Шипр

Он настоящий ценитель женского тела. Проводит шершавыми пальцами по идеальным изгибам, скользит по стройным ногам, обхватывающим его торс. Мутным взглядом обводит ее фигуру в последний раз перед тем, как словить ее стон губами. Она откидывает голову назад, перебрасывая волосы через плечо и открывая вид на обнаженную грудь. Закатывает глаза. Не помнит себя от страсти и накатывающего удовольствия. Задыхается. И Дан тоже задыхается, просыпаясь, но на этот раз уткнувшись лицом в подушку. В нос сразу же ударяет этот запах, хозяйку которого он так и не нашел. Подобные сны преследуют его третью ночь. Просыпаясь с утра с чувством возбуждения, он боится представить, насколько хороша была девушка той ночью. Он ждет Кароль к вечеру, потому что та обещала заехать. А Тина — девочка хорошая и обещания исполняет. Но пока у него репетиция с танцорами и миллион поводов отвлечься от мыслей. Его квартира уже вся — магазин подарков. И среди них самый главный — Кароль в длинном свитере и лосинах на его кухне. Она глотает уже остывший чай, пока Дан открывает еще одно окно в гостиной. У него, наверняка, галлюцинации, потому что Кароль совершенно не чувствует цитруса и зелени в его квартире, но Балан на всякий случай проветривает все комнаты, ибо запах раздражает и вызывает головную боль. Аккуратно сложенная на полке наволочка остается напоминанием о безуспешных поисках девушки. Кровать застелена свежим бельем, а квартира уже вся наполнена свежим воздухом, но свежих мыслей в голове не наблюдается. Дан невероятно добрый, когда накрывает ее плечи пледом, потому что холодный февральский воздух заполняет небольшую квартиру, а отопление не спасает. Тина улыбается, но по традиции ногтями цепляется за край рукава свитера, и нитки выскальзывают из своих петель, распутываются. Тина жалеет, что пришла, потому что у нее теперь на один секрет больше. Его выдавать нельзя, ибо кто-то обязательно пострадает. И в этой гонке за болью она выбирает себя. Сидя у него на кухне, она ищет вопросы, чтобы тишина так не напрягала, хотя ей бы помолчать, а не поговорить. И обычно Тина позволяла ему обнять себя, а потом молча сидеть на узком диване в гостиной, но сегодня он ее позвал не для этого. — Насколько хорошо ты запомнила события прошлого вечера? — он все же решается рассказать. Он все же надеется, что Кароль объяснит ему. И Дан нихрена не понимает. Почему его вообще это так волнует? — Я была не настолько пьяной, чтобы забыть, — Кароль сжимает кружку до побеления костяшек. Дан не обращает на это внимание. Он впервые не обращает внимание на мелочи, связанные с ней. Тина замечает это, надеясь использовать, как защиту, но врать она не умела никогда. Она врет только ему и, наверное, поэтому все еще рядом. Он ей просто не верит. Он ее не отпускает. — Я уехал оттуда с кем-то. И… — он вжимается в широкий подоконник, — я с кем-то переспал. — Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, с кем ты перепихнулся этой ночью? — выходит гораздо грубее, чем она планировала, но скрыть собственное волнение по-другому не получается. — Черт, Кароль, я знаю, что виноват перед тобой, но просто скажи мне: ты видела или нет? — он зарывается пальцами в свои кудри. Ждет, что Кароль накричит, отвесит любимую пощечину или просто уйдет, но она остается на месте. — Я не видела, — бросает она, делая последний глоток чая. — Ты злишься на меня? Не поворачивается. Боится смотреть в ее глаза. Боится, что сделал ей больно. — Мы ничего друг другу не обещали. Разворот. Ее глаза. Она будто бы действительно не злится. Волнуется, кусает губу, продолжает вытягивает коричневую нитку из свитера, но не злится. — Как ты вообще это понял? Ты же не помнишь. — Я… черт, это глупо, но я третью ночь вижу сон. А еще ее аромат как будто в стены впитался и не уходит. Она молчит. Сказать нечего. Край рукава окончательно распутывается, не выдерживая напора длинных ногтей. Потяни за ниточку и свитер расплетется. И тайны выйдут наружу. Мечтает испариться с этой кухни и оказаться снова в том вечере. Не натворить ошибки, не переспать и забыть об этом, не сделать того, о чем припоминать себе будешь еще месяц… Два… Три… Вечность… Он следит взглядом за ее передвижением по площади пентхауса. Следит за парнями, которые то и дело отвешивают комплименты, вгоняя ее в краску. В розовом платьице и без красной помады она не то, что бы девочка, но еще не Снежная Королева. Первое время практически не отходит от Дана, пока тот знакомит ее со всеми, но потом отпускает в свободное плавание. Она исчезает в толпе, изредка мелькая розовым пятном. Допивая свой выдержанный виски, он ловит ее взгляды. Уже немного пьяные и кокетливые. Она кусает розовые губки, делая очередной глоток вина. Вполуха слушает, как распинаются музыканты, на автомате смеется и смотрит то в окно, то на Дана. Взгляд перемещается по периметру кухни. Она изначально знала, что садиться с ним за один кухонный стол было ошибкой. А приходить сюда сегодня — особенно. Потому что Балан гораздо умнее, чем она думает. Но что-то идет не так. Дан не обращает внимание ни на торчащие нитки, ни на искусанные губы, ни на неприкрытую ничем ложь Кароль. Тина смотрит в его глаза и видит в них сожаление. И она уверена, что в эту самую минуту он ненавидит себя за содеянное. Но свою тайну не выдаст. Он не узнает, кто оказался в его постели той ночью. Молчание затягивается еще на минуту. Они делят эту неловкость на двоих так же, как когда-то делили яблоко в гримерке перед съемками. Раньше его руки тянулись к Кароль, но теперь даже смотреть на нее невыносимо, потому что они еще не вместе, а он уже ее предал. — Дан, посмотри на меня, — она поднимается со стула и подходит к нему. Пальцами прочесывает его кудри и спускается ниже, оголяя шею. Из-под края толстовки выглядывают темные засосы. Балан дергается и вновь прикрывает их. — Я не могу… — Перестань делать это, — она заставляет его заглянуть в ее глаза. — Перестань ненавидеть себя. Ты даже не знаешь, кто это… — Вот именно, Кароль! — он сбрасывает ее руки со своей шеи. — Я даже не знаю, кто это. Я перепихнулся неизвестно с кем, когда говорил… — Замолчи! Они переходят сразу на несколько уровней громкости выше. — А еще ты честно признался мне в этом, слышишь? Ты не скрыл это. — Да, — он выдыхает, утыкаясь лицом в ее волосы. Пальцами касается высокого ворота ее свитера и отодвигает его, чтобы наконец коснуться кожи, но Кароль отлетает от него на пару шагов, спешно поправляя воротник. — Увидимся на репетиции. Дан восхищается ее мудростью и терпением. Позволяет себя обманывать, водить за нос длинными извилистыми тропами, уводя как можно дальше от правды. Она уходит с кухни, забирая со стола свой телефон. Ее паника остается в холодном подъезде его дома, но ощущение неправильности преследует всю дорогу. Но их отношения — это тоже неправильно. Не сочетается. Не звучит. Режет слух. Вся эта неправильность отдается глухой болью под ребрами. Все это болезнь и наваждение, не поддающиеся лечению. В дурке для них отдельная палата с одной койкой на двоих. Связать в одну смирительную рубашку и заключить на пожизненный срок, чтобы она не сбежала, а он не умер от недостатка кислорода, который тратится чересчур быстро во время их марафонов. Он танцует с ней, обдавая кожу горячим дыханием. Музыканты крадут скучающих девушек на танец, понимая, что Кароль — не их территория. Мимо проносятся Настя с Потапом, отпуская шутку в сторону «кенгуруш-пары», и Балан чувствует себя на дискотеке в детском лагере, когда впервые поцеловал понравившуюся девочку. Ее касания, раньше вызывающие миллион разрядов, теперь казались чем-то обыденным, но таким правильным. Будто он успел разлюбить ее. Но потом вспоминает, что правильность в их случае приравнивается к счастью, а свое счастье он видит только в любви. Значит все в порядке. Светлые кудри прикрывают оголенные лопатки от любопытных глаз, но не спасают от его рук. Он проводит шершавыми пальцами по спине, перебирая каждый позвонок, как клавиши на рояле. Хочется стянуть платье с плеч и усыпать их поцелуями, но Кароль продумала все, чтобы защитить себя от этого. Он пьян, и она это чувствует. Видит по его глазам, распознает интонации в голосе. Мерзкий запах смешанный из виски и вина бьет в нос. Если бы Кароль была трезвее, то непременно сморщилась бы, но сейчас рецепторы притупляются под действием алкоголя. Ее тело все еще помнит его прикосновения. Кароль тщетно пыталась смыть их горячей водой и мочалкой. Пыталась перекрыть аромат его парфюма на своих волосах ягодным шампунем. Воспоминания въедаются в каждую клетку мозга, а тот отвечает им головной болью. Ее борьба в сознание приводит к решению, что любое ее действие теперь будет неправильным. *** На нее смотрят мужчины везде. В павильоне, в студии, на улице. А она смотрит на телефон, где в памяти сохраняется их совместное фото в его гостиной. Тина мастерила на его голове прическу, стараясь уложить непослушные отросшие кудри в пару пучков. Смеется, потому что такая нелепость ему к лицу. Такую нелепость она считает милой. Он снимает резинки под возмущенно-разочарованный визг Кароль. Та кидает в него подушку, практически обрекая себя на смерть. Дан набрасывается на нее, вызывая приступы смеха от щекотки. Повалить обезоруженную Тину на диван не составляет труда, а вот удержать оказывается сложнее. Она хвастается своими успехами в спорте каждую неделю, а теперь наглядно демонстрирует. Меняет их местами, оказываясь сверху. Тина не испытывает неловкости первые тридцать секунд, но потом понимает, что друзья себя так не ведут. Друзья не замирают в весьма интересной позе, когда один практически раздевает взглядом другого. Ее волосы мелькают перед его глазами ярким кадром, прежде чем Кароль покидает его квартиру. Ее волосы, как огонь, и она уже начинает сгорать. Медленно теряет контроль. Особенно, когда видит его вновь. Они сталкиваются в коридоре, когда у него еще пятнадцать минут до начала репетиции, а у нее нет даже секунды, потому что Паша уже оборвал телефон, ожидая подругу в машине. Перебрасываются фразами на уровне «привет-привет, а вообще-то мне уже пора» и расходятся в разные стороны. Но она запоминает его взгляд, его объятия и прикосновение губ к щеке. Все еще прикрывает плечи, шею и грудь плотной тканью, не позволяя себя разглядывать и целовать. Паша промывает ей мозг, твердит, что она чересчур рассеянная в последнее время. Тина впервые практически не слушает его, утыкаясь взглядом в тонированное стекло. Была бы у Кароль подруга, она бы выговорилась. Но у нее только Паша, который, может, и не осудит, но не похвалит, а еще лиловая подушка на кровати и игрушка панды, ждущие ее по вечерам. И они с удовольствием принимают ее слезы, как данность. Как что-то единственное правильное в этой ситуации. И ее сожаление о несказанном, но сделанном, уже показатель, что она еще не на дне. Падать больно и неприятно так же, как ломать кости. Ребра уже медленно не выдерживает, да и черепную коробку медленно разрывает. Но она Тина Кароль, а это уже означает «сильная». И твердить, что сила женщины в ее слабости, тоже правильно. Потому что сейчас, когда сил не остается, не хочется терять хватку. Она вообще не такая, как все люди. Такая мудрая, но сейчас дурь льется через край. Плюет на опыт, опираясь вовсе не на него. К ночи приходит боль. Разрывает на части, почти останавливая сердце. Она привыкла разбиваться, а днем выходить с улыбкой. А еще привыкла быть честной/мудрой/сильной/спокойной/не такой, как сейчас. Кароль знает, что девочка должна поплакать. Но не каждый же раз, оставаясь в одиночестве. Но у нее, к счастью, ежедневные репетиции, да и Дана она практически не видит. Ровно до того момента, пока он не заваливается в ее гримерку. На ней вишневая помада. На нем вишневые отметины. Он говорит, что хочет снова видеть ее на своей кухне в этом старом коричневом свитере и с кружкой чая. Она спрашивает о его поисках. Слышит, что он уже не ищет. Что почти не спит по ночам, потому что образ приходит во снах. Хочет найти тысячу отговорок, чтобы не приезжать, но видит, что ему реально плохо. И чувствует свою вину. Снова сидит на его кухне, сжимая в руках светлую кружку. Делают вид, что все хорошо. Вспоминают старые шутки, обсуждают предстоящий дуэт, Голос, заканчивают на балконе под старый джаз, льющийся из динамика его смартфона. Они разбавляют шум улицы музыкой, чай бальзамом, а дурные мысли светлыми. Перебрасываются тихими фразами, но реже. Их пустые разговоры остаются на кухне. Настоящие откровения здесь. В молчании и взглядах. Дан снова начинает замечать ее волнение, распущенный край рукава и скользящую по вечеру ложь. Думает, что он уже параноик, и опускает этот момент. А еще опускает свои пальцы в ее волосы, сжимая пряди. Они — сложенная комбинация, которая никогда не найдет себе место в реальности.