Удел звезды — гореть

Взгляд в прошлое

      1986 год.              — Господи, Бренни… что это за место?       Они только что вскарабкались по пожарной лестнице на шестой этаж мрачноватого кирпичного дома.       — Похоже на какой-то наркоманский притон…       Брендан словно бы не слышит Рэнделла, шепчет себе по нос что-то, напоминающее латынь — окончания «us» и «is» выделяются острыми иголочками.       — Бренни… — Рэнделл касается плеча мужчины. Тот вздрагивает. — Я спросил, что это за место?       — Это место… это место, где хорошо думается, милый мой, — улыбка у Брендана кривая и невесёлая. Нет, совсем не весёлая… — Я показываю его на тот случай… если тебе захочется… подумать.       — Так значит, сюда ты уходишь?.. — Рэнделл осматривает комнату с гримасой отвращения. — Это — твоё «тайное место»? — он на минуту закрывает глаза, «сканируя» пространство. — Здесь произошло убийство, Бренни… совсем недавно…       — Это было не убийство! — тут же взрывается Брендан, брызгает слюной. — Не убийство! Это было… самоубийство, Рэнди, — глаза О’Мары опасно вспыхивают. Так, как вспыхивали периодически в течение последних месяцев при взгляде на Рэнделла, всё чаще — в последнее время.       — Жертвоприношение. — Рэнделл рад был бы прислониться к стене, но его передёргивает от одного вида застарелых потёков на потемневших обоях. — Зачем, Бренни?..       — А зачем вообще всё? — вопросом на вопрос отвечает О’Мара. — Зачем всё, Рэнди? Чёртова «магия»! — он с размаху пинает продавленное кресло.       — Мне казалось, что тебе нравится… — Рэнделл отступает к открытому окну, перечёркнутому пролётом пожарного спуска.       — Мне… куда это ты собрался?       — Меня тошнит от этого места. Я хочу уйти.       — Ты пойдёшь, когда я разрешу…       — Что?! Брендан, да ты не в себе…       О’Мара за пару быстрых шагов оказывается рядом с Рэнделлом, прижимает его к стене, сперва перехватывает за руки, затем, когда Рэнделл отворачивается, разворачивает к себе, удерживая лицо в ладонях. Глаза Брендана — словно тлеющие угли. Безумие. От него веет безумием, — понимает Рэнделл. Отслаивающиеся обои трутся о плащ, противно шуршат.       — Звезда моя, — шепчет Брендан, — ты хотел знать, зачем я привёл тебя сюда? Это… это место — вся моя жизнь. Вся моя жизнь, как она есть… Вся моя жизнь — здесь… — он поглаживает большими пальцами скулы Рэнделла, — и я бы отдал всё… всё бы отдал, Рэнди, чтобы и смерть моя… — Рэнделл с тревогой ощущает, что пальцы Брендана становятся всё теплее. Даже горячее. Горячее и горячее с каждой секундой. — …чтобы и смерть моя, Рэнди… стала достойным завершением моей… дерьмовой жизни… здесь.       Ладони Брендана вспыхивают. Крик боли, который слышит Рэнделл, крик, что заставляет Брендана в отрезвляющем ужасе отскочить — это голос самого Рэнделла.       Лучшему пластическому хирургу Голливуда удаётся привести обожженную кожу лица в норму. К счастью, этот хирург сильно должен Рэнделлу: в последнее время Рэнделл начал вести отдельные дела сам. У хирурга есть маленькая дочь, больная лейкемией. «Магия» помогает.       Брендан — по его словам — «убит» произошедшим. Он не имел этого в виду. Он не хотел. Брендан рыдает и просит прощения. Брендану так нужна его Звезда. Это — единственное, что осталось у него дорогого: семья не желает его видеть, он не знает даже, где именно сейчас его дети; бывшие друзья растерялись за годы пренебрежительного к ним отношения, его продюсерский бизнес давно забыт, даже у клиентов он вызывает ужас…       Временами Брендан исчезает — уходит на поиски остатков своей прежней жизни — и снова возвращается к Рэнделлу, каждый раз всё меньше похожий на того остроумного Брендана О’Мару, с которым было весело. С которым было интересно. «Магия» делает своё дело: Брендан теперь действительно сильный пирокинетик. Пирокинетик, не способный управлять своим даром. Пирокинетик, сжигающий всё, что ему дорого.       Сочельник. «Мы сгорим вместе, звезда моя! — кричит Брендан, стоя в языках пламени, лижущих стены их лос-анджелесского дома. — Удел звезды — гореть!»       В этот момент Рэнделл понимает, что Бренни свихнулся. По-настоящему. На этот раз ему удаётся спастись только чудом.              1987 год.              После рождественского пожара 1986 года, не выдержав нервного напряжения, Рэнделл уезжает почти на девять месяцев в «Адлернест»: ему необходимо восстановление. Подальше от Брендана. Кроме того, у него есть в Швейцарии и некоторые другие — семейные — дела.       Когда Рэнделл возвращается обратно в Штаты, то узнаёт, что о Брендане с самого января ничего не слышно, он объявлен в розыск.       Время идёт, но Брендан так и не показывается. В конце года до Рэнделла доходит одинокая весть о том, что, кажется, видели кого-то, похожего на Игниса, в районе Чикаго — на прилагающейся фотокарточке Рэнделл узнаёт знакомый подбородок с «дырочкой» и спутанные рыжие патлы, торчащие из кучи тряпья — бродяга, заночевавший под мостом; про таких людей обычно говорят: «выгоревшие».       Внутренним чутьём Рэнделл понимает: Бренни не вернётся больше. Он всё равно, что умер. И он точно умер для той жизни, которая была у них вместе.              1988—1992 годы.              Рэнделл возвращается к «магическим» делам. Новая ферма — «Зелёная Река» — перенесена в Долину Смерти, подальше от любопытных. Впрочем, у Рэнделла хорошие покровители: люди, которые ему очень должны. Рэнделл снова уходит в свои исследования; затем, вспомнив заветы Теофиля Рабенвальда, занимается алхимией и магией как наукой; создаёт себе големов для выполнения грубых работ; изучает магию Вуду, способы подчинения своей воле живой и неживой материи; серьёзно занимается разведением роз; путём долгих тренировок значительно улучшает свои телепатические и гипнотические способности; подписывает новый контракт с «Милосердной Общиной» Мэзеритов; временами — уезжает подлечиться в Швейцарию: нервы — это не шутка.       Рэнделл страдает от депрессий. Рэнделлу одиноко. Рэнделлу больше не с кем играть.       Он пробует найти себе нового партнёра, но все попытки оказываются неудачными. Сиэтлская история оставляет, скорее, печальный след (даже несмотря на все приобретённые знания о пространственных перемещениях): сильный в магическом плане Карл Моррисон отказал ему, а покладистый Стэнни оказался слишком хрупким. Даже рыжий Андро, в итоге, предпочитает пути мага карьеру рок-звезды. (Кроме того, Андро нравятся длинноногие девушки-модели, а вот «модельный» Рэнделл с его странными глазами — почему-то, не очень; любовь к цветоводству он, однако, перенимает.)       Рэнделл теряет веру в людей. Теперь ему самому приходится поддерживать связи с клиентами, самому ездить за детьми в «Милосердную Общину». Клиенты тоже попадаются разные, единственное, что их всех объединяет — это дрожь, в которую их бросает при появлении Рэнделла. Рэнделлу плевать, чем это вызвано: страхом, ненавистью, вожделением. Сперва они трясутся, а затем замирают, цепенеют, словно кролики перед удавом. Находятся, впрочем, и такие, которые едва ли не теряют голову при виде Рэнделла... Но Рэнделлу всё больше нравится дёргать за ниточки, чем приближать к себе. Это хоть как-то может его развлечь.       Рэнделл знает, что его «магию», несмотря на запрет разглашения информации, исследуют так и этак; он знает, что никто из исследователей не найдёт в ней ничего подозрительного: для обычных людей и их приборов «магия» выглядит как дистиллированная вода, а магам-учёным всё равно не суметь раскрыть её секрет. Этот секрет — фамильная алхимическая формула Рабенвальдов, передаваемая из поколения в поколение, и собственная кровь Рэнделла. Кровь, которая свела с ума Брендана О’Мару, Бренни, Игниса. Частичка собственной жизни, которую каждый раз отдаёт Рэнделл.       Он увлекается собиранием магических артефактов, и здесь оказывается очень полезным знакомство с экзорцистом Эймосом Хесперусом. У Хесперуса настоящий талант находить редкие ценные вещицы. Поначалу Рэнделл даже присматривается к экзорцисту с позиции более близкого партнёрства, но вскоре бросает эту затею: слишком строптивый нрав, меркантильность, безусловно гетеросексуальные предпочтения да, к тому же, плохое здоровье Хесперуса ему не по вкусу. Зато так забавно смотреть, как экзорцист переламывает гордость, принимая от Рэнделла очередную дозу не особо чистой (побочный продукт) «магии», позволяющей ему держаться на плаву…       В один из приездов в Лос-Анджелес, Рэнделл поднимается по пожарной лестнице в «комнату самоубийцы». На стене выгоревшей, покоричневевшей от времени краской выведены слова: «In girum imus nocte et consumimur igni».              1993 год.              Рутина заполняет жизнь. Игры с зомби уже приелись. Дела идут отлично. У Рэнделла свой собственный розовый сад, сильно разросшийся за последние несколько лет. Рэнделл уже давно не ждёт Брендана, не ждёт никого и ничего нового вообще. Когда одиночество становится совершенно невыносимым, Рэнделл ездит в ЭлЭй, поднимается в ту самую комнату и долго сидит в старом кресле. Теперь он понимает слова О’Мары о жизни. Ему только тридцать восемь, но собственная жизнь видится Рэнделлу гаснущей звездой, медленным падением, закатом.       А потом, в апреле, появляется Галахад. Смешной, упёртый и самоуверенный.       Галахад Найтшейд, отказывающийся умирать.       Гэлли, смотрящий без страха. Способный исцелять любые раны. Не задающий лишних вопросов — было бы приключение.       Галахад…              

«Ритуальный инвентарь»

      30 октября 1997 года.              Не могу сказать, чтò я ожидал увидеть — может быть, что-нибудь, напоминающее храм, или же напротив, пыточную; я вспомнил место, в котором впервые пришёл в себя, оказавшись на «Ферме» в апреле девяносто третьего, но это было явно не оно. Рэнделл зажёг свет; вспыхнувшие люминесцентные лампы беспощадно осветили совершенно пустое — если не считать зачехлённого дивана у одной из стен — белое помещение. Маг поморщился, что-то отрегулировал, приглушил свет и, подойдя к дивану, устало опустился на сиденье, закинув голову на спинку и вытянув длинные ноги. Я сделал несколько шагов к стеклянным дверям прямо напротив входа в комнату. За ними высвечивались кусты прекрасных белых роз.       — Мы, наконец, на месте? — Голос отдавался эхом от голых стен. Я обернулся к Рэнделлу. Тот так и сидел, запрокинув голову. — Рэнди?..       — Мне нравится, когда ты меня так называешь, — тихо сказал маг, не шевелясь. На некоторое время повисло молчание.       — Я вообще-то вопрос задал.       — А как сам думаешь? — Рэнделл поднял голову.       — Да кто тебя знает, — я пожал плечами. — Пусто здесь как-то…       — Здесь есть всё, что нужно…       — Что-то я не вижу никаких магических прибамбасов… то есть, прости, ритуального инвентаря.       — Здесь есть я и ты. И розы… — Рэнделл смежил веки.       — Ах, точно, ты же у нас романтик. Только шампанское забыл, в отличие от прошлого раза… — Я прошёлся из угла в угол. Маг молчал. — Слушай, Рэнди…       — Ммм? — теперь он даже не трудился смотреть на меня, этакая звезда на отдыхе.       — Так… эээ… насчёт «приобщения»… — Я чувствовал себя глупо. — Ты… эээ… снова меня обреешь? — На шутку Рэнделл не среагировал. — Или же мы просто сядем в позу лотоса, и всё произойдёт само собой на тонком плане? Знаешь, бывает ведь и так…       — Который час?       — Половина четвёртого…       — Мне нужно в душ. — Рэнделл порывисто стянул сапоги, снял куртку. Резко встал, пошатнулся, постоял несколько секунд и направился к неприметной двери слева.       — Душ? Что? Душ?! Рэнди! — Я остался совершенно один. Из-за двери послышался шум льющейся воды.              

Взгляд в прошлое

      1993 год (продолжение).              Эймос Хесперус обменивает на очередную дозу «магии» наконечник копья — один из тех, что обычно связывают с Копьём Лонгина, но на деле (как очень скоро выясняет Рэнделл) являющийся не самим артефактом, а предметом, посредством которого можно установить с артефактом связь.       Никто не знает, где именно находится настоящее Копьё, как никто не знает, где именно находится настоящая Чаша — пусть даже есть более или менее устоявшиеся версии.       Рэнделлу хватает и такого «проводника»: по магическим законам всё то, что можно определить как символ предмета, является самим предметом. Проклятия Мексиканки, привязанные к наконечнику, его не заботят, с ними Рэнделл расправляется довольно быстро, а затем приступает к ритуалу подчинения. В ходе сложного магического действа ему приходится пожертвовать своим левым глазом; со времён Старых Богов — скандинавского Одина и египетского Гора — это обычная плата, так сказать, устоявшаяся «валюта» «изнанки» реальности, скрытой от обычных людей. Несмотря на то, что сам физический предмет — наконечник — рассыпается в его руках в пыль, Рэнделл становится Хозяином Копья — по крайней мере, до тех пор, пока способен его удерживать в опасном магическом подчинении собственной воле, сотканном из расположения звёзд, сочетания стихий и принесённых клятв. В какой-то момент он ощущает себя поднявшимся высоко-высоко, мир как будто лежит у его ног и всё кажется простым и ясным. Ему больше не нужна «магия». Вести о том, что Найтшейд пытается донести до общественности, чем именно занимается Рэнделл на своей «Ферме», беспокоят его не более, чем жужжание мухи. Рэнделла больше не интересуют «магические» дела. При помощи своих големов он освобождает и очищает «Ферму», оставляет одного из стражей следить за розовым садом, а сам на время исчезает, путешествуя по местам, доступным только Магам. И только одна мысль начинает звучать в его голове: «у тебя есть Копьё — осталось дело за Чашей» — звучит сначала тихо, а затем всё настойчивее, по мере того, как мощь Копья проявляется всё сильнее. И снова Рэнделл чувствует, что мир — на его стороне: ему даже не надо ничего искать, потому что тот самый Галахад, Галахад Найтшейд, Гэл является в той же мере персонифицированным Граалем, в какой Рэнделл представляет из себя Копьё Лонгина. Нужно только одно: добровольное согласие.       Которого Рэнделл не получает. По крайней мере, с первого раза. Рэнделл, впрочем, полон оптимизма и готов ждать.       Одна проблема: магические законы работают по-своему.              

Инопланетянин

             Вода лилась, лилась и лилась. Я смотрел на часы, видел, как сменяются прямоугольники цифр: без пятнадцати четыре, без десяти, четыре часа утра, две минуты пятого, пять минут пятого, семь, восемь, одиннадцать, пятнадцать… — и, вместе с тем, наблюдал это как-то отстранённо: для меня время словно бы остановилось. Из-под неплотно запертой двери в комнату просачивался пар. Двадцать минут. Я не знал, что мне делать. Походил по комнате, поглядел за стеклянные двери, выключил свет и попытался уловить изменения неба к утру. Какая-то яркая звезда (должно быть, Венера) светила прямо над едва виднеющимся силуэтом арки, увитой ползучими розами. Двадцать три минуты. Накатывало то замечательное чувство после бессонной ночи, когда ты не можешь толком понять: то ли очень хочется спать, хочется до такой степени, что всё равно где, то ли, наоборот, происходит перелом на «включение» в реальность. Двадцать пять минут. Двадцать семь.       Половина пятого.       «Что-то ты долго», — пробормотал я, подходя к двери. Я ощущал беспокойство. Какое-то общее, фоновое беспокойство, будоражащее эфир. Может быть, Рэнделлу стало плохо? Выглядел он совсем неважно. И не ел, наверное. (Почему я вообще беспокоюсь, ел или не ел Рэнделл?)       — Рэнделл? — Как и следовало ожидать, без ответа. Только звук льющейся воды.       «Ну, сам напросился», — я вздохнул поглубже и толкнул дверь. Пространство заполнял горячий пар. Одежда сразу начала липнуть к телу. Вещи Рэнделла висели на крючках возле вделанного в стену шкафчика в первом, переходном помещении. Дверь, ведущая собственно в ванную комнату тоже не была заперта. Я прошёл дальше. Пол и стены из белого мрамора, запотевший зеркальный потолок… «А себя ты любишь».       — Рэнделл? Рэнд… чёрт… — Ботинки хлюпали по разлившимся лужам. Прозрачная ванна была переполнена через край, грохотал кран, безостановочно подающий горячую, исходящую пàром воду.       — Да мать твою… — Я метнулся в «переходник», стащил ботинки и носки, скинул куртку, снял часы и быстро вернулся обратно. — Рэнди!       Я завернул, наконец, кран, вытащил затычку из ванны и огляделся. Вот он, силуэт сидящей фигуры, прислонившейся к запотевшей прозрачной стене душевой кабинки. Я кинулся к магу. Здесь тоже вовсю лило, и лило горячим, я вымок до нитки, пока перекрывал воду. Рэнделл сидел, уткнувшись лицом в колени.       — Рэнделл, Рэнди! — Чёрт, только бы был жив… Я потряс мага за плечи, попытался его поднять. — Рэнди!       Правый глаз был закрыт, повязка с левого исчезла. Рэнделл смотрел на меня пустой глазницей. На каком-то озарении, я вывернул до упора кран с холодной водой — разумеется, забыв принять в расчёт, что и сам стою под лейкой душа.       — Ох!.. — Мне всё же удалось поднять Рэнделла (и всё-таки, какой-то он странный — мелькнула мысль), холодная вода отрезвляла. Маг, по-видимому, тоже начал приходить в себя — пошевелился, судорожно вцепился в мои плечи. Вода становилась всё более холодной, у меня уже начали стучать зубы. — Р-р-рэнд-д-д-ди… — Я обнял мага, одной рукой регулируя температуру душа. Теперь можно и потеплее. Вот, так-то лучше…       Стоять под тепловатым душем полностью одетым — разве что без ботинок — в обнимку с Рэнделлом, полностью раздетым, — это было что-то новое. Впервые я определил, что именно показалось мне таким странным: Рэнделл был совершенно гладким, безволосым. Химиотерапия? Но он не выглядел больным… не в том смысле, по крайней мере. А, может быть, он просто инопланетянин? Инопланетянин, который изобрёл средство — единственное средство — позволяющее ему выжить на нашей суровой планете — «магию»? Я вспомнил фильм «Человек, который упал на Землю». Вот, мы вдвоём. А сейчас он покажет свои настоящие глаза. Вернее, глаз. И зеленоватую кожу. Но я ведь не буду реагировать на это, как Мэри-Лу?.. Нет, не буду. У меня и печенек нет. К тому же, я уже морально готов. Ах, чёрт, печеньки были в другом эпизоде. [1] О чём я думаю? Рэнделл меня обнимает. Я обнимаю Рэнделла. Одежда мокрая. Совершенно обнажённый Рэнделл так близко, а у меня из чувств — разве что жалость.       Я сделал воду ещё слегка потеплее.       — Рэнди, очнись… — прошептал я на ухо магу и снова слегка его потряс.       — Бренни… — выдохнул Рэнделл, и вдруг, выскользнув из моих рук, осел на пол… нет, он просто встал передо мной на колени, и начал расстёгивать ремень, на ощупь, медленно, не раскрывая глаз. — Ты уже здесь…       — Рэнделл! Да чёрт возьми! — Я рывком поднял мага на ноги. — Хватит! Какой я тебе Бренни?!       Рэделл с трудом разлепил свой правый глаз и попытался сфокусироваться на мне.       — Г… Гэл?.. — прошептал он.       — Ну всё, с меня хватит. — Я обхватил Рэнделла за плечи и решительно повлёк сперва из душевой кабинки, в затем и из ванной комнаты вон.