Шипр

Ложь медленно разрушает ее жизнь уже два месяца. И очень хочется обвинить в этом кого-то, но осознание того, что в их истории кляксы только от нее, не дает сказать и слова в его адрес. Но сейчас говорить придется, потому что до его прихода четыре минуты, и она отсчитывает их по секундам. Поправляет красную помаду, чуть вышедшую за рамки. Делает глубокий вдох и расправляет плечи. Ей ничего не стоит с ним просто поздороваться. Три минуты… Указания врача неровным почерком выводятся перед глазами. Не пить, не курить, не ходить на высоких каблуках, не пить кофе, не нервничать. Последнее приравнивалось к «не видеться с Баланом». И она нарушает его. Словно это нормально — находиться рядом с ним в одном помещение и сгорать от боли и желания вернуть время назад. Две минуты… «Что было бы, если бы я не забеременела?» Она прокручивает вопрос в голове третьи сутки, но не находит ответа ни у него, ни у себя. Если бы не поддались. Если бы не соврала. Если бы не разругались. Сколько этих «если бы». Одна минута… Им бы все исправить. Построить заново. Но их история не из книги, которые Балан читает на ночь. И не из песен, которые пишет Кароль, но не выпускает. У них стройматериал закончился. Пылью лежит под ногами, да и ту сносит даже легкий ветер. Дверь распахивается… Он перед ней. Излучающий великолепие. Делает вид, что все под контролем, держа рядом не покидающую его Дашу, но сейчас ее здесь нет, поэтому у него ни единого оружия, кроме маски непроницаемости, от которой уже тошнит. Тихо здороваются, обмениваясь дежурным «привет». Без теплых объятий и поцелуев в щеку. У нее эмоции льются наружу, когда Дан ставит минусовку, потому что сегодня они репетируют вдвоем. Она мнет край вязаного костюма своими худыми пальцами. Теми, что раньше обхватывала его шею, обнимаясь при любой возможности. Сейчас они рушат друг друга льющимися словами. И не найденные ответы все еще напряжением наполняют воздух в студии. Кароль вымученно улыбается, кивая в такт музыке. У них успешно получается играть роли в нелюбимой картине «все так, как прежде». Просто у нее в глазах — вина, у него — недоверие. Она касается своими пальцами его ладони. Прикосновение разрядом тока проходится по двум телам. Он вдыхает ненавистный аромат. Думает, что Кароль это специально сделала, но все же упивается ее духами, окунаясь в возродившиеся воспоминания. А потом во все, что было после, и делает широкий шаг назад, выхватывая микрофон из ее рук. У них снова один на двоих. И больше они на двоих ничего не делят. Кроме нескончаемой боли и маленького человека в ее животе. — Давай все же возьмем второй, — он тянется к еще одному микрофону, а она молча соглашается. Держит созданное им расстояние, не пересекая эту черту, удерживающую ее на дистанции в два небольших шага. Ностальгия переходит в страдания. И у него все еще вспышками моменты из того самого светлого прошлого, а у нее — тотальный контроль ситуации. Ловит ветер светлыми волосами. Улыбается. Разводит руками пошире, стараясь обнять все свое счастье, но оно слишком велико для нее. А он мягким хватом держит руки на ее плечах, шепча на ухо легенду о ветре и красоте. Столь долго Ветер бился в толстый лед. Но не сумел разбить хрустальные оковы. И проклял Он и Север и народ. Который помешал любить саму Природу. Покинул Ветер Север и с тех пор Блуждает по земле, ища забвенья. А Красота на Севере живет. И ничего не знает о его мученьях. Кароль звонко смеется, не открывая своих глаз, когда Дан заканчивает. Откидывает голову на его грудь, руками запахивает свой плащ, сдувает со лба спутавшиеся пряди, смешно фыркая, и в очередной раз тает от касаний его пальцев. — Откуда ты все это знаешь? — она все еще запоминает эти ощущения, держа глаза закрытыми. Так, как учил ее Он. — Должен же я как-то был привлекать внимание девчонок в школе. Вот и учил все стихи, что на глаза попадались. У отца была огромная библиотека, часть которой обычно переезжала вместе с нами, так что я практически постоянно читал. — И что девчонки? Кидались на шею после твоих чтений? — она усмехается, представляя, как Балан точно так же читает эти строки одноклассницам, которые тут же таят от его голоса. — Ну такого эффекта, как сейчас никогда не было. — Ты о чем? — она трется лопатками о его грудь, вдыхая поглубже аромат осени. — Даже комплимента моему потрясающему голосу не сказала. Обычно девчонки таяли от моих действий, а то и целоваться лезли… — А точно ли они лезли? — она хохочет и отводит руку за спину. Пальцами щипает Балана за бок и смеется еще громче, слыша тихое «ай». И это их личная Терабития. Сейчас он не сминает ее плечи в своих руках и не прижимает ее тело к своему. Смотрит в глаза, стараясь найти там что-то большее, чем отголоски незаживших ран, но ее взгляд по-прежнему плачущий и молящий. Она уверенно сдерживает слезы. Ведет себя почти так, как задумывала. Завершает свою партию практически идеально, срываясь только в конце. — Давай на сегодня закончим. — Ладно, — он забирает из ее рук микрофон. Задерживает у выхода тихим вопросом «как ты?». Она разворачивается, все еще держа свою ладонь на металлической ручке двери. — Я в относительном порядке. — В относительном? — приподнимает брови, горько усмехаясь. Вопрос риторический, и он не ждет ответа. — Ты простишь меня когда-нибудь? — она разжимает пальцы, поворачиваясь к нему всем телом. Вжимает лопатками в дверь. Вопрос застревает не только в воздухе, но и страхом в ее глазах. — Я хочу. Но не могу. Мы оба дел натворили. — Да… — протягивает тихо, словно только себе подтверждая его слова, — оба… — Мы поговорим об этом. Позже. — Ты же хотел уехать. — Я не оставлю беременную от меня девушку одну. — А если мы уничтожим друг друга и его тоже? Это уже чуть не произошло. Что будет дальше? — Чего ты хочешь, Тин? — он устало потирает глаза пальцами и зарывается ими в жесткие волосы. — Хочу знать, что однажды ты посмотришь на меня взглядом полным не ненависти. Я знаю, что виновата перед тобой. Но ты сам говорил, что людей надо прощать. — Давай оставим этот разговор. Пожалуйста. Не только тебе сложно. — Хорошо. И он впервые за долгое время вечером пьет вино, а она в своей вине топится. На разных концах города две поломанные души, держащиеся только за призрачную надежду, скользящую в воздухе. И ускользающую. Он бы не полюбил ее, будь чуть умнее. И не страдал бы, не поведись на ее ложь. Если бы был внимательнее, проницательнее… Болит меньше, когда тебе все равно. Но он с безразличием не знаком, поэтому терпит вскрытие свежих ран. И стонет от боли, сворачиваясь на постели. И знает, что ей не лучше. Их Апокалипсис уже начался. Ситуация, сравнимая с концом света. Его первая настоящая — больная и жестокая. А ее последняя болит не меньше. И в том, что больше никого не полюбит, она уверена не на 99 процентов. Она уверена на сто. Потому что та половина сердца, что еще билась, теперь тоже медленно разрушалась. И это чувство, как сигнал, что уже все потеряно.