Миша боялся, что эти сны прекратятся обязательно, как только он попадёт обратно домой. Родители очень за него переживали, а врач только качал головой, разглядывая результаты его МРТ и всё увеличивая дозу лекарств. Самым ярким, что ему приснилось, был Серёжа на берегу, среди высоких камней. Миша почему-то держал его ключи от маяка и изо всех сил звал вернуться обратно, а Серёжа только шёл вперёд, обернувшись у самого горизонта и махая рукой, подзывая к себе. Миша тогда увидел, какой он грустный и совсем бледный, и к нему побежал, и почти догнал уже, но на мокрых камнях поскользнулся и упал в холодную воду, проснувшись тут же в больничной постели. После этого он больше не снился, а Миша пошёл на поправку, выписавшись в середине февраля и пообещав себе, что с первыми же тёплыми днями побежит на маяк и всё ему расскажет сам, даже если прогонит, даже если слушать не захочет, всё равно будет под окнами кричать и звать его хоть сколько времени. Миша даже закончил старые наброски, уверенный, что осталось немного зимы пережить и всё станет хорошо — не зря ведь не умер он даже после запущенной болезни и плохих прогнозов врачей. В этом году даже март получился словно по заказу — почти сразу тёплым и ласковым, у Миши скоро должны были появиться веснушки и первые весенние этюды в блокнотике, но Миша думал не об искусстве. Миша собрал рюкзачок и отправился к своему маяку, к своим камням и к своему морю едва столбик градусника за окном перевалил за десять градусов, а сайт прогноза погоды сообщил ему, что сильных ветров не ожидается. Маяк горел, как и обычно, только краска за долгую зиму облупилась немножко да лампа казалась потускневшей. Миша думал о том, что поможет ему с ремонтом и нарисует на маяке что-нибудь обязательно и громко стучал в дверь, мысленно репетируя монолог. Дверь открыл совершенно чужой и высокий мужчина, удивлённо уставившийся на него, и Миша был шокирован так сильно, что даже вежливое приветствие выдавить не смог. — Чего тебе? — мужчина смерил его взглядом и хмыкнул, — Мне вроде никого в помощь не обещали. — А где Серёжа? — выпалил Миша, пытаясь заглянуть внутрь, будто Серёжа прятался там, — Сергей, то есть, он работал тут и… — А, Муравьёв, — мужчина махнул рукой, вздохнув, — Утонул зимой ещё. — Утонул? — Миша отпрянул от него, будто этот мужчина убил его самолично, — Как утонул? — А, чёрт его знает, я сюда приехал, когда от него никаких новостей недели две не было, последняя запись в журнале о том, что он пошёл проверить, что за лодка зашла в бухту. С тех пор ни его, ни лодки, никаких новостей. Тело тоже не нашли, но тут неудивительно, унесло наверное. А ты что, пацан, родственник его? — Друг, — Миша еле выдавил из себя слова, пытаясь не разрыдаться прямо сейчас, но слеза всё равно предательски скатилась по лицу, — А это… Это точно? — Ну, живой нигде не объявился, значит — утонул, это дело-то нехитрое, да, — мужчина вздохнул, переминаясь с ноги на ногу, — Хороший был мужик, мировой, сам тут починил всё, этот маяк закрывать же хотели, сносить, значит, за ненадобностью, он всё тут в порядок привёл, милое дело стало. Жалко, конечно, жалко, вещи тоже его не забрал никто. Я не выбрасывал, думал, может, родственники приедут, но вроде как у него никого не было. Ты, может, заберёшь что, или не надо оно тебе? — Я всё заберу, — кивнул Миша, поднимаясь за мужчиной по лестнице будто в ступоре и думая о проклятом сне с камнями. Наверное, Серёжа также головой и ударился, столько раз говорил ему не лезть к морю в шторм и сделал это сам. Комната внутри преобразилась до неузнаваемости — всё со стен мужчина сорвал, даже карты и фотографии, на обычно аккуратном столе царил бардак, а собаки мирно спали в углу, слегка оживившись при виде знакомого лица. Все Серёжины вещи были сложены в одну небольшую сумку, рядом стоял ещё бумажный пакет — со всем, что было на стенах, и разбитой рамкой фотографии сверху. Взглянув на счастливое лицо Сергея, Миша подумал что он, наверное, сейчас встретился со своими друзьями там, и может даже счастлив, и именно эта мысль всё-таки заставила его зарыдать в полный голос. Он сел на пол, прижимая к себе сумку одной рукой, и запрыгавших вокруг собачек другой и безутешно выл, не понимая, что делать теперь, не понимая, за что. Мужчина участливо вздыхал, принёс ему стакан водички и предложил подвезти до города, но Миша отказался, попросил только заботиться о собаках и маяке. Перебирать сейчас вещи не было никаких сил и Миша быстро сбежал с лестницы, так резко ставшей совсем чужой, и побрел к дороге в город, куда, правда, совсем не хотел.