Тот ещё цветочек

       — В самом деле? Ты видела, как Хюррем-хатун вывели плачущей из покоев нашей госпожи? — Хатидже, узнавшая столь интимную подробность от своей новой служанки, была несколько удивлена и боялась представить, что предшествовало такой бурной реакции фаворитки ее брата. — Именно так, госпожа, — произнесла Гюльнихаль отводя взгляд в сторону. Она пыталась подавить в себе легкое злорадство, но никак не могла этого сделать. Пусть ей была неизвестна причина слез бывшей подруги, однако девушке так хотелось думать, что валиде-султан пообещал той трагические перспективы после родов. Это было бы так приятно, если бы Хюррем кто-то поставил на место, наконец.       Султанша крепко призадумалась, с ее лица исчезло унылое выражение, ставшее привычным за последние месяцы, что тоже косвенно порадовало ее прислугу, коя отлично знала, с какой целью ее приставили к сестре Повелителя. Русская наложница не испытывала дискомфорта из-за того, что ее сделали новым развлечением для госпожи, в каком-то смысле ей даже понравилось сновать по гарему и собирать сплетни, а затем осторожно, по кусочкам выдавать их хозяйке, наблюдая как Хатидже-султан становится более заинтересованной, откладывает на время свои мрачные мысли и погружается в пучину грязных игр невольниц. Иногда бывшей Марии казалось, что все члены династии воспринимают их как ручных зверьков, которых можно стравливать, сводить, заставлять соревноваться между собой. От этого возникало неприятное ощущение, кандалы рабства начинали давить с удвоенной силой, но девушка старалась поселить эту мысль как можно дальше, где-то на задворках сознания. Тем более, что Сюмбюль-ага сказал ей о возможных перспективах, если сестра Падишаха останется довольна ею. — А кто вывел ее? Нигяр-калфа? — Все также задумчиво спросила султанша. — Нет, Дайе-хатун. Она что-то спросила у нее, но я не расслышала. Хюррем громко плакала, словно у нее отняли что-то очень ценное. Кажется, она чем-то не угодила валиде-султан, и ей вынесли наказание. Но это лишь мои догадки, султаным, я не могу ничего сказать точно. — Гюльнихаль постаралась напустить безразличия на свои слова. Еще не хватало, чтобы госпожа догадалась, что она завидует экс-подруге. Да, сложно ей было не завидовать — русская вознеслась так стремительно, и вот-вот должна была родить, что не могло не расстраивать других, тех, кто мечтал оказаться на ее месте. Впрочем, другая русская словно чувствовала не безразличность своей госпожи к этой хатун, и старалась быть осторожной в словах. Внезапно она услышала: — Иди в гарем и узнай все об этом. Девушки, должно быть, уже все выяснили без нас. Я же схожу к Валиде, поговорю с ней. — Хатидже вдруг стало любопытно насчет этого дела.       Конечно, она и сама подмечала, что новая фаворитка часто ведет себя вне рамок гарема, что забавляло госпожу, но сейчас интуиция подсказывала о некоем серьезном происшествии. «Аллах, надеюсь, она не оскорбила матушку. Иначе не сносить Хюррем головы, даже если она три шехзаде родит за раз» — подумала султана, отдавая приказ.       Воспоминания о наложнице отца, коя была выслана за недоброе слово в сторону Айше Хафсы, были еще живы, невзирая на то, что Хатидже в тот момент было не более семи-восьми лет. И слухи о том, что Увейс-паша являлся сыном Селима, а не визиря, за которого вышла замуж нахальная фаворитка, тоже заставляли напрягаться молодую госпожу. «А что если матушка и от нее решит так избавиться? Или брат не простит? Мало ли, что эта глупая русская наговорила. Шайтан бы с ней, да ребенка жалко» — с этими мыслями Хатидже, в кое-то веки обеспокоенная не своей судьбой с Ибрагимом, удалилась из опочивальни, уверенным шагом идя навстречу матери.

***

      Когда Гюльнихаль спустилась в ташлык, чтобы разузнать подробности о ссоре Хюррем и валиде-султан, она застала других девушек в крайне бурном состоянии. Как и ожидалось, обсуждали рыжую роксоланку, вот только дело касалось не ее плача у покоев госпожи, а неких других ее слов. Служанка Хатидже присела рядом с двумя девицами, что активно передавали из уст в уста россказни, услышанные утром. После того, как по приказу самой валиде Марию отправили в покои сестры Падишаха, отношение к ней явно изменилось. Не то чтобы девушки начали бояться ее, но и относиться как к «ненормальной русинке» уже не могли. Если сама султанша признала ее способности, то и они не могли отвергать этого. Удобно устраиваясь на подушке, Гюльнихаль спросила: — Так что Хюррем-хатун сказала? — Назвала Нигяр-калфу занозой в заднице, представляешь?! — Чернявая невольница лет шестнадцати не могла перестать повторять это, то ли насмехаясь над фавориткой, то ли восхищаясь столь точно подобранным описанием. Мария смутно помнила, что девушку зовут Рухсар. — А еще она сказала, что Нигяр ест ее голову по чайной ложечке, — хихикнула вторая, — и что она стала такой страшной от злобы и зависти тем, кто удостоился пройти по золотому пути.       Гюльнихаль нахмурилась. Калфа была строгой, но справедливой, никогда не относилась к ней плохо и помогала ей готовиться к тому несостоявшемуся хальвету, поэтому слышать такое о ней было крайне неприятно. — И что же, она это в покоях валиде-султан сказала? — Упаси Аллах! — Воскликнула Рухсар, — если бы Хатун такое сказала при нашей госпоже, точно бы отправилась в темницу. Это она одной из девушек сказала, а оно, видишь, как быстро разнеслось. А почему ты спросила про валиде-султан?       Внезапно шепот стих, и несколько озабоченных взглядов повернулись к троице. Гюльнихаль сделала совершенно непринужденное лицо и сказала, понизив голос: — Да так… Я ведь только что видела, как Дайе-хатун вывела Александру из покоев нашей госпожи. Она была вся в слезах, билась в истерике. Кажется, чем-то не угодила нашей валиде-султан и получила наказание за свои грехи.       В этот миг шепот стал в три раза громче, чем до этого. Теперь уже повсюду стала звучать версия, что именно при хозяйке гарема недостойная русская оскорбила калфу, за что ее пообещали отлучить от султана после родов. Гюльнихаль хмыкнула, удивляясь, как все перевернулось, впрочем, решила никого не переубеждать. В конце концов, кто знает, из-за чего они повздорили на самом деле? Вдруг все и впрямь так и было? А если нет, то Мария ничего не утверждала, только рассказала, что видела сама. Остальное додумали другие. Она и не пыталась скрыть внутреннего морального удовлетворения, когда слышала, как нарастали споры о Хюррем, и слухи о ней приобрели явно негативный окрас. Решив, что посидит еще немного, прежде чем вернуться к госпоже, Гюльнихаль навострила уши, ловя любой мелкий слушок и мысленно смакуя, как передаст каждое слово Хатидже, хотя бы на минуту скрасив ее будни.

***

      Махидевран нервно ерзала на постели, сидя у себя в покоях. Ее сын был в это время на занятиях, а сама она переживала о том, получится ли у Гюльшах исполнить ее приказ. Впрочем, едва отворилась дверь, и фаворитка Повелителя увидела довольное лицо своей калфы, как тут же стало ясно, что все прошло успешно и несколько серебряных монет явно стоили того. «Попаданка» вдруг почувствовала странную смесь гордости и счастья. Это была ее первая интрига! Первая интрига в стенах Топ-Капы, в роли султанши, матери Шехзаде и, возможно, в будущем валиде-султан. Она невольно зарделась. Все же ее научный интерес к османской истории в прошлом сильно ограничивался из-за тайн, коими был окутан гарем, и ей всегда хотелось узнать нечто большее, чем скупые упоминания о подставах Рустема-паши и попытке Кесем-султан убить внука. И вот теперь она сама поступила так, как те, о ком писали в «Википедии» — подставила наложницу, чтобы лишить ее опоры. Эйфория мгновенно сменилась страхом, и женщина, выбравшись из собственных мыслей, настороженно взглянула на Гюльшах: — Никто ведь не будет распространяться, что это ты подняла разговор? — О, нет, госпожа. К тому же, у меня есть кое-что еще. В разгар обсуждения пришла Гюльнихаль-хатун и рассказала, как видела, что Хюррем вывели рыдающей из покоев валиде-султан. Это сразу же связали с оскорблениями Нигяр-калфы и начали болтать об этом еще больше. Кажется, теперь в сторону русской будут долго плеваться. — Служанка была безмерно довольна тем, что дело приобрело такой оборот, весьма удобный для ее хозяйки.       Махидевран приподняла уголки губ: — Отлично. Теперь приведи мне Нигяр. Стоит сразу раскрыть ей глаза на эту русскую, не так ли?       Гюльшах усмехнулась и быстро удалилась, отправившись на поиски предмета их разговора. Совсем скоро калфа стояла перед Махидевран в явном замешательстве. Она подозревала, что султанша догадалась о ее помощи новой фаворитке Падишаха и заметно нервничала, ожидая получить порцию угроз. — Что с тобой, Нигяр? Неужели слова этой хатун так тебя расстроили? — Тут же поинтересовалась мать наследника, состроив самое сочувственное лицо из всех, что были в арсенале. — О чем вы? — Калфа оторопела, совершенно не понимая, что имеет в виду собеседница. — Ах, так ты не знаешь? — Махидевран вскинула бровь и чуть-чуть приоткрыла рот, словно искренне удивляясь, — весь гарем гудит с самого утра. Хюррем поносила тебя перед всем гаремом этим утром, а затем пошла к валиде-султан и перед ней на тебя нажаловалась. Наша госпожа очень отругала ее, кажется, даже обещала наказать после родов. Хатун билась в истерике возле ее покоев после этого. Неужели ты ничего об этом не слышала?       У калфы сердце пропустило удар. Да, это была ее работа — воспитывать девушек, причем совершенно разных, зачастую таких же строптивых и дурных, как эта Александра, однако ни одна из них никогда не позволяла себе опускаться до оскорблений, пускай им и не всегда нравился процесс обучения. Ей нравилось заниматься этим и помогать Хюррем не было такой уж большой проблемой, тем более Нигяр показалось, что они сдружились, и наложница начала многое понимать.       Заметив резкую перемену в калфе, Махидевран продолжила столь же вкрадчивым голосом: — Не огорчайся так. Правда, не стоит переживать из-за молодой дурочки. Она, наверное, из зависти наговорила этого. Тебя ведь так любят в гареме, а ее нет. Все сейчас на твоей стороне, Хюррем очень осуждают. Совсем никто не считает тебя уродиной и неудачницей, кажется, так она тебя назвала.       После этих слов Нигяр совсем поникла. Она даже забыла на миг перед кем находится, но тут же вспомнила и взяла себя в руки. С кислым выражением лица калфа сказала: — Спасибо за беспокойство, султаным, я в порядке. Могу я идти? — О, да, конечно, не буду больше отрывать тебя от дел. Гарем, наверное, совсем разошелся без твоего присмотра, — кажется, на этих словах Нигяр слегка приободрилась, но общее настроение все еще было написано у нее на лбу. Тонна разочарования и сожалений. Вскоре после того как прислужница вышла вон, Махидевран рухнула на постель, вытирая капли пота со лба. «Как же это, черт возьми, сложно» — подумала женщина, чувствуя усталость от этой небольшой лживой сцены, — «и ведь так придется всегда».