Шипр

Он догоняет ее у лифта, грубо хватая за руку и выдергивая из кабины. Двери бьют по ее плечам, снова расходясь, а Кароль шипит от растягивающейся боли в руке. — Что ты сказала? — он затаскивает ее обратно в квартиру, крепким хватом держа ее локоть в своей ладони. — Повтори. У него во взгляде коктейль из гнева и растерянности. — Повтори, — он добавляет жести в голосе и захвате на ее локте. — Отпусти меня, — она с силой дергает руку, но ее только слегка шатает от собственных же действий. Ей от него уже не сбежать, как ни старайся. — Ты все слышал. Она уже и сама злится. Плюется словами. Терпеть не может, когда с ней в таком тоне разговаривают и решает больше не унижаться. Смотрит прямо в его глаза своими заплаканными. Поднимает подбородок повыше, а его такая перемена если не пугает, то настораживает. — Два месяца, — он крутит двумя пальцами у нее перед носом, — ты скрывала от меня еще и ребенка. — Кажется, ты ему не особо рад. — Идиотка, — он отпускает ее локоть, — ты знаешь, как я хотел ребенка. Особенно от тебя. Последнее добавляет тише, почти неслышно. А она ловит эту внезапную мягкость в его действиях. — А этот твой… знает? — Да. Я сказала ему. Его ненужное обещание «вместе… я буду рядом» тает в воздухе вместе с ее резким «не нужно» и хлопком двери. И он надеется, что Кароль хотя бы позвонит, но телефон молчит, своей тишиной только подтверждая этот конец. — Раньше, чем мне. Я вызову тебе такси. И она оборачивается по привычке, но на балконе пусто. Он ее больше не провожает. Только сбрасывает информацию о такси на мобильный, чтобы Кароль не потерялась в машинах. А еще прикладывается головой о косяк межкомнатной двери, чтобы болело не только в груди. *** Кароль морщится от резкой боли, пронзающей живот уже в который раз за вечер. В его квартире держаться было легче, но сейчас, сидя в салоне такси, она чуть ли не теряет сознание, называя водителю адрес частной клиники. У нее к больницам ненависть особенная, но сейчас это просто необходимо. И Кароль называет себя идиоткой в очередной раз за такое пренебрежение к будущему ребенку. Дышит глубоко, смахивает со лба выступившие капли пота и про себя молится, чтобы с ребенком все было хорошо. Держится до последнего, отказываясь от помощи и платя свыше назначенной стоимости за поездку — только бы информация не просочилась в СМИ. Покидает авто и ловит одеждой ливень. Бежать не может — еле идет, но преодолевает расстояние, намокая еще больше. Держится за живот и призрачную надежду. Все предыдущие разбились, но сдаться — не про нее, и она все еще верит в счастливый конец их истории. Теперь до него дожить бы. Пока медсестра расплывается лестью, Кароль быстро описывает свое состояние, борясь с желанием организма поскорее отключиться, и практически умоляет позвать врача. Вокруг нее суетятся люди, подвозят каталку, а она чувствует, как по внутренней стороне бедра скользит кровь. И успевает продиктовать номер Орлова, прежде чем провалиться в темноту. *** Его фигура влетает в коридор клиники, чуть не снося с ног медсестру, тут же смутившуюся от присутствия мировой звезды. Орлов кидается на него, как только видит. Хочется оставить на лице Балана пару украшений, но держится, потому что помнит, что Кароль к этому придурку еще что-то чувствует. А еще не выносит жестокости. — Это все из-за тебя! — он повышает голос гораздо больше разрешенного в этих стенах. Медсестра на посту осекает его грозным «хотите выяснять отношения — идите на улицу». Дану не сказали. Не позвонили, не написали, не оповестили, что Кароль лежит здесь. И Вова удивленно посмотрел на него, когда Балан застыл с немым вопросом «в смысле?» на его новость о том, что Тина в больнице. И его сорвало в тот же момент. И сейчас он здесь, а Кароль все еще в реанимации, куда не пускают никого вторые сутки, а Паша разрывается между студией, павильоном, ее домом и больницей. По дороге покупает себе кофе, потому что тоже не выносит этих напитков из автомата. И это, пожалуй, единственное, что связывает Орлова и Дана, кроме переживаний за Кароль. — Вот чего ты приехал? — Паша вообще-то спокойный и эмоции у него всегда под контролем, но Кароль могла умереть, а обвинить в этом Балана кажется абсолютно верным. Потому что из-за этого болвана у нее шифер поехал окончательно, а расхлебывать каждый проступок в итоге приходится Орлову. И его уже тошнит от всей этой истории, но Кароль слишком важный человек в его жизни, чтобы бросить однажды. — Как она? — Могла быть лучше, если бы кто-то вспомнил о том, что он мужик. Где же твоя любовь, о которой ты поешь второй год? — Ты сам все знаешь. — Конечно знаю, — он выплевывает слова вместе с желчью, обжигающей и так практически догоревшего Балана. Медсестра уже поднимается из-за стола, когда Орлов хватает Дана и уводит подальше. — Что с ребенком? — Нормально все. Ее поместили в медикаментозный сон. Она скоро очнется и ее перевезут в палату. Какие же вы… — он не находит слова, просто махая рукой. Все же успокаивается, понимая, что кидаться на Дана — бесполезно. В ситуации виноваты все трое, но Орлов почему-то теперь винит себя в том, что вовремя не помог подруге. И Балана за то, что довел все до этой точки кипения. — Я меньше всего хотел, чтобы они пострадали. У него в памяти — обрывки слов Кароль о ее мечте. Еще одном ребенке. — Хотел он, — Орлов прикладывается затылком к стене, — Кароль скрыла, но ты мог бы и выслушать ее, а не выгонять, когда она пыталась объяснить. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — Орлов вовремя ловит летящий к щеке кулак, отталкивая Балана. — Сейчас-то хоть веди себя нормально. Дан замирает, складывая в замок трясущиеся руки. Мысль о том, что их будущий ребенок мог погибнуть, туманит разум, заполоняя все внутри пеленой страха и злости. — Она меня ненавидит, — Дан прижимается спиной к больничной стене напротив Орлова, закрывая глаза. — Это я во всем виноват. — Несмотря на твое свинство, Балан, она все еще тебя любит. И у тебя есть мизерный шанс доказать, что ты все еще тот человек, которого она когда-то полюбила. Но стоит ли это того? Вы и так разрушили все. Слишком поздно. — Когда речь идет о любви — никогда не поздно, — медленно протягивает Дан, вспоминая слова, которые когда-то сказал Тине, а потом услышал от нее же. И тогда в ее голосе было столько мольбы о прощении, что на момент ему показалось, что он готов простить ей все и впустить в свою жизнь обратно, но обида черным полотном закрывала глаза, стирая из памяти слово «прощение», о котором твердил последнее время. Дан бьется затылком о крашенный бетон, сминая губы и сдерживая слезы. Орлов оставляет его одного, уходя ближе к дверям реанимации. Почти проникается сочувствием, но все еще держит нескончаемый запас злости на человека, который чуть не убил будущего ребенка своими действиями. Он слышит, как из палаты реанимации вывозят каталку. Дан поднимает глаза на лежащую девушку и еле узнает в бледном лице Кароль. У той приоткрытые глаза, пластырь с катетером на руке и отсутствие каких-либо эмоций на лице. Орлов грубо хватает его за плечо, оттаскивая от каталки. В глазах Кароль мелькает легкий страх. Она что-то шепчет, практически неразборчиво. Врач тормозит. Спрашивает про родственников, выслушивает объяснение Паши, что родителям лучше пока не сообщать, а сыну тем более, а потом кивает головой. — Когда к ней можно будет зайти? — Дан озвучивает крутящийся в голове вопрос. — А Вы ей кто? — Я… — а у него и статуса-то нет. Никто. Уже никто. — Отец ребенка, — Паша продолжает за него, закатывая глаза. — Боюсь, что Вам лучше вообще не заходить. — Вы не можете! — Могу. Здоровье пациентки и Вашего будущего ребенка сейчас важнее Ваших личных прихотей. Он хоронит пальцы в кудрях волос, прилично отросших за это время, и шипит, получая очередной подзатыльник от жизни. *** Он пробивается к ней практически с абсолютным успехом. Пять минут, которые ему позволяют провести в палате, кажутся неземным блаженством. Если бы она еще была рада его видеть. Но Кароль только лежит с закрытыми глазами, получая капельное питание. Снова спит. Глюкоза бежит по прозрачной трубке к ее венам, а по его щеке бежит слеза. И он сжимает ее руку, практически прощая. И ее ложь теперь кажется не такой глобальной. Он всматривается в ее бледное лицо, моля Бога о том, чтобы все было лучше представляемых в голове картин. «Прошу, не забирай их у меня» Ей не нужно открывать глаза, чтобы понять, кто с ней в палате. Она ощущает это на каком-то ментальном уровне. Слишком привыкла к нему, чтобы не почувствовать, что он здесь. Просыпается нехотя, без особого желания выползая из спасительных объятий сна. Открывает глаза, ловя знакомый взгляд карих. Сил одернуть руку не находится, поэтому она просто отворачивает голову, утыкаясь в стену. — Тин, — он касается лбом тыльной стороны ее ладони и буквально стоит на коленях у ее кровати. — Посмотри на меня. — Зачем ты здесь? — Я переживал. За вас. — Я боялась, что ты больше не захочешь меня видеть, — она тихо всхлипывает, а Дан почти облегченно выдыхает. Кароль с усилием кусает губу, чтобы окончательно не разреветься. — Дурочка, — он целует ее пальцы. Каждый по очереди, мягко сжимая ладонь. — Я так злился, что не замечал ничего. — Что было бы, если бы я не забеременела? Ты бы так же шел на поводу у собственной злости и уехал? — Ты тоже была неправа, — он напоминает о том, из-за чего все произошло. И, наверное, ему не стоило бы говорить сейчас об этом, но дурацкая привычка быть прямолинейным срабатывает быстрее. — Да знаю я! — она срывается на крик. Тот вместе с парой всхлипов слышится в коридоре, а за дверью слышатся суетливые шаги. — Но я не думала, что ты сможешь так просто выгнать меня, не слушая и не пытаясь понять, почему я так… — Я требую покинуть палату! — слова громом прерывают Кароль. Балана выводят практически силой, с помощью Орлова. В палате появляется еще медсестра, и они меняют пузырек в капельнице, успокаивая Тину. *** Ее отпускают через два дня под ответственность Паши и его строгий присмотр. Тина обещает быть осторожней, успешно завершает подготовку своей команды к финалу, но так и не видится с ним. Балан слушает механический голос в трубке и в сотый раз перечитывает «отправка сообщений ограничена», с силой сжимая смартфон в руках. Вова наотрез отказывается слышать что-либо об отмене дуэта, поэтому Кароль предстоит оказаться с Баланом в одной студии ради хотя бы одной репетиции. Только репетировать ей уже придется нормальное дыхание и контроль слез. Рядом с ним слишком тяжело, но она обещает себе, что справится. У них впереди до финала десять дней. Она точно справится. Она выстраивает их разговоры, стоя перед зеркалом. Смотрит на уже чуть изменившуюся фигуру, укладывает руки на живот, понимая, что поверх ее ладоней должны лежать еще одни — мужские. Сминает губы, чтобы не зареветь — нельзя. Договаривается со стилистами о платье, со своей совестью — о тишине. Гордо поднимает голову, вспоминая, что она перед ним не унижается. У них очередная смена главной жертвы в их истории. И на другом конце города — на маленькой кухне — Балан разбивает ее кружку об пол.