Удел звезды — гореть

Взгляд в прошлое

      1994 год.              Рэнделл беспокоится. Есть Копьё — должна быть Чаша; если нет Чаши — незачем и Копьё… В конце 1993 года Рэнделл летит в Европу, посоветоваться с магами Старого Света. Но из всей плеяды что-то дельное может сказать только Абель Макбрайд:       — Рэнди, оставь эту затею, пока не поздно. Откажись от Копья.       — Я не могу, — отвечает Рэнделл. — У меня всё получится. Галахад будет моим…       — Копьё убьёт тебя, пока ты ждёшь, — мягко говорит профессор, проницательно заглядывая своими ярко-голубыми глазами в единственный живой, с радужкой цвета луны, глаз Рэнделла.       — Я достаточно силён… — упрямится Рэнделл. Он не привык проигрывать. И ему нужен Галахад.       Макбрайд молчит — не осуждает, но и не поддерживает. Рэнделл, побарабанив пальцами по полированной поверхности стола, встаёт и отходит к окну. В холодном январском воздухе за стеклом кружатся снежинки. Прошло уже восемь месяцев со времени ритуала и четыре — с их последней встречи с Найтшейдом.       — Чаю? — миролюбиво предлагает профессор. Рэнделл резко оборачивается. Ему никогда не была понятна манера Макбрайда вот так спокойно переходить от высоких материй к делам совершенно прозаическим. Кроме того, это означает, что разговор окончен.       — Благодарю, мне не хочется, — сухо говорит Рэнделл. Кивает головой и уходит.       На следующий день Абель Макбрайд получает коробку с полароидными карточками и запиской от Рэнделла, в которой Рэнделл просит переслать всё это в Санта-Карлу, Калифорния, на имя Галахада Найтшейда. Профессор задумчиво улыбается в бороду: возможно, Рэнди всё-таки решил оставить свою затею…       Рэнделл, ощущая, что с каждым днём напряжение становится всё сильнее, возвращается в клинику «Адлернест» на попечение Фридриха Циммерманна (он же Доктор Зет); доктор мягко журит его за запущенное состояние здоровья.              1994—1997 годы.              Это время Рэнделл проводит в Швейцарских Альпах. Его душа изранена Копьём, жаждущим Грааля, он видит странные сны, и в них, неизменно, — Галахада Найтшейда. Не может такого быть, чтобы Галахад не согласился… не может… Он обязательно, обязательно согласится, и они проведут ритуал, и Мистерия состоится, нужно только лишь… только лишь вернуться туда, где всё началось, — после долгих блужданий по тёмным лабиринтам собственных мыслей вдруг очень ясно понимает Рэнделл. Два мощных артефакта, предназначенные друг другу по древнейшим Законам Истинной Магии, — подумать только, что они могут сделать с миром!.. — Рэнделл строит императорские планы, которые временами сменяются обычным человеческим желанием увидеть Гэлли ещё раз. Желанием попросту жить. Жить без всякой магии — высокой и низкой, в кавычках и без: вообще.       О Брендане О’Мара Рэнделл все эти годы не думает вовсе.       Осенью 1997-го года Рэнделл начинает ощущать ещё что-то. Словно мощный прожектор скользит своим лучом по округе, выискивая его. Если бы Рэнделл читал «Властелина Колец», он бы сравнил это чувство с тем, которое испытывал Фродо, знающий, что зловещее Око пытается разглядеть его среди сотен тысяч других созданий Средиземья — но Рэнделл не читал «Властелина Колец». Циммерманн не хочет отпускать Рэнделла, тогда Рэнделл просит доктора сделать расклад на картах Таро: может быть, Зет поверит этому.       — Человек, движимый какой-то идеей, мчится к тебе… Солнце будет сжигать собственным жаром, и закатится Звезда… Рэнделл, это всё опасно для тебя…       — Лучше вспыхнуть и сгореть, чем медленно угасать здесь, — говорит Рэнделл, не осознавая своих слов, не думая о том, насколько они близки к правде.       В конце октября он возвращается в Штаты…              

Неизбежность

      30 октября 1997 года.              Мир казался звенящим и сверкающим, перед глазами мельтешило. Скачки давления? Последствия трудного дня, последствия всех этих разговоров, поездок, полётов, нервов и недосыпа? Какого чёрта я вдруг плохо переношу недосып? Ну да, не двадцать лет… не тридцать даже… Чёрт возьми, да что он тут натворил? Вылил все имеющиеся запасы магии в воду, так, что теперь хочешь не хочешь, приобщишься ко Вселенской любви независимо от конфессии…       Я удерживал Рэнделла, который опасно кренился и то и дело норовил свалиться. Мы оба тяжело дышали: было слишком влажно и душно, слишком центр — не знаю, как сказать иначе.       — Рэнди, почему ты живёшь в лабиринте? Ты Минотавр? — спросил я, и тут же пожалел об этом: дыхание сбилось, а Рэнделл был не слишком-то лёгким.       — Угадал, — прошептал Рэнделл (надо же! Даже вопрос понял!). — Минотавр, который каждый год собирает дань из семи детей…       — Чудовище…       Рэнделл, не отвечая, попытался высвободиться из моих объятий.       — Ну, ну, тише… — Я отпустил его ковылять к выходу и побрёл следом, вымотанный. Подобрал мокрую одежду, выжал её. В «переходнике» повесил на сушилку для полотенец, поставив нагрев на максимум. Рэнделл молча достал из шкафчика полотенца, огромные пушистые полотенца, целый ворох полотенец, кинул мне одно, а с остальными вышел в комнату-со-стеклянными-дверями.       — Погоди! — Я безуспешно пытался высушить волосы. Зачем надо было отращивать такие длинные? Руби нравится… Подхватил свои вещи, часы и, не снимая полотенца с головы, вышел тоже. В комнате, по сравнению с ванной, казалось прохладно.       — Рэнди!       Маг успел разложить диван, накидать на него полотенец и, устроившись в этом гнезде, похоже, вырубился снова.       — Ну вот и финал… — Я кинул одежду и обувь как попало, надел на руку часы (на экранчике высветилось «5:22») и пошёл к магу; сперва присел на краешек дивана, а затем лёг рядом. «На все сто», — пробормотал я себе под нос, снова ощущая, как вертится мир вокруг, и как вместе с неизбежным утром на меня наваливается неизбежный сон. Ну и какой любви тебе было надо? Хотя…       …если уж на то пошло, любовь — это ведь не только секс, правда?..              

Что принёс с собой день

      30 октября 1997 года.              Я всё-таки просыпался несколько раз, дёргался, как от электрического разряда, поднимал голову, плохо понимая, где нахожусь, и в какой стороне восток (почему-то меня преследовала мысль о востоке). Рэнделл неизменно был близко от меня, тёплый и странный, словно кот породы сфинкс; его кожа слабо пахла розами. Я забывался снова. Тяжёлые видения не хотели меня отпускать; мне всё казалось, что есть некий подземный путь, какая-то тайная дорога, ведущая на восток, я пытался отыскать её, копал землю, проваливался в узкие и душные подземелья, но все они вели не туда. Я уходил всё глубже и глубже, и твердь надо мной становилась всё толще, а свободного пространства вокруг — всё меньше. В конце концов я оказался похороненным на немыслимой глубине… А потом что-то рванулось прямо из макушки, и понеслось вверх — неистовый поток жизни, зелёный стебель, стремящийся к свету; там, наверху, он должен был распуститься огромным цветком… Дёрнувшись в очередной раз, я сел на диване, потирая глаза руками. Комната была освещена тусклым дневным светом, за стеклянными дверями колыхались под ветром розы. Только что я был одним из этих цветков…       Часы показывали «13:47». Почти два часа дня, таким образом, я всё же проспал около восьми часов, что ж, неплохо… Рэнделл, похоже, всё ещё спал, и, по-видимому, тоже не без кошмаров — лицо его было напряжённым, правый глаз бегал под опущенным веком.       — Рэнди… — Я легонько тронул мага за плечо, но тот не среагировал. Я вздохнул, встал с дивана, чувствуя неприятную ломоту в теле и лёгкое головокружение — словно похмелье; прошлёпал в душ. Вся лишняя вода уже давно ушла, в ванной было сухо. Из зеркала на меня уставилось небритое хмурое лицо со взлохмаченными волосами, да уж, красавец, ничего не скажешь… Я долго пил из-под крана. Ужасно хотелось есть, и при этом слегка тошнило. Что же мы натворили вчера?.. Ах, брось, Найтшейд. «Ты, я и розы», — или как он там сказал. Вот и получил: совместный сон с розами за окном…       Меня передёрнуло. Захотелось одеться. Вещи, к счастью, высохли, даже джинсы были практически сухими, хотя пояс (откуда я позабыл вынуть ремень) оставался горяче-влажным. Чёрт с ним, досохнет на мне. Я вернулся обратно в комнату. Всё то же сонное царство. Будить Рэнделла не хотелось. Я осторожно, как был, босиком, прошёл в угол, где вчера оставил свой «Полароид». Самое время сделать несколько снимков спящего инопланетянина.       «Каждый снимок — шедевр», — приговаривал я свою любимую мантру. Нан Голдин[1] бы оценила, точно. Рэнделл был прекрасен — сейчас я думал о нём, как об одном из своих паранормальных объектов, за которыми обычно вёл охоту, — прекрасен и до болезненности хрупок, словно изысканная фарфоровая кукла, покрытая сетью микроскопических трещинок. Я опустил камеру. Нет, нельзя же так, в конце-то концов… Мне стало тягостно. Я всё чаще кидал взгляды за стекло — розовый сад манил, манило серое небо, свежий воздух, движение. Здесь же всё словно замерло, только тихий звук дыхания, мои осторожные шаги и собственные сдержанные вздохи… я убрал фотоаппарат в чехол, сунул карточки, по обыкновению не глядя на них, туда же. Надел ботинки, куртку. Похоже, наше дело завершилось. Не было сил оставаться здесь дольше. Не было сил смотреть на Рэнделла. Потому что если он проснётся и поглядит на меня этим своим глазом — я же ведь не уйду. Не уйду никогда, никуда. Не смогу. А у меня ведь есть ещё какая-то жизнь помимо Рэнделла, у меня есть Руби… Даже если эта жизнь осталась за пятьсот миль от меня, отделённая ураганом…       Не зная, куда приведёт меня эта дорога — и приведёт ли куда-нибудь вообще — я тихо отпер стеклянные двери и вышел в сад. Далеко впереди, за тропинкой, прямой, как стрела, виднелись ворота.              Я шёл, разглядывая розовые кусты — все сорта были белые, но все — немного разные. Далеко не сразу я приметил под кустами таблички. Но вместо вычурных названий известных мне сортов роз на них значилось просто «Инек», «Юнити», «Мария», «Джон Пол», «Черити», «Криденс»… неожиданно накатило понимание: все те дети, которых я не успел, да и не мог бы, наверное, спасти. Здесь вполне мог бы быть и куст «Кларенс», и куст «Мерси»… и куст «Галахад»…       «Галахад» отыскался почти у самых ворот. Большинство его цветов уже пожухло, но несколько удивительных, голубоватых у основания крупных полураскрытых бутонов ещё держались. Я вспомнил букет, с которым Рэнделл пришёл тогда на наше «свидание» в «Облако Девять». Те самые розы. А, может быть, это были розы из моего сна. Я погладил лепестки ближайшего цветка, с трудом подавил в себе желание обернуться, и, отодвинув простую щеколду, вышел за ворота.              Передо мной была взлётно-посадочная площадка. Я даже не слишком удивился, когда заметил, что возле вертолёта стоит с сигаретой вчерашний пилот (ещё бы вспомнить его имя. Джек? Джон?..).       — Добрый день, мистер Найтшейд, — сказал он без выражения, глядя в сторону. Я поразился его внешности при дневном свете: бледный, как покойник…       — Доброе утро, мистер… эээ…       — Можете звать меня Дик.       Ах да. Точно, Дик. Имечко ещё то.       — А вы можете звать меня просто Найт…       — Хорошо, мистер Найт… — Дик помялся. И продолжил всё так же плоско:       — «Мона» ушла.       Я некоторое время довольно тупо, должно быть, смотрел на Дика.       — «Мона»?       — Ураган «Мона».— Дик слегка повернул голову. Глаза у него были такими чёрными, словно остался один, расширившийся до размеров радужки, зрачок. Наверняка Рэнделловых рук дело… — Вы можете сегодня вылететь в Новый Орлеан, — добавил пилот на тот случай, если я не понял. — Сообщение восстановлено…       — Новый Орлеан… откуда Вы знаете?       — Мистер Стоктон предупредил меня.       — Стоктон?!       — Летели сюда с ним вместе, —пояснил пилот.       — Фермер? — уточнил я.       — Мистер Стоктон, — снова повторил пилот.       Я помотал головой, пытаясь вернуться в реальность.       Мозг лихорадочно работал. Сейчас уже около половины третьего, пока долетим до Фресно — а это час — будет примерно половина четвёртого, оттуда два часа на машине до Санта-Карлы… пол шестого…. Чуток поспать, забрать билет, по-быстрому вещи, в аэропорт… самолёт у меня в восемь… успеваю.       — Хорошо… хорошо, летим…       Мне не улыбалось лететь с этим зомби, но если уж зомби что и умеют делать, так это то, для чего они предназначены. Например, пилотировать.       Через несколько минут вертолёт, ненадолго зависнув над площадкой, развернулся на запад, в сторону Фресно. Я летел прочь. Через несколько часов я снова вернусь к своей обычной жизни.