Шипр

Его бьет током осознание, что у них счастливого конца уже никогда не будет. Потому что его счастье обернулось предательством и ушло далеко в закат. Растворилось в этих ярких лучах, сменив их на темные, беспросветные. Он симулирует свою любовь к жизни, убивая настоящую к Ней. И да, Дан Балан полный идиот, потому что все еще любит Ее. И этим чувством доставляет себе больше боли, чем спокойствия. И простить хочет. Но червь недоверия заползает все глубже. О прощении все еще думает много. И это теперь не только в песне и клипе, а в его жизни. И актуально, как никогда. Обида — змея ядовитая. Внушает страх неконтролируемый. А страх чего? Потери? Но ему уже, кажется, терять нечего, потому что все и так валяется ненужным добром. И выброшенное на помойку доверие, и подорванный статус друга, и номер телефона Кароль в корзине. Тот самый номер, который в памяти наизусть. Раньше он скорее дал бы миру сгореть, чем переступил через свою гордость. Но живя в ее мире, Дан научился делать что-то, выходящее за границы его личного эго. Что-то для других, ради других. И теперь наступает той самой гордости на горло, пытаясь отпустить эту обиду. Но не заставит же он себя. Не прикажет сердцу и мозгу выбросить этот момент, сжалившись над хозяином. И остается лишь ждать. Того самого ветра, что что-то изменит. А душа медленно высыхает. И он ощущает это в полной мере. Закидывает руки за голову, опускаясь на мягкие подушки. Все то же постельное белье, несколько раз перестиранное. Думает, что ему нужно больше молчать и внимательнее слушать. Особенно, когда речь о важном, сокровенном. Или таком тяжелом, что рушить своей злостью — преступление. По телу все та же тупая боль, а по календарю — конец апреля. И ответов все еще нет, а до финала пять дней и сколько-то там часов. Мир все еще серый, а вставать все же не научились. Кароль ему нужна. Это он подтверждал сам себе каждый раз, когда та приезжала к нему на кухню, чтобы поболтать ни о чем, послушать его любимые песни, а не свои, протереть пыль на полках и вдохновить на что-то новое. На жизнь, например. Он может о ней, конечно же, не думать. Но станет ли счастливее от этого? И мысли о чем-то действительно важном шепотом напоминают о себе. Дергают, отвлекают ото сна. Кричат «да вспомни уже». И он вспоминает. Ее глаза, в которых разливается Адриатическое море. И руки, которые крепко обнимают за талию, пока его — покоятся на голых плечах. Кожа в мурашках от прохлады, но Тина только тихо смеется на его недовольное бурчание. — Ты когда-нибудь научишься одеваться по погоде? — он растирает ее плечи до ярко-розового оттенка. — Сам в одной футболке, — она фыркает, царапая бок Дана сквозь футболку. — Мне не холодно. Давай переберемся в салон? — Посидим еще чуть-чуть. Пока солнце не сядет. Они продолжают сидеть на капоте его машины, как подростки из американских сериалов. И Дан соглашается на это далеко не сразу, не желая испортить новый автомобиль, но все же усаживает Кароль, держа ее пальцы с длинным маникюром в своих руках. И Тина хихикает над тем, как он печется о своем имуществе, потому что раньше такого не замечала. А потом получает щелчок по носу и смешно морщится. Они почти не разговаривают, потому что это теперь кажется абсолютно лишним. Только Тина свои руки сжимает на его талии в замок, а Дан терпит это неудобство, потому что Кароль и так слишком редко позволяет такую близость. И они практически пара. Пара ненормальных друзей, предпочитающих свой собственный вид мазохизма. Не быть вместе. Но именно тогда ему приходит мысль, что, когда любишь, уже не важно — взаимно это или нет. Ты просто любишь. Теперь он один на один со своей любовью. Жмет ей руку, а она больно скручивает и кладет на лопатки. Когда-нибудь поднимется. Обязательно. Потому что сильный. Потому что он — Дан Балан. И это девушки из-за него страдают, а не он из-за них. Просто с любовью так не получается. И он тоже страдает. Никогда не позволял этого раньше, но теперь закрывается глубоко в себе. Находит эти самые ниточки и дергает с силой. До боли адской. Но по десятибалльной шкале ставит девятку. *** Она игнорирует неприятные ощущения по всей длине позвоночника, когда сидит в одном положении уже больше часа. Кресло не обнимает тело, позволяя расслабиться, но держит ее в рамках, пока Кароль обхватывает согнутые ноги руками и неосознанно кусает кожу на коленках, пытаясь придумать, как искать выход из того лабиринта, в котором плутает два месяца. Пошел третий, а у нее все еще бардак в голове и жизни. Слезы удушающим кольцом сомкнулись вокруг горла. Подхватили эту волну тоски и серой грусти. Его любимое Адриатическое море выходит из берегов. Ее мама учила в детстве верить в сказку со счастливым концом. Верить в силу любви, слов и в людей. Говорила, что в настоящей любви всегда есть место всепрощению, а хорошая и примерная дочь впитывала это, произнося эту фразу позже на концертах и в мыслях. У них же любовь настоящая. По-другому и быть не может. Значит, и конец будет счастливым. И всепрощение в истории появится. И от любимых не отрекаются… Телефон которые сутки разрывается от сообщений Кира, но она игнорирует их так же, как боль в спине. И не разгибается, чтобы размяться. Все еще царапает тонкую кожу зубами и наслаждается действием успокоительного. Того, которое врач разрешил в четко вымеренных дозах и крайних ситуациях. Но у нее каждая ситуация — крайняя. И она все же соблюдает дозу, потому что пережить тот ад еще раз, что был буквально несколько дней, не сможет. Тина едет к врачу, делает УЗИ, выслушивает знакомые рекомендации об отсутствии стресса и прочих шалостей жизни. Потом репетирует до ночи с ребятами, ловя чуть осуждающий и обеспокоенный взгляд Орлова, который приносит ей чай вместо кофе, закутывает в теплую кофту, потому что на сцене слишком холодно для ее платья. А еще слишком поздно, чтобы мучить себя и ребят репетициями, но об этом он молчит. Больше не носит коричневый свитер, зато во всю пользуется шипровыми духами, купленными случайно, по ошибке. И к более страшной ошибке приведшими. И они стоят у нее на комоде в прихожей, возбуждая рецепторы каждый раз, взывают к воспоминаниям не самым приятным, но давшим очередной урок. Или очередной удар. Если это не одно и то же. Назвать причину, по которой она не выбросила флакон, сама не может. У нее к ним ненависть жгучая, но зависимость сильная. А еще надежда, что они оба этот аромат еще когда-нибудь полюбят. Пишет в своих «записках в никуда» о том, что хочет быть сильной. Но только обессиленно разжимает руки. Где-то в другой вселенной они шагают по улице, держась за руки. Наслаждаются обретенным счастьем, которому однажды давно дали шанс. И у него на плечах сидит их ребенок. Но в своей реальности задыхаются в душной толпе, не сталкиваясь ни телами, ни взглядами. Только вспоминают, что их выход меньше, чем через час. И она нервно ерзает в своем красном кресле, спускаясь с высоких каблуков на более низкие. Вокруг кружат ассистенты и гримеры, поправляющие красную помаду. Паша спрашивает о самочувствии, вглядываясь в ее бледное лицо. Кароль взглядом умоляет перестать, но Орлов вливает в нее сладкий чай, чтобы подруга как минимум согрелась, а как максимум — не упала в обморок. На сцене участники крутятся яркой каруселью, сменяя друг друга. Она сыплет словами поддержки, автоматом выдает улыбку, искренне переживает за своих участников, мыслями и руками подсказывая со своего места. Подскакивает, когда объявляют перерыв на рекламу и их с Даном уводят за кулисы. Ее окружают несколько человек, помогая сменить ее черное платье на белое, уговаривают смыть красную помаду, пока есть время, и Тина все же соглашается, подставляя губы под влажный ватный диск. Грустным взглядом окидывает отражение в зеркале, поправляет платье у груди и вылетает из гримерки, стараясь успеть к концу рекламы. У входа на сцену уже стоит Балан. В своей маске железной непроницаемости. Резкими движениями оправляет край длинного пиджака. У них сегодня образы расслабленные, а нервы натянутые. Их объявляют еще не для камер — для зрителей и них самих. Чтобы знали, что надо бы успокоиться и дыхание в норму привести. Он помогает ей подняться на сцену. В наушниках голоса режиссеров — еще минута до выхода в прямой эфир, поэтому им бы занять нужную позицию и взгляды отрепетированные — отработанные — включить. У них будет четыре минуты. Четыре минуты на острие ножа. Шестьдесят секунд начинают сокращаться до трех… Двух… Одной…