Тот ещё цветочек

Ибрагим был вынужден оставаться в своей комнате, пока Повелитель проводил ночь с женщиной. Он не завидовал ему, но хотел бы прогуляться по саду, в надежде, быть может, под покровительством луны ненадолго встретиться с Хатидже Султан. Это было запрещено, но Ага не боялся нарушать запреты ради нее. Из-за двери послышался знакомый голос. Мужчина вздохнул и вышел наружу. — Махидевран Султан? — Кажется, он не смог скрыть удивления. Главная фаворитка Повелителя стояла перед ним, очевидно, подготовленная для ночи, — что вы здесь делаете? Разве ваш срок… — Уже кончился, — поспешно прервала его молодая госпожа, — доложи обо мне. Ибрагим скрылся за вратами блаженства, как называли их в гареме. «Попаданка» нешуточно волновалась. В прошлой жизни она, конечно, была с мужчиной, но оказаться на ложе рядом с одним из величайших султанов Османской Империи, с тем, о ком она знала практически все, с тем, о ком писала статьи и диссертации — это было необычайно настолько, что ее пробрала мелкая дрожь. Ага вернулся и распахнул дверь перед ней. — Не волнуйтесь, госпожа, — он ободряюще улыбнулся, взглянув на ее руки, нервно теребящие платье. — Спасибо, Ибрагим. Доброй ночи, — она вошла внутрь и склонилась. Сулейман не знал, кого ждать сегодня. Втайне он надеялся, что придет Махидевран, и они соблюдут традицию священной ночи. Он не мог сказать, что любил старшую фаворитку сильнее прочих, однако обычаи были для него важны, и Султан не хотел выделять неизвестную ему наложницу. Когда вошедшая поклонилась и опустилась на колени, он слегка приподнял уголки губ. Его желание исполнилось. Сулейман коснулся ее подбородка и поднял вверх. Женщина заглянула ему в глаза и улыбнулась тоже. — Я ждал тебя, — он произнес это совсем тихо, одними губами. Махидевран, вне себя от предвкушения, обняла его за плечи. — Я тебя тоже, — фаворитка слегка приподняла голову. Жар мужского тела будоражил ее, заставляя прижиматься сильнее. От его прикосновений, пока еще почти невинных, словно исходили электрические разряды. Воздух нагревался от некой магии между ними с такой силой словно они в бане. Сулейман коснулся губами ее шеи, с уст молодой женщины сорвался стон, она запрокинула голову. Всем своим телом «попаданка» ощущала, как долго прежняя владелица страдала от одиночества. Повелитель сжал ее в своих руках, оставляя влажные следы поцелуев от шеи до ключиц, она тяжело вздыхала от каждого такого касания. Махидевран чувствовала, как пожар внутри нее умоляет вырваться наружу, и не желала больше ждать. Она впилась в губы Сулеймана с самым страстным поцелуем, на который была способна. Мария после ссоры с теперь уже бывшей подругой была полна надежд относительно грядущей ночи. Ей хотелось утереть нос Хюррем, доказать, что не только эта рыжая достойна быть рядом с Падишахом. Наверное, от этого девушка с таким рвением втирала в себя масла, иногда мешая другим рабыням ухаживать за ее волосами. Сюмбюль Ага, встретивший ее после подготовки, был изумлен красотой Марии в новом обличие. Он и до этого считала наложницу изящной, однако теперь, в более стоящем платье, она разжигала плотский аппетит даже в евнухе. Сюмбюль потер ладони и довольно улыбнулся. — Вай-вай, как девушки постарались! Идем, Мария, время уже пришло. Он повторял ей правила поведения в покоях Падишаха, однако русская и так их знала. Она отличалась прилежностью в учебе, посему подробно изучила этикет для подобных случаев. Девушку охватывало жгучее беспокойство. Эта ночь могла стать первой и последней для нее, и тогда Хюррем будет насмехаться над ней, их ссоры станут пуще прежнего. Едва наложница в сопровождении евнуха приблизилась к дверям, как путь им преградил хранитель султанских покоев. Сюмбюль вопросительно взглянул на него. — Там Махидевран Султан. Она пришла на свою священную ночь. Возвращайтесь в гарем. Ибрагим даже не заходил в свою комнатку, он помнил о поручении для аги и ждал его, чтоб отправить обратно и не допустить скандала. Мария помрачнела. Кастрат кивнул и потянул девушку за собой в противоположную сторону. Платье, украшенное мелкой россыпью камней, сползло на пол. «Попаданка» чувствовала, как с каждым прикосновение мужчины она все больше забывает о прошлом, о той жизни, которую оставила, и все сильнее растворялась в новой своей истории. Плавные изгибы тела, изученные Сулейманом уже не раз, все еще влекли его с той же силой, что и впервые. Он не переставал поражаться красоте, грации и блеску, что исходили от Махидевран. Очередной истомленный поцелуй упал на светлую кожу, женщина слишком крепко сжала его плечо, кидая взгляд на ложе. Он все понял. Прикосновение едва прохладного шелка не остужали пару, лишь придавая остроты ощущениям. Сулейман был опьянен ей, задыхался еле слышным ароматом мускуса и жасмина, исходившим от фаворитки. Он вошел в нее, не в силах больше сдерживаться, ибо разум уже давно застелила пелена. Махидевран затрепетала, чувствуя, как огонь внизу живота раздается сильнее, захватывая ее целиком. Титулы, политика, власть — все это исчезло, растворилось, самоуничтожилось в тот миг, когда они стали единым целым. Оба в этот момент не могли думать ни о чем, кроме друг друга, кроме ритмичных движений, кроме того, как в этой игре, то и дело загонять партнера в угол, заставляя умирать от наслаждения и в тот же миг возрождаться снова. На задворках сознания Сулеймана теплилась странная мысль о том, насколько сильно его женщина, коей он обладал сотни раз, изменилась теперь, как пробудился в ней темперамент, как обуяла ее первозданная похоть. У женщины пересохло горло от стонов, она ощущала, что была уже совсем близка к кульминации, но хотела еще и еще. И он дал ей это. Повелитель буквально вжал ее в постель, сильнее сжимая ее руки, каждое движение становилось жестче. Махидевран утонула в буре эмоций, словно лава, бесконечно горячая и несущаяся с огромной скоростью, удовольствие накрыло женщину, заставляя уже кричать. Не то чтобы в покоях была хорошая слышимость, но Ибрагим прекрасно знал, чем именно там занимаются Падишах и его любимица. Он не обращал внимания на звуки, изредка доносившиеся до его ушей, полностью поглощенный своими размышлениями о Хатидже Султан. Она казалась ему тонкой и нежной, словно первая роза, распустившаяся раньше срока, ее улыбка ослепляла Агу, но в то же время бросала в бездну черной, всепоглощающей боли. Сам того не замечая, на чистом листе «по пустыне чувств твоих я иду пешком, иссушась. Почему, скажи, нам не дал Всевышний хотя бы один, но шанс?». Обратив внимание на строчки, внезапно осенившие голову, Ибрагим вздохнул. Нельзя. Нельзя писать стихов о ней, нельзя давать кому-то даже подозрений об их чувствах. Мужчина кинул лист в огонь камина. Ибрагим не мог принять тот факт, что рано или поздно все это придется закончить. Разум его осознавал это, но душа отвергала, словно нечто инородное, невозможное. Сон начал одолевать его. Мужчина переоделся и лег в постель, ни на миг не выпуская из головы мысли о Хатидже. *** — Сюмбюль Ага, как так вышло? — Возвращаясь обратно в гарем, Мария злилась, — Ибрагим Ага ведь сам тебе велел меня приготовить! — Очевидно, он не думал, что наша госпожа уже может посещать Повелителя, — пожал плечами евнух, — не печалься, если повезет, приготовим тебя для другой ночи. — Хюррем Хатун да и другие мне теперь жизни не дадут! — Не унималась девушка. — Ай! Скажешь мне, если что случиться. Помни, Хюррем в первый раз тоже к Султану не попала, так же случилось, что госпожа раньше пришла. Так иногда бывает. Все, возвращайся к девушкам, у меня еще есть дела. Слуга оставил Марию прямо у дверей гарема. Ей ничего не оставалось, кроме как войти внутрь. Рыжеволосая сидела на ее постели, очевидно, ждала. Наложницы еще не спали и тихо перешептывались. Надежды девицы проскользнуть незаметно испарились, как только она увидела Хюррем. — Мария? — Фаворитка Султана повела бровью и ухмыльнулась, — ты уже вернулась? Так быстро? — Меня постигла твоя судьба, Хюррем Хатун, — огрызнулась вошедшая, — Махидевран Султан опередила меня, так что я пришла обратно. Шепот сначала стих, а затем стал громче. Мария подошла к своей постели, скрестила руки на груди и выжидающе посмотрела на непрошенную гостью. Та в ответ еще раз ухмыльнулась. — Хюррем, я жду, — нетерпеливо произнесла и без того раздосадованная невольница. — Я тоже, — девица резко встала и оказалась в опасной близости от новой соперницы, — жду, когда ты сгоришь в адском пламени, которое я для тебя приготовила. — Уйди с моей дороги. — Нет, Мария, это ты уйди. Не вступай в эту игру — проиграешь. Можешь больше не быть моим другом, но не становись моим врагом, — Хюррем была похожа на разозленную кошку. — Мне у тебя разрешения спрашивать? — Она едко усмехнулась. Рыжая толкнула ее, уходя в свою комнату. Мария проводила ее взглядом. День выдался хуже некуда, и теперь ей хотелось просто уснуть, не думая ни о несостоявшемся хальвете, ни о бывшей подруге. *** Чем больше проходило времени, тем активнее становилась подготовка к походу. Уже были назначены точные даты выхода войска во главе с Султаном. Сулейман из-за этого не мог проводить время с женщинами так часто, как ему бы этого хотелось. Дело было даже не в постели — это, как ни странно, не было для него главным, он не мог даже просто побеседовать с одной из своих любимиц, устроить приятный вечер и расслабиться. По четвергам к нему приходила Махидевран, каждый раз удивляя чем-то новым особенным. Сулейман даже не мог представить, что женщины способны на то, что вытворяла его фаворитка. Иногда он задумывался, откуда такие перемены? В Манисе она была совсем другой. Эти мысли Падишах чаще всего откидывал. Он не привык разбираться в тонкостях женской натуры, и раз уж мать его наследника изменилась в лучшую сторону, то этому наверняка есть причины, которые его не касаются. На Хюррем времени было и того меньше, но Сулейман этому втайне радовался. Беременность сделала ее слишком эмоциональной, она ревновала его и часто кидала осуждающие взгляды из-за ночей с Махидевран. Повелитель недвусмысленно намекал Сюмбюлю и даже своей матушке, что его беременную наложницу нужно обучить местным порядкам, но те, либо не могли этого сделать, либо не понимали его намеков. Сейчас ему не хотелось разбираться с Хюррем, ведь предстояло разобраться с венграми. Махидевран расцвела на глазах. Каждая новая ночь, проведенная с Повелителем, словно окрыляла ее, отчего настроение повышалось у всех — и у Мустафы, и у Гюльшах, и у Валиде-султан. Она жаловала рабыням подарки, отчего рос ее авторитет, успевала часто посещать мать Сулеймана, заниматься сыном, и совсем не печалилась, как это было в первые дни появления Хюррем. «Попаданка» знала, что все делает правильно. Она не допускала ошибок, как это делала героиня в сериале, не показывала свою нелюбовь к другой фаворитке, даже не соперничала с ней толком. Ее положение позволяло быть выше при любых обстоятельствах. Султанша даже не переживала из-за предстоящей кампании. Уж она-то знала, что Сулейман вернется оттуда не только живым и невредимым, но и с победой. До весны оставалось всего пару недель, и Махидевран порхала, все ожидая наступления беременности. Рос живот Хюррем, и вместе с ним росли ее проблемы. Повелитель будто охладел к ней, хотя говорил, что это связано с походом, что у него нет времени, что нужно много работать. Наложница не выходила из своих покоев, чтоб не сталкиваться с бывшей подругой, которая, видимо, чтоб скорее попасть в покои Сулеймана, приняла ислам и теперь звалась Гюльнихаль. Рыжеволосая постоянно беседовала только с Нигяр Калфой. Ее одну она считала своей поддержкой в этом, как оказалось, крайне враждебном дворце. Сейчас, сидя на тахте, Хюррем чувствовала, как очередной приступ тошноты подступает к горлу. Беременность была очень тяжелой. С первых дней ее мучили рвота, головокружение и слабость, даже сейчас, на четвертом месяце, фаворитка все еще чувствовала себя ужасно. Она налила стакан воды и сделала несколько глотков, чтоб облегчить состояние. В это время распахнулась дверь и вошла невысокая симпатичная женщина с раскосыми глазами. — Нигяр, — русская вымученно улыбнулась. Калфа присела рядом с ней, вглядываясь в бледное лицо. — Ну, как ты? — Спросила гостья. — Погано. Скажи, Махидевран опять у него была? Нигяр развела руками. — Вчера был четверг, конечно, она была у него. Хюррем, прекрати ревновать. Я думала, за это время, ты уже усвоила урок. Девушка с силой поставила бокал на низкий столик, отчего раздался звон. — Это неправильно, понимаешь? Это все ужасно неправильно! Так не должно быть! У мужчины должна быть одна женщина. Я люблю Сулеймана, он любит меня, мы должны быть вместе и все. Он король, я королева. Так везде и у всех. У меня на родине были князь и княгиня. У князя не было наложниц! Калфа вздохнул и закатила глаза. Это был не первый их разговор. — Ты плохо кончишь, если не успокоишься. Думаешь, ты одна здесь такая умная была? Нет, Хюррем. И до тебя были фаворитки, которые не хотели принимать правила. Ни одна из них ничего не добилась. Мужчины не выносят, когда им читают мораль, указывают что делать, требуют от них верности. Только лишь членам династии позволено быть единственной у своего мужа, остальным, даже простым людям — как родители договорятся. Если родители жениха хотят, чтоб у него была вторая жена или наложница, то об этом уславливаются с родителями невесты. И всем приходится терпеть и жить в мире. Это традиции, Хюррем. Кто ты такая, чтоб идти против них? Думаешь, любовь Повелителя к тебе настолько сильна? Думаешь, если он выделил тебя несколько раз, то тут же будет готов отказаться от гарема? Нет, Хатун, одумайся! Так бывает только в сказках. Только в них любовь побеждает все. В жизни все иначе, побеждает не любовь, а тот, кто умнее, быстрее, сильнее. Ты можешь погибнуть из-за своего сумасбродства. И знаешь, что тогда будет с твоим ребенком? Его отдадут ненавистной тебе Махидевран. Она будет его воспитывать, он будет называть ее мамой, а о том, что была Хюррем Хатун никто даже и не вспомнит! Русская смолкла и задумалась над тем, что услышала. Обычно Нигяр просто ругала ее за ревность и глупость, однако сейчас она сказала нечто большее. Нечто, что заставило дрогнуть душу Хюррем. Наконец, она вздохнула и заговорила: — Но мне же больно, Нигяр. Как подумаю, что он там, с ней… — Терпи. Больше занимайся, учись. Не обвиняй ни в чем Повелителя, будь с ним ласковой и милой, тогда и он к тебе станет лучше относиться. Ни с кем не ругайся, уважай валиде-султан. Я же тебе много раз это говорила, ты меня вообще не слушаешь? На лице рыжевласой проступила искренняя печаль. — Мне очень тяжело. Все они против меня. Я бываю слишком нервной, ругаюсь зря. Но как мне сдержать свою боль, свою злость, если я вижу, как эта довольная напыщенная курица приходит в гарем, золото раздает, хвастается тем, что с Сулейманом была? — Хюррем, — строго сказала калфа, — возьми себе за правило не называть Повелителя по имени. Это неприлично. Если тебе сложно соблюдать все традиции сразу, начни с мелочей, а дальше станет легче привыкнуть ко всему остальному. Фаворитка опять вздохнула. — Хорошо, я поняла. Повелитель. — Вот и славно, — Нигяр, наконец, улыбнулась, — мне уже пора идти, нужно сделать кое-что в гареме. — Эх, приходи еще. Я только тебе могу доверять в этих стенах. Калфа усмехнулась и ушла, оставив беременную девушку в размышлениях.