Шипр

Она его первая настоящая. Не та, что в третьем классе, лагере, институте. И даже не та, что в тридцать. Ему казалось, что он уже достаточно прошел, чтобы получить это. Но теория о том, что настоящая любовь — всегда взаимная, рушится на глазах. Не взаимная. Пора бы делать все по уму, чтобы не рычать в подушку от злости. Выбирать людей тех, которые выбирают тебя. И ему казалось, что Кароль и выбрала, просто еще сама не уверена. И ему до сих пор так кажется, поэтому он крестится три раза, на всякий случай. Он в ней тогда увидел себя: одинокого волка, мотающегося по жизни. Оба делают вид, что все под контролем. Что песня выйдет в срок, на встречу не опоздают, сердце на месте. Кто бы мог подумать, что она станет жертвой. Заложницей собственных ночных кошмаров. Просыпается по ночам от оглушающего крика, с ужасом осознавая, что он принадлежит ей. И звонит все той же ночью — впервые в жизни — не себе и не абоненту, не отвечающему шесть лет, а не жалующему сон Балану. Хотя в его ситуации это сон его не жалует. Морфей давно отвернулся от него, нещадно заставляя работать или страдать. Или все вместе. И он, конечно же, хватается за телефон, отвечая «Малышке», но слышит голос уставшей и побитой женщины. Побитой жизнью, собственными руками и ее демонами во снах. У нее каждое слово — ударом по его грудной клетке. И он уже собирается приехать, но Кароль кричит, что не надо. — Дан, минута. Поговори со мной минуту, — она умоляет, хватаясь за эти 60 секунд, которые держат в рамках, но спасают. И он не переступает эту границу, потому что она ни разу не нарушила его. Хотя у него и границы все для нее открыты. Кароль ломает на пополам уже поломанные кости/мысли/душу. Выгибает, бьет по хребту еще разок, наказывая не за ошибки — за чувства. А если чувства и есть ошибка? Тогда он просто идиот. Больше не скучающий, но влюбленный. Герои русской литературы парят уже битый час в темном уголке, обсуждая, как очередной глупец разбивается в лепешку об острые камни, пытаясь разрушить крепость за 60 секунд. Когда длинная стрелка часов завершает свой круг, он надеется, что Кароль не заметит. Но она замечает и сбрасывает. «Спасибо» тонет в гудках, и он уже не слышит. Чувствует. Теперь знает, что такое ад. Ад — это когда уже нельзя терпеть, а умереть — еще не дают. И он точно нашел свое пристанище. *** С самого утра она была на взводе. Паша снова готовился к курсам, в которые его втянул Завадюк, поэтому по городу приходилось разъезжать на такси, надеясь лишь на тактичность водителей. Единственной идеей для поднятия настроения был бутик, где Кароль ждали с распростертыми объятиями и новыми платьями. За час до репетиции она уже стояла на пороге, принимая комплименты владельца, и полагаясь на его выбор. — Оно на целый размер больше, — Кароль недоверчиво оглядывает висящее на плечиках черное платье. — Просто доверься мне. Кароль забирает платье, уходя в примерочную. И ткань действительно облегает идеально. Ситуация заставляет задуматься о вновь набранных килограммах и увеличении тренировок, хотя те и так уже проводились ежедневно. Тина моментально перебирает в голове все знакомые жесткие диеты, понимая, что теперь вся ее облегающая одежда будет красноречиво намекать на необходимость сбросить вес. Она расплачивается, принимая из рук девушки фирменный пакет и смотря на свое отражение в зеркале. Отмечает знакомое изменение в фигуре, моментально накручивает себя, все же надеясь на лучшее, и выходит из магазина. Губы красит красным матовым. Распыляет новый аромат, проходится пальчиками по аккуратной шее. Не так нежно, как обычно делал Дан. Грубее. Будто напоминание, что еще не скоро задохнется. Он касается ее шеи, когда Кароль сидит на подоконнике на его кухне и греется под лучами теплого солнца. У них еще август, и Дан приехал на пару дней, чтобы увидеть ее вот такую. Такую Его. Кароль смеется, запрокидывая голову назад, пока он изучает пальцами ее кожу. — Балан, перестань! — она меняет положение, свешивая стройные ноги вниз. Голые стопы соприкоснулись с его коленями. — Осторожней, сумасшедшая, — он крепко держит ее за шею, а теперь и за талию, чтобы Кароль не выпала из окна. — Свалишься же. — Ну если ты в меня еще крепче вцепишься, то точно не свалюсь, — она заливается смехом, аккуратно снимая его руку со своей шеи. Та опускается на подоконник рядом с ее бедром. — Я же вцеплюсь, — он притягивает ее ближе. Так, что практически дышит в тонкую шею, покрытую летним загаром. — И не отпущу. — Дан, давай без этих твоих штучек, — у нее десятая защитная усмешка на его десятое прикосновение. Слишком близкий и желанный он сейчас, чтобы просто так отпустить. — Хочешь поговорить о штучках, м? — он притягивает ее еще ближе, заставляя раздвинуть ноги. — Дан, не надо, — она упирается руками в его грудь, испуганно смотря в его глаза, — давай не будем. — Хорошо, — он снимает ее с подоконника, чтобы не трепать свои нервы и не рисовать картинки, как Кароль по неосторожности сваливается с него. Протягивает кружку с зеленым чаем, убеждая, что это лучшее средство в жару, и прежде чем убрать свои пальцы, делает первый глоток самостоятельно. — Собака! — она заливается смехом, все же отнимая кружку, и прикладывается губами к краю. — Вот завари себе и пей. Он видит ее абсолютно открытой. Здесь. На своей кухне. Совсем смущенную от его прикосновений, легкую и незагруженную лишними мыслями. Видит и ловит себя на мысли, что хочет больше таких вечеров. Хотя бы больше одного этого. — О чем задумался? — она щелкает пальцами перед его глазами, отрывая от мыслей. — О том, что я позову тебя на чай еще раз. Еще много-много раз. — А я приду? — она крутит на палец белокурый локон, отодвигая кружку в сторону. — Я надеюсь. Она покидает воспоминание о создании их кухонного ритуала, возвращаясь в свою горькую реальность. Делает вид, что улыбается. В ее глазах пляшут демоны, широко размахивая крыльями. И уже нет рядом дорогого Даника, который бы затушил этот опасный костер. Кароль берет в руки визитку, еще раз пробегается глазами по золотистой гравировке. Кирилл Александрович Гребневский Уже решает, что называет его «Кир», не запоминает фамилию, но забивает в контактную книжку его номер. Вспоминает его лицо и теплые глаза. Не вяжется со стереотипным образом чересчур богатых мужчин, привыкших крутиться в стервятниках. Вечер начинается дорогим рестораном, раздражающим смешением запахов и мельтешащими людьми. И столик даже не в укромном уголке, а практически в центре. И Кароль почти разворачивается и уходит, но все еще держит себя в руках. И она уверенно идет к столику, и садится напротив, и улыбается, и отмечает про себя, что Дан бы выбрал что-то более уютное, а скорее всего — просто пригласил посидеть на кухне с зеленым чаем. Она проводит вторую параллель, когда находит у Кира шестое слово-паразит, которых было больше, чем самой сути. И спать хочется, но вовсе не от того, что голос убаюкивающий, а потому что неинтересно. Но Кароль старательно вбивает в голову мысль, что это лучше не клеящихся в последнее время разговоров с Даном. За час Тина узнает, что у Кира свое агентство недвижимости, огромная библиотека дома и куча планов на будущее. Еще несколько раз слышит о том, какая она потрясающая, смущается, что-то отвечает, изредка теряет суть его рассказа, забываясь в собственных мыслях. Потом включается в разговор, стараясь тоже выдать что-то интересное. Строит лабиринты, заранее делая их несложными. Пытается оставить загадку, хотя ее биография по годам расписана в Википедии. Кир удивляет ее своими знаниями о ее жизни, видимо, найденные где-то, кроме Википедии, и практически пугает этим. Изумление просачивается в мир через ее изменившийся взгляд, а Кирилл смеется. — Просто хотел узнать о тебе побольше. Извини, если перестарался. — Это немного пугает, — она тихо смеется, — но мне приятно. Он рассказывает что-то еще, и Кароль успешно внушает себе, что это интересно. И ее совсем не смущают взгляды всех вокруг. И не волнует, что она могла бы сейчас греть руки о кружку с любимым чаем. И утопать в свитере. И что-то внутри еще шатается. — Что? — Кароль пропускает момент, когда ей задают вопрос, но отзывается на вторую попытку вернуть ее в реальность. — Я тебя утомил, — он начинает ей казаться таким положительным. И это совсем не сходится с ее представлением о нем. — Прости, — она пытается придумать оправдание своей рассеянности, — немного устала. Ты что-то спросил. «Браво, Кароль. Импровизация — явно не твое» — Я думаю, это уже неважно. Я отвезу тебя домой. Поехали. Тина Кароль не позволяет отвозить себя домой ухажерам. Но Тина Кароль меняет этот принцип в момент. И Тина Кароль садится в черное авто, называя свой адрес. — Ты весьма молчалива. — Я не распыляюсь на слова. Люблю тишину. — Немного необычно для артиста. — Но ведь сейчас я не артист, — она поворачивает голову в его сторону и улыбается. Взглядом проходится по острым скулам, покрытым короткими щетинками, глазам, внимательно следящими за дорогой, переходит на длинные пальцы, лежащие на руле. — Ты мог бы играть на пианино, — она проводит подушечками своих пальцев по его, когда Кир останавливается на светофоре. — Я окончил музыкальную школу, но после этого за инструмент не садился. Не особо люблю музыку. Хотя теперь я подумываю изменить свое мнение, — он бросает хитрый взгляд на Кароль, и та слегка прикусывает губу. — Сейчас направо, — она предупреждает на всякий случай, вспоминая, как Дан плутал в окрестностях, когда ехал к ней впервые. Авто подъезжает к воротам, и Кароль целует Кира в щеку. Потому что хорошая девочка внутри нее кричит о целомудренности, пока плохая молча сидит в уголке, наблюдая со стороны. — У тебя потрясающий аромат. — Спасибо, — она выходит из машины, вдыхая прохладный воздух. Практически конец марта, а они все еще живут в перепадах температур от жары до холода. И она заходит в дом с надеждой, что все получится. И говорит, что он совсем неплохой. И вполне интересный, красивый, умный. Но не такой, как Дан.