Шипр

Двое суток. Двое суток он не отвечает на ее звонки и сообщения. Двое суток он игнорирует ее целиком и полностью. Кароль задерживается в павильоне, чтобы увидеть его. Но только узнает, что Дан поменял время на вечер и теперь сразу после нее репетирует команда Монатика. И тот смотрит практически сочувствующе, будто все знает и понимает. И на самом деле ему хватает одного ее взгляда и вида, чтобы понять, что что-то в ее жизни покатилось в Тартары. Если не вся жизнь. Она на наигранной улыбке прогоняет программу со своим бэндом вечером, отказывается от встречи с Киром, ссылаясь на усталость, и глушит головную боль ибупрофеном, чтобы не разорвало окончательно. Меняются ролями. Теперь кости о бетонный забор ломает Тина, стараясь пробиться к Дану, но тот только закрывается больше. Просит менеджера скинуть Кароль информацию о дуэте и окончательную версию песни. И Даша удивленно приподнимает брови, но выполняет поручение босса. А потом слышит его разборки с водителем и паззл складывается в четкую картинку. И надеется, что Саша в лучшем случае отделается порцией гневных тирад, потому что в худшем — Балан оторвет ему голову. Но голова у водителя на месте, как и он сам, поэтому Даша облегченно выдыхает, но позже Дан просит ее найти нового водителя. И она бы могла возмутиться, что в ее обязанности это не входит, но обрекать босса на поиски сейчас не лучший вариант. И она с сочувствием смотрит на Сашу, думая, что лучше него будет сложно кого-то найти. Дан работает на износ, ненавидит Кароль и выбрасывает пропахшую ею наволочку. Но у него даже часть одежды в шкафу пропахла этим ароматом, теперь кажущийся тошнотворным. Он помнит тот день, когда Кароль стала ему одной из самых близких в жизни и самым важным человеком в этой стране. Стране, которая подарила не меньше, чем забрала. Она терпит его выходки весь съемочный день и все предыдущие. Терпит его прикосновения, слова, которые вгоняют ее в краску и проклинает Вову, который позвал Балана на проект. Но они становятся друзьями, когда Дан поддерживает взглядом, нежно целует в щеку и берет горячий чай не только для себя. А она отшучивается перед ребятами, чуть ли не оправдывается перед сыном, себе клянется, что с ним не свяжется. И связывается. Сцепляется пальцами и словами, едет с ним на съемную квартиру — еще не обжитую, потому что он уже подсмотрел что-то получше. И там греет холодные пальцы в его теплых ладонях, только потом вспоминая про горячую воду в кране и чае. А он тепло улыбается, и Кароль впервые замечает там что-то посильнее и поглубже пошлых шуток и таких же мыслей. И у них читать по глазам входит в привычку. Еще видеть эти самые глаза во снах, писать о них в песнях, которые никогда не выйдут, и вспоминать их теплые взгляды по вечерам, уже лежа в постели. А потом зарекаться на любовь. Потому что у одной слишком много душевных ран, а у другого слишком высоко уважение к ним. Но в этот поздний вечер она держит его за руку и говорит о какой-то ерунде. И под покровом ночи они рассказали друг другу то, благодаря чему обычно люди понимают, что они родня. Связать друг друга тонкими нитями оказалось не так трудно. Труднее было расплести эти запутанные сети и не разорвать. Потому что у нее в душе все и так надломленное, надорванное. Он выходит на пробежку по утрам, пьет кофе, ездит в авто с новым водителем, тараторящей о работе Дашей и маской великолепия. У его ног все так же лежит целый город и растоптанное высокими каблуками сердце. За эту неделю ему захотелось завыть ровно тридцать семь раз, что уже слишком много. Но требует от самого себя делать вид, что все нормально. Как и должно быть. Ему по щекам снова прилетает от судьбы посильнее, чем от ударов старшеклассников в школе, когда надо было защитить и девчонку, и свою честь. А сейчас защитить бы себя, потому что девчонка сама лезет под пули и уже, кажется, в защите не нуждается. Он сидит в квартире поздно вечером, думая, что надо отменять премьеру песни и ее выход вообще, потому что Кароль хочется прибить при первой встрече. *** Она ждет первого человека, чтобы попасть в подъезд. Звонить в домофон бесполезно, потому что знает — не откроет. Это было так же очевидно, как и то, что ехать сюда вообще ошибка. Успевает забежать в подъезд за каким-то мужчиной, за ним же влетая в лифт. Ему до Народной артистки вообще дела нет. Он листает ленту в телефоне, пока Кароль благодарит судьбу за благосклонность, потому что это дарит ей хоть какую-то надежду. Задерживается у двери. Вспоминает, что эта дверь всегда для нее открыта, но сейчас, дергая ее и полагаясь все на ту же удачу, понимает, что заперта. И от этого еще больше щемит и шатает. Надежды рушатся по крупицам, но Кароль нажимает на кнопку звонка, вдавливая ту со всей силой, будто это на что-то повлияет. Ему до двери шагов три… Два… Один… Он стоит ровно за дверью. Тина слушает его размеренное дыхание несколько секунд, после чего не выдерживает. — Дан, открой, — она говорит тихо, но уверена, что он слышит, — пожалуйста. Слышит и не открывает. — Тин, уходи. Не надо. Она чувствует, что он сейчас мечется. Не знает, как поступить. Слышит, как он прикладывается лбом к двери, и кладет свою ладонь на это место. Сверху накрывает головой, шумно выдыхая. — Я хочу поговорить. — Поздно. Она пару раз прикладывается лбом к ладони, глотая слезы, и переворачивается, спиной прислоняясь к холодной поверхности двери. Зажимает рот ладонью, подавляя всхлип. — Когда речь идет о любви — никогда не поздно. Ты сам говорил. — О какой любви ты говоришь, Тина? — он повышает голос, и Кароль срывается окончательно. — О той, которую растоптала? — Дан, я думала, что так будет лучше! — она говорит слишком громко, но потом осекается, поглядывая на соседние двери. Звукоизоляция здесь отвратительная. Сама подставляет шею под невидимые удушающие руки. Лезет на высокие волны, не умея нормально плавать, и топится в этом океане уже не лжи — вскрытой тайны. Пока одной, но Кароль уже готова попрощаться и со второй. — Ты не сделала лучше. Уходи. Он все там же. И она на месте. Уже не держится. Ни на ногах, ни на самообладании. Последнее прощается окончательно, не оставляя шансов на спасение. Всхлипы разрезают тишину. И ей уже все равно на то, что ломается выстроенная система. Истерика хлещет по щекам плетками и горячими слезами. На месте соленых дорожек кожа краснеет и неприятно щиплет, но Кароль продолжает яростно тереть их рукавом, чуть не теряя сознание. У ее демонов приступ асфиксии. А у него — жгучей ненависти и знакомого отвращения. Задыхаются оба. В груди разливается тупая боль, не давая нормально дышать. Напоминает, что быть живой — тяжело. И у нее очередная темнота в глазах. И в жизни. Дан прячет свою боль глубоко. И уже наплевать бы на гордость и обиду, потому что слышать истерично всхлипывающую за дверью Кароль невыносимо. Но стоит у порога, не шевелясь. Каждый раз, возвращаясь в себя, он думает, что не сможет без нее. Совсем. Она помогала ему везде. И в работе, и в жизни он надеялся в первую очередь на себя, а во вторую — на нее. Потому что Кароль верила и поддерживала. Даже обижаясь, злясь и не вынося некоторых его выходок. Ее вера в него была жива. А теперь они втаптывают все это в плитку старого подъезда. И у него в руках собственное разбитое сердце. Держится рекордные семь секунд. На восьмой сдается. Гордость летит ненужным мусором вниз, глухо ударяясь о дно, с которого он только начал подниматься. Но его тяжелым мешком отбрасывает обратно, когда пальцы подхватывают связку ключей. Пока он тянется к замку, чтобы все-таки впустить ее в свою жизнь квартиру, она клянется бороться до конца. И в этот раз честно. Почти. Слышит, как замок открывается, и отшатывается от двери. Он стоит перед ней. Небритый, растрепанный и помятый. На его плечах грузом висит ее обман. Тянет вниз, но он теперь еще более стойкий. Молчит. Смотрит. Ловит раскаяние во взгляде, но не падает. Он помнит ее лучистые глаза, но не узнает. Она нервно поджимает губы, хватаясь за стену, чтобы не упасть. — Заходи. И она переступает порог, теряясь в своей темноте. Медленно ступает по ламинату, боясь разрушить момент. Его приглашение разжигает огонек надежды. Стягивает промокшие кроссовки — на улице нещадно заливает — и заходит на кухню. У них с этой маленькой комнатой воспоминаний на всю жизнь. И плохих, и хороших, но первое теперь перевешивает. Пальцы дрожат, а она это уже давно не контролирует. Ее контролю больше ничего в этом доме не поддается. — Дан, это не так легко, как ты думаешь. Сказать… об этом. — Мы обещали быть честными друг с другом. И не ты ли твердишь об искренности во всех интервью и собственных монологах? Вдыхает поглубже. Его кухня теперь пахнет ненавистным кофе, одиночеством и несбывшимися мечтами. А еще потерянной любовью. — Дан, я не знала, как ты отреагируешь. Ты забыл об этом. Я решила, что если ты забыл, то и не стоит напоминать. Ее трясет, как от сильного мороза, но он не накидывает на ее плечи плед или свою кофту, как делал раньше. Он просто стоит и смотрит, как ее сжирают последствия собственной лжи. — Да неужели переступить через меня, будто ничего не произошло, было легче, чем произнести несколько слов? Вот такая у нас дружба была? Забирается слишком глубоко. Выворачивает наизнанку. Вскрывает по очереди каждую царапину. — Кароль, ты знала о том, что ты для меня не просто подруга. Не просто коллега, левая женщина или кто-то еще. Ты знала, что я любил тебя, и все равно игралась, как могла. Ее складывает пополам от нарастающей боли. К горлу подступает тошнота, и Кароль исчезает за знакомой дверью ванной. Дану ее практически жаль, но к предателям у него чувства особые, поэтому он даже не шевелится. Только спрашивает о состоянии, когда Тина снова появляется в поле зрения. — Нормально, — она всхлипывает еще раз, — насколько это возможно. — Я не знаю, что нам делать. Завтра позвоню Вове и отменю дуэт. А потом уеду. И даже не думай потом пытаться выйти со мной на связь. — Не горячись. И не смешивай работу и личное. Вова не даст тебе просто так отменить премьеру, — в ее азовских глазах будто загорается очередная надежда и небольшая победа — они выйдут на чертову сцену вместе со своей «Помнишь». И она напомнит ему о том, что все еще занимает место в его сердце и жизни, потому что от любви не отказываются просто так. Хотя она сама словно отказалась. Предала. — Мне все равно. Я не буду петь эту песню с тобой. Песню, которую подарил своей честной и искренней Тине, которая никогда не врала мне. А для меня ее больше нет. — Я зря приехала. Ты не хочешь слышать меня. — Ты права. Зря. Уходи. Они заканчивают тихо, практически шепотом. Она все с той же истерикой, он все с той же тупой болью в грудной клетке. Глаза в глаза. И это уже невыносимо. Из его головы и квартиры. Они проходятся по очередному кругу воспоминаний и лжи. Она открывается ему — на этот раз по-настоящему, но получает взамен только холодное «уходи». Как мантру повторяет «я не хотела», «я думала, что так будет лучше», «я…» «я…» «я…» И в этом одном «я…» столько боли, сколько он не чувствовал никогда. Но он называет ее эгоисткой, а она выдохнуть не может, попадая в объятия панической атаки. Собирает остатки силы, чтобы заговорить. Чтобы сказать ему последнюю фразу. Ту, что теперь кажется изощренной местью. — Ты хотел честности? Правды? — она разворачивается у самой двери, горько усмехается и практически рвет его на куски своими словами. — Я беременна. «Беременна» Он повторяет ее слова эхом, продолжая стоять напротив. Новость меняет его взгляд. Подкашивает ноги и разбивает головой об косяк. Он забивает на договоренности с самим собой, теряясь в ее глазах. Ее силуэт уже почти исчезает в дверях, а он все еще стоит неказистой скульптурой.