Шипр

У нее задача почти невыполнимая. Напомнить. И эта песня должна стать той самой, что вернет их. В тот самый серый мир, где они помогали друг другу, даря новые оттенки. Это уже не о юной, но все еще о любви. Счастье, которое тонкими лучами ползло по их лицам. Их слова выстраданные, по крупицам сложенные из осколков разбитых сердец и желаний. Вибрацией ощущаются всеми, кто в зале. Мурашками бегут по коже. Светлыми пятнами в их жизни — мгновения. Те, о которых в песне. Которые не убрать, не забыть, не замазать. И они ищут свои ответы в глазах друг друга. Касаются друг друга осторожно. Нежно. И смотрят почти так же. Просто с погрешностью на прошедшие события, где боли было больше, чем радости. И энергии больше потеряно, чем за весь проект. В его уставшем взгляде она читает поэму о великой грусти. И герой устал не только от свалившейся работы, но и от жизни в целом. Поэтому мысль о переменах назойливо стучится прямо сейчас, когда Кароль касается его плеч. Двумя руками. В одной — микрофон, в другой — его сердце. Бьется из последних сил. Все еще принадлежит ей. Укладывает голову между его лопатками, забивая на его слова о дистанции, пока он поет припев. И момент слишком интимный, чтобы делить его со зрителями, но Кароль только сильнее прижимается, ожидая своей партии. Радуется, что все же отговорила Дана от идеи с роялем на сцене, потому что прятаться за инструментом не так увлекательно, как за спиной Балана. — Мы ожили опять и вспомнили опять все, что пели, — протягивает почти шепотом в микрофон. Ожить-то ожили. Но жить не получается. Она плавными шагами движется вокруг его фигуры, оказываясь спереди. Подносит микрофон к губам, начиная припев. Поворачивает голову назад, на периферии замечая его улыбку. И глаза. Распознает борьбу в его голове. Они читают друг друга, как раскрытую книгу, где все на поверхности. И для всех сложные. Друг для друга совершенно просты. Только Кароль поможет ему закончить эту битву. Ту самую. Жестокую. Нечестную. Между прощением и презрением. Поворачивается к залу в профиль, к нему лицом. Смотрит прямо в глаза, хватая за руку. Улыбается, допевая последнюю строчку в этом припеве, позволяя ему вступить. Он начинает тихо. Практически шепчет. Для нее одной. Продолжает их историю, посвящая каждую строчку ей. Ненавидит ее шипровые духи, терпким ароматом разлетающиеся от ее волос и кожи. Ненавидит ее, но безумно хочет вернуть. Но перед этим простить. А прощение уже не приходит, как что-то обыденное, что чувствовалось после каких-то обид. С ней все совсем не так. В его голове очередной яркой вспышкой вчерашнее утро. Его ленивый перебор струн и волнение перед выходом. Просыпаться рано — ее привычка. Но он одолжил на время, чтобы спокойно подумать над финалом их истории. Переживания за команду временно отступили на задний фон под силой переживаний за исход их дружбы. Совсем неправильной, ненормальной, нелогичной. Ему не надоедает прокручивать в голове ситуации. Он плавно переходит с одного момента на другой. Только в этот раз не ища виноватых. Просто разбирает. Так, как его когда-то научила Кароль, сидя на этой самой кухне. Прямо напротив него. Держала за руку, успокаивая и объясняя, что виноватых нет. Есть просто один человек и другой. А есть конфликт. И его нужно решить спокойно. Она объясняла ему так же, как, наверное, объясняла когда-то сыну, медленно произнося каждое слово и давая время, чтобы обдумать. Дан запоминал все и добавлял что-то свое. Принимал ее мудрость и простые истины, закладывая в отдельную папку в голове. Сейчас он вспоминал каждый ее совет. Извлекал по очереди из этой самой папки, перекладывая на их ситуацию. Один человек. Другой человек. Конфликт. Зачем и почему? Объясняет ее поведение и свое. Вспоминает все сказанное. Замечает, что его мысль невероятно набрала вес, когда вылилась в его словах, но потеряла изящество. И его резкость стала проблемой. Не меньшей, чем ее ложь и тайны. Медленными шагами приближается к истинности. К объяснению каждого ее шага. И все еще восхищается ее мудростью. Потому что сейчас, сидя здесь и рассматривая пустующую полку, где обычно стояла ее кружка и банка с чаем, он понимает ее. Все еще копается. Ищет ту самую нить, еще не оборванную, тянущуюся и связывающую с Кароль. Но пальцы жадно хватают воздух и его проводник в этом самом воздухе рассеивается. Он помнит, что был слишком занят своими переживаниями, обидами, пока она тщетно просила прощения и билась в его дверь. Пропускал мимо ушей, глаз, сердца. Ей же было больно. И он не понял. Не заметил. У него разговор со своими демонами. Еще монолог или уже диалог? Усмехается, думая о том, какая это уже стадия шизофрении. Но даже если и последняя, то точно лучшая ее форма. Только в очередной раз понимает, что к своему внутреннему «я» следует обращаться на «вы». Рассудок машет рукой, когда он зарывается с головой в воспоминания. В ее слова и истерики под дверью его квартиры. Пропущенные мимо ушей фразы с оправданиями. Наверное, вполне логичными, но ему не до этого было. Удары судьбы попадают не в бровь, а в глаз, ослепляя. А потом еще отвешивают хороших подзатыльников, еще и оглушая. Его выводы резали по живому. Потому что обиду подвинул разум, кричащий о том, что его слепота и глухота повели длинным путем к примирению. Он не снимает с нее вины, но и часть отдает себе. И вот, кто он после этого: мудрец или глупец? Все еще чувствует себя паршиво. Держится до последнего, чтобы улыбка с лица не исчезла. Сверкает яркой звездой на сцене, когда свет только на них двоих. Прижимается своим лбом к ее, продолжая рисовать красивую картинку. И зрители восхищенно замирают. Магия становится реальностью на их глазах. Самостоятельно затягивает тугую петлю на шее. Ее глаза сужаются в знакомом прищуре. Она делает так каждый раз, когда сдерживает слезы. Когда-то ей не придется делать этого рядом с ним, потому что доверит ему всю свою боль. Позволит себе выплакать все свои несбывшиеся надежды и нерешенные проблемы. Он накрывает ее пальцы, сжимающие ткань пиджака, своей ладонью. Мягко сминает их. Прячет улыбку за микрофоном, а потом снова передает слово ей. И Кароль уводит его своим голосом за собой. В ту прострацию, где покой и счастье. Туда, где ему не быть. Им обоим там не место. И быть вместе — запрет. Этот факт уже почти не изменишь. Но они еще ищут что-то важное. «Просто прости ее, Дан» «Просто прости меня, Дан» И он медленно отпускает ее пальцы из плена своих. Обнимает освободившейся рукой за плечи, укладывая свою голову ей на плечо. Зрители аплодируют, задыхаясь от творящейся нежности. А он задыхается от невозможности простить ее. Доверять без страха. Смотреть без боли. Они взрывают зал, в унисон пропевая последние строки. Он освобождает ее от своих рук, чтобы Кароль взяла воздуха побольше для финала. В своей ноте отпускает все свое накипевшее. Слеза тонким ручьем спускается вниз по щеке. Кароль на нее не отвлекается, не смахивает. Поэтому Дан самостоятельно убирает каждую следующую с ее кожи, когда Тина наконец выдыхает и возвращается к нему. Улыбается от его касаний. Жмется ближе под громкие хлопки зрителей, коллег, слова ведущих. В наушниках снова голоса режиссеров о том, что у них перерыв в несколько минут на рекламу. Поэтому Дан уводит ее за кулисы, даже не обращая внимание на желание коллег сказать что-то о дуэте. Ее разгоряченная кожа сталкивается с коридорной прохладой, а потом практически сразу с прокладкой его пиджака. — Дан, и так жарко, — она дергает плечами. Пальцами перехватывает стаканчик с горячим чаем из рук Паши. Делает пару глотков и возвращает обратно. У них все в экстра-режиме, потому что осталось три минуты. Вдох-выдох. Ей надо успокоиться. — Это сейчас тебе жарко, — он крепко держит руки на ее плечах, пока она изворачивается, чтобы оказаться к нему лицом. — Что за прилив заботы? — она смотрит исподлобья, подавляя подступающую тошноту. — Не забывай о своем положении. Не только о себе думай, — говорит шепотом, краем глаза ловя взгляд Паши. Тот смотрит уже не волком, но все еще недоверчиво. Она всматривается в лицо Дана, все еще ища какую-то перемену. Что-то мелькает, но Кароль закручивает в водоворот работы и волнения за собственную команду. Она не улавливает. Просто не успевает. Ассистенты подбегают, напоминая о том, что пора вернуться в кресла. Кароль возвращает ему пиджак, жмет губы в тонкую полоску. Делает еще глоток чая — тошнота медленно подкатывает к горлу. Выдыхает. Поднимает голову. Идет. Зал встречает бурно, коллеги тоже. У нее глаза все еще чуть красные. Губы искусанные. Гример быстро наносит блеск, а голос из-под потолка начинает обратный отсчет до выхода в эфир. *** Рома крепко держит ее в объятиях, когда его объявляют победителем. Она радуется пятой статуэтке, но смотрит на Дана, а не на стоящего рядом почти-что-сына. Он благодарит наставницу и почти-что-маму. И Кароль отвлекается, разделяя эту радость с ним. С Даном они обязательно разделят позже. Когда поговорят и решат все. И Дан дожидается ее. Принимает в свои объятия, пока на сцене все радуются за Рому. Кто-то искренне, кто-то на автомате, кто-то для красоты картины. Он произносит ее прошлогоднее «я счастлив». И это правда, потому что Тина заслужила. И этот мальчик, которого она называет своим сыном, тоже. — Значат ли твои слова… — ей кажется, что она спрашивает о чем-то очевидном и выглядит глупо. — Нет, — поджимает губы, сжимая руку на ее плече. Они уже за кулисами, где их не видят и говорить можно громче, но они все еще шепчутся. Паша подгоняет сзади, напоминая, что уже почти час ночи. — Еще нет. Мы поговорим об этом. — Говорили уже, — она просит у Паши две минуты, продолжая смотреть на Дана. — Мы поговорим еще раз. Без эмоций. Хорошо? Мне сложно просто так отпустить это. — Хорошо, — она поправляет волосы в десятый раз за разговор. — До завтра. Еще раз поздравляю тебя. Ты умница, — он обнимает ее, осыпая лепестками надежды, но у нее чувство, что ничего не решится. Ее просто кормят одними и теми же фразами. И она понимает, что, возможно, ошибается, но слегка злится. Коротким «будь осторожней» прощается с ней. Касается пальцами еще плоского живота, на секунду меняясь в лице. Тина застывает в удивлении. Поднимает руку, но Дан отдергивает пальцы раньше, чем она успеет коснуться их своими. Он разворачивается и через несколько секунд скрывается за поворотом. Неуверенность в завтрашнем дне ползет вверх, сжимая костлявые пальцы на шее. Кароль чуть не задыхается по дороге в гримерку. Людей вокруг значительно меньше. Паша ждет за дверью, пока ей помогают переодеться. Тина улыбается грустно, смотря на свое отражение в зеркале. Девочки справа развешивают платья по чехлам. Ее бы кто в чехол засунул. Чтобы тихо было и никакая боль не просочилась. Но ее ждет слишком тяжелый разговор. И решение, принимать которое совсем не хочется.