Удел звезды — гореть

Настоящее

      30 октября 1997 года.              — Здравствуй, Рэнди.       — Здравствуй, Бренни.       — Как трогательно было ставить кодом дату нашей первой встречи.       — Поменял только сегодня ночью.       — Значит, ждал меня?       — Ждал.       О’Мара непринуждённо садится на диван, оглядывает помещение.       — Хорошее место… кстати, моей «тайной комнаты» больше нет, — говорит он словно бы между делом.       — Сжёг? — Рэнделл неожиданно для себя не чувствует страха.       — Шесть часов назад. Не удержался от эффектного жеста.       — Отвратительное было место.       — Но ты любил там бывать. — На этих словах Брендан улыбается и оборачивается к Рэнделлу, в его карих глазах играют искорки. И он неплох, очень неплох, несмотря на возраст: гладко выбрит, вьющиеся волосы подстрижены короче, чем привык видеть Рэнделл; тёмно-коричневый костюм сидит на нём идеально. Рэнделл же до сих пор обнажён. Он пытается подтянуть к себе одно из полотенец, но Брендан мягко накрывает его руку своей.       — Оставь… ты, как всегда, прекрасен… — Его взгляд скользит по гладкому торсу Рэнделла.       — А Сан-Франциско?       — Рэнди, мне хотелось тебя немного развлечь. Добавить перца. Намекнуть. Кстати, тот вертолёт, который…       Рэнделл качает головой.       — Понял, — смеётся О’Мара. — Да, в общем, мне плевать, даже если он внезапно разобьётся… Судя по монограмме на борте — Гарри Мэйсон? Давно хотел спросить, что тебя с ним связывает?..       Рэнделл морщит нос.       — Мы учились вместе.       О’Мара округляет глаза в комическом удивлении.       — Ты и могучий Мэйсон?.. Однокашники-не-разлей-вода?.. — Его ладонь ненавязчиво поглаживает руку Рэнделла. Брендан пересаживается поудобнее, ближе, ещё ближе. Теперь он так близко, что Рэнделл может разглядеть выражение на самом дне карих брендановских глаз: алчность.       — Ты пришёл меня убить? — спокойно спрашивает Рэнделл.       О’Мара не отвечает. По крайней мере, не отвечает сразу. Сперва он целует Рэнделла в губы, проникает языком в апатичный неподатливый рот с привкусом горечи; наваливаясь всем телом, заставляет Рэнделла снова откинуться на диван. Рэнделл не сопротивляется, но и не откликается на ласки — только холодно смотрит своим единственным лунным глазом, в то время как Брендан, удерживая своего экс-партнёра и любовника за шею одной рукой, другой обхватывает его член и начинает поглаживать от основания до острого кончика, сперва медленно, затем всё быстрее, сжимает всё сильнее и всё крепче давит на горло, пока жемчужная радужка Рэнделла не закатывается под верхнее веко, а с сухих губ не срывается хриплый стон.       — Нет, милый мой, — шепчет О’Мара в ухо Рэнделлу. — Даже и не думай, — он отпускает шею мага, кладёт обе руки на бёдра и берёт покрасневший от прилившей крови стояк в рот: ни одна капля магической спермы не должна пропасть.              — Совершенный… нереальный… мой… — Брендан целует бледный впалый живот, поднимаясь выше, в обратном порядке, обратно, к шее, к челюсти и выступающим хрупким скулам.       — Я задал тебе вопрос, Бренни… — выдыхает Рэнделл, — или ты на него уже ответил?       — Ммм… да, вопрос… нет, не ответил… ответ на твой вопрос — «да».                     

Волна

      30 октября 1997 года.              Вертолёт летел во Фресно. Впереди меня ждал перелёт до Нового Орлеана, а там — мать, сводная сестра, невеста. Дань памяти отцу, Хэллоуин, вот уже десять лет как потерявший свою мрачноватую праздничность, превратившийся из весёлого и жутковатого карнавала в задумчивое сидение при свечах. Потом — помолвка… Всё было предопределено. Руби — не только хороший журналист, но и отличная серфингистка, моя упрямая девочка, спортсменка, красавица, озорная, непреклонная и обеспеченная, всегда готовая выйти на митинг, постоянно подающая мне руку помощи… О господи… — я закрыл лицо руками. Прямо как с Октавией. Всё повторяется. Решительная женщина, которая верит в раздолбая Найтшейда…       Мной овладела тоска.       Прекрасно, малодушный Найтшейд сейчас начнёт скрываться за своими эмоциями…       А я тебе ещё напомню, как ты тогда смотрел на официантку у «Джеффриз». Или на девушку из аптеки на углу… И — о боже — на того парня из клуба серферов. — Какого парня? — Найт, хватит юлить. Ты прекрасно помнишь, какого. И позволь тебе заметить, что установка «я просто фотограф» больше не сработает. Ничего не было в нём паранормального… Он даже тебе почти не подмигнул, это всё только выдумки были…       Господи. Зачем я лечу куда-то?..       А Лоренс? — Боже мой, причём тут Ларри?! Я отношусь к нему, как к брату… — Но поцелуй, поцелуй, Найт. — Я выпил лишнего. Мы оба. — Тебе понравилось. — Это было в щёку. — Какая разница… я не видел его с тех пор полгода… даже не звонил… — Ай-яй-яй, какая забота… — Заткнись, заткнись, заткнись…       Зачем всё это?..       Меня угнетала мысль о каком-то недоделанном, оставленном на середине деле. Даже хуже: о делах. Ларри… Руби… и…       В этом ты весь, в этом ты весь, Найтшейд. Горазд заваривать кашу, а вот расхлёбывать её боишься…       Я надавил на глаза, словно это могло удержать неумолимо расползающееся свербящее чувство тревоги. Где моя осознанность? Почему этот отвратительный внутренний голос вертит мной, как ему угодно?       Потому что это совесть, Найтшейд. Даже сейчас ты продолжаешь закрываться, ты боишься оглянуться и посмотреть ей в лицо, как боялся оглянуться в том розовом саду у Рэнделла.       Рэнделл. На меня вдруг словно бы пахнуло жаром.       Игнис. Почему я не расспросил о нём подробнее? Самодовольный козёл… лайф-коуч хренов… мессия…       Я отнял руки от лица. Вертолёт летел куда-то, зачем-то… Я посмотрел в окно. Серое небо, серая равнина под нами — мы ещё не вылетели за пределы Долины Смерти — и… что это? вдали как будто что-то горит?— чёрные клубы дыма поднимались столбом в воздух.       Я замер, невидяще глядя сквозь этот дым, пытаясь разглядеть за ним — что? — «Ферму», может быть?       Не будет второй Октавии. Хватит уже лажать, Найтшейд. Хватит наступать на одни и те же грабли. Доведи хоть одно дело до конца. Хватит висеть с верёвкой на шее, усиленно изображая из себя мачо…       — Поворачивай, — произнёс я и не услышал собственного голоса. — Поворачивай! — заорал я, что было силы. — Поворачивай, твою мать! — перегнулся я к пилоту, Дику, рванул его за плечо. Дик оглянулся на меня и вдруг из бледного стал просто серым — у меня не было времени размышлять о возможных причинах подобных перемен. —Поворачивай, я сказал! — Я схватил пилота за горло, приблизив своё лицо к нему, заглянул прямо в глаза, в которых не было ничего, кроме пустоты. И запах… земля и розы?! — Если ты сейчас же не повернёшь… — Дик что-то хрипел, цеплялся за меня руками, пытался вырваться, задевая какие-то рычаги, и вдруг, обмякнув, затих. Вырубился?.. или…       Голубые искры пробежали по приборной панели.       Вертолёт накренился и начал падать.       Смерть?       Холодная чёрная волна накрыла меня.              

«Голубая роза»

      1947 год.              Профессор Тулейнского университета Джон Гилберт Найтшейд (школа искусств), тридцати восьми лет, и Теофиль Себастьян Рабенвальд, тридцати трёх лет, идут по улице Цюриха, ступают медленно и чинно, поглощённые беседой; Найтшейд бы мог идти быстрее, но его младший собеседник способен только размеренно шагать, тяжёло опираясь на трость. Это первая поездка Найтшейда в послевоенную Европу. Одному швейцарскому собирателю древностей N. понадобился эксперт для определения подлинности неких рукописей (как подозревает профессор, доставшихся собирателю не совсем честными путями). Большинство европейских коллег господина Найтшейда сейчас занято по своим местам работы: после войны дел везде хватает — а, может быть, испуганный коллекционер просто не хочет молвы, привлекая к экспертизе «человека со стороны», американца. Теофиль Рабенвальд предложил свои услуги сам, оказав тем самым редкую любезность: обычно этот швейцарский эксцентрик не показывается из своего горного дома-замка, предпочитая изучать движение звёзд и постигать Королевскую Науку — алхимию.       Если мы прислушаемся к разговору — речь профессора представляет собой одну из удивительных луизианских смесей, с сочным южным выговором и ирландскими нотками, мягкий немецкий акцент Рабенвальда заставляет его английский звучать вкрадчиво — мы узнаем, что оба господина весьма и весьма озабочены содержанием некоего манускрипта, который Рабенвальд называет «Голубая роза» (на обложке два скрещенных меча соединены розой голубого цвета). Документ этот явно подлинный, но уж больно странный; сложно отнести его к какому-то конкретному периоду; Найтшейд настаивает на начале XI века, Рабенвальд берёт глубже: конец VIII — начало IX, и при этом утверждает, что сам текст ещё древнее, возможно, древнее очень намного. Если внешне Рабенвальд отталкивает Найтшейда — у него слишком бледная кожа, слишком странные, будто бы отражающие лунный свет глаза, слишком острое, с лёгкими признаками вырождения, лицо, нервные тонкие пальцы, скрытые перчатками, хромота — то его интеллектуальная сила, его познания, его строгая логика вызывают восхищение. Сама беседа заставляет профессора забыть лёгкое уродство собеседника, уродство, которое в будущие годы, с подачи правильного фотографа, могло бы стать «изюминкой» этого странного человека. Говорят же эксперты о том, насколько коллекционеру N., разжившемуся на военном хаосе, невдомёк, какое богатство являет собой манускрипт; что, попади это богатство в правильные руки… — здесь оба господина делают многозначительную паузу в разговоре, и каждый прекрасно понимает, что имеет в виду другой. Профессор Найтшейд подозревает, что в «Голубой розе» содержатся знания, способные разрушить все его представления об известной ему магии (Найтшейд не маг, однако посвятил огромное количество времени изучению всевозможных ритуалов и диковинок; кроме того, он верит в Грааль). Теофиль Рабенвальд едва ли не облизывается от предвкушения обладания манускриптом, воспринимая его как гурман, обнаруживший в меню исключительно изысканное и многообещающее кушанье.       Не произносится ни единого «опасного» слова, но общность цели ощущается в самом воздухе. На следующий день профессор Найтшейд авторитетно заявляет N., что рукопись — подделка. Рабенвальд подтверждает слова профессора, со скучающим видом перелистывает манускрипт, указывает на однозначные признаки фальсификации. Они продолжают заниматься другими документами, затаив внутри желание обладать магическим манускриптом. И вот работа закончена. Частью оплаты за труды Найтшейд принимает «Голубую розу». В качестве дани уважения и благодарности в добывании рукописи он приносит манускрипт в городской дом Рабенвальда, куда во время их сотрудничества стал вхож. Здесь наконец невольные партнёры по не совсем честной игре получают возможность досконально изучить текст. Рукопись сулит исполнение заветной мечты — но мечта эта должна совпадать, быть общей у обоих участников грядущего магического действа. Война уже окончена; оба мужчины богаты, образованы; у обоих, кажется, есть всё, что нужно…       «Сын», — говорит Рабенвальд, и его лицо искажает странная гримаса. Найтшейд может понять (как ему кажется) состояние швейцарского мистика: при всём своём богатстве, на которое так падки женщины, он слишком отличается от обычных людей, слишком замкнут, слишком другой… и, судя даже по внешним признакам, — весьма сомнительно, что у него могут быть дети. Профессор, испытывая прилив жалости к швейцарцу, соглашается: «Сын» — и вдруг ловит себя на том, что это простое человеческое желание пронзает всё его естество. Ему тридцать восемь, но нет не то, что жены — нет даже подходящей кандидатуры на эту роль; он слишком погряз в своих средневековых рукописях и исследованиях, в изучении магии «старой школы». У Джона Найтшейда нет ни братьев, ни сестёр. Если он не оставит потомка — сына — его род может просто прекратиться…       Итак, общая мечта найдена. Однако надо торопиться: через три дня частный самолёт должен отвезти профессора во французский Брест, а там его уже будет ждать корабль на Америку, конечная остановка которого — родной профессорский Новый Орлеан.       Время года, положение звёзд и жизненные циклы самих участников — всё благоволит к удачному исходу дела, и дело проходит действительно гладко. Основательное знание законов «старой школы» со стороны Найтшейда и «взрывные» выпады магической энергии Рабенвальда прекрасно друг друга дополняют и уравновешивают. «Но помните, — говорит Рабенвальд, тонко и опасно улыбаясь, — мы дали лишь первый, самый значимый импульс; дальнейший процесс может занять годы…»       Не опоздав ни на минуту, профессор садится в самолёт. В его багаже — половина манускрипта «Голубой розы»; вторая половина осталась в Швейцарии у Теофиля Рабенвальда, как залог магического союза.       Больше наши эксперты не встретятся никогда и не напишут друг другу не единой строчки.              Идут годы, и ничего не происходит. Словно дверь, в которую был послан магический импульс, захлопнулась плотно и надёжно. Давно занятые каждый своим делом, ни Найтшейд, ни даже более искушённый в вопросах магии Рабенвальд не вспоминают то странное совместное дело.       Пока однажды…              Конец января 1954 года.              Теофиль Рабенвальд в первый и последний раз покидает своё швейцарское гнездо, вняв мольбам своей единственной родственницы-кузины, Аманды Рабенвальд, присутствовать на её свадьбе с американцем Уильямом Стоктоном. Теофиль многие годы не видел Аманды в попытках сбежать от страшного родового проклятия. Но свадьба — это ведь уже серьёзно. Да ещё и свадьба в Америке. Кроме того, Теофиль подозревает, что, в любом случае, проживёт он недолго. Ему уже сорок. При его состоянии здоровья и это — рекорд. Поэтому, обеспечив себе максимальный комфорт в пути, он всё-таки едет. Аманда за время, прошедшее в разлуке со своим двоюродным братом, стала ещё краше. Теофиль смотрит только на невесту, а невеста изредка бросает робкие взгляды на него и неизменно краснеет. Стоктон Теофиля не интересует: типичный ветхозаветный супруг, здоровый, родовитый, важный, подсушенный пуританской религиозностью и при деньгах. Именно то, что может спасти затухающий род. За исключением денег — денег у Рабенвальдов и так полно. Гости стараются быть вежливыми, но Теофиль чувствует неприязнь — если не отвращение — по отношению к себе. Наконец, жениха и невесту — теперь мужа и жену — провожают в спальные покои, и Теофиль с облегчением выдыхает. Должны же, в конце концов, иссякнуть и родовые проклятия…       …через три дня, в ночь перед отъездом, в его комнату приходит Аманда: поговорить, проститься. Сперва они просто болтают — впервые получив возможность побыть наедине — вспоминают детство, их совместные игры, их фантазии… Теофиль помнит Аманду совсем крошкой. Она всегда была так привязана к нему… «Я хочу сесть к тебе на колени, — говорит Аманда, лукаво улыбаясь, — как тогда». Теофиль беспомощно смеётся, раскрывает объятия… и сперва оказывается под градом слёз и поцелуев, а затем — под жарким, движущимся в каком-то своём колдовском, ведьмацком ритме, телом кузины. Проклятие Рабенвальдов всё-таки настигает его.       Уильям Стоктон уверен, что маленький Рэнделл, родившийся, как и положено, спустя девять месяцев после первой брачной ночи — его сын. Он с гордостью находит в нём «фамильные» черты и намеревается растить своего наследника строго, но справедливо.       В 1972 году Рэнделл приезжает в Швейцарию: мать, вопреки всем доводам отца, настояла на европейском обучении. Здесь он впервые встречается со своим «дядей» Теофилем (теперь не встающим с кресла-каталки, но сохранившем всё тот же пытливый и ясный ум). Теофиль странно улыбается. «Какой же ты… красивый», — говорит он своему «племяннику», ласково глядя на него. И понимает: «Голубая роза» сработала.              Конец января 1954 года.              Джон Найтшейд, будучи на научной конференции в Нью-Йорке, знакомится с миловидной и бойкой Генриеттой Лэйк. «Леди Озера» — так в шутку зовёт он девушку. Через два года Генриетта переезжает в Новый Орлеан по приглашению поработать в новооткрывшемся Университете штата Луизиана. Джон Найтшейд, почтенный профессор к тому времени, совершенно покорён Генриеттой. Ещё через два года несколько старомодных и уж точно рыцарских ухаживаний со стороны Найтшейда они женятся.       В 1959 году у пары рождается мальчик, которого нарекают Галахадом. Профессору к этому времени уже пятьдесят, и он давно уже прекратил думать о наследниках…              Теофиль Себастьян Рабенвальд умирает в апреле 1973-го года, Джон Гилберт Найтшейд — в октябре 1987-го, оба прожив куда дольше, чем надеялись, и оба — унося тайну «Голубой розы» с собой в могилу.