***
Шершавые пальцы с двумя массивными кольцами нежно проводят по молочной коже на животе. Почти не прикасаясь. Наверное, боясь навредить. Потресканные тонкие губы что-то шепчут, кажется, даже не на русском, похожее на молитву. Практически не слышно, но хриплые бархатные нотки завораживают, не дают вздохнуть полной грудью — сердце как будто защемило и отдаётся по бёдрам тупой болью, непередаваемую словами. Хочется сказать что-то, но изо рта не вылетает ни звука, вроде резко выключается ее личная громкость. В образовавшийся тишине слышно лишь шёпот мужчины и то, как неощутимо порхают его пальцы на животе женщины.
Последние слова скользят из мужских губ громче, а взгляд пробирает до мурашек. Глаза в глаза. Карие омуты, которые она так хотела бы забыть, но не может. Голубые глаза, которые наполнены слезами и тоской. Столкновение двух стихий, которые хотели бы слиться воедино.
— fără să mă uiți, fii cu ea.
Наконец-то к ней снова возвращается голос, хочется сказать ему многое, но сама того не контролируя, из губ соскальзывает:
— Не уходи, пожалуйста. — в голосе плохо скрытое отчаяние, а еще хуже — боль. Говорит шёпотом, вместо желаемого крика на надрыве.
Попытка подняться не увенчалась успехом — низ живота сковало жуткой болью, будто тысячи ножей одновременно вонзились в нее, забирая все изнутри.
Все на что остаётся сил, это на беззвучное:
— Мне больно. Вернись. Пожалуйста. — раненый шёпот, не слышный, но полный отчаяние и хрупкой надежды.
Последнее, что она увидела, были красивые детские глаза с карими смешинками и беззубую улыбку на милом лице.
***
Тина рывком садится на кровать. Вдох-выдох. Мимолетный взгляд ледяных глаз на вторую сторону кровати — пусто. Шумно и облегчённо выдыхает.
«Это всего лишь сон. Всего лишь очередной сон.» — бьётся в совсем уже не сонной голове, как раненая птица в клетке.
В этот раз — слишком правдоподобно, слишком явно, будто на самом деле. Тина фантомно все еще ощущает прикосновения на своем животе и слышит тихий бархатный шёпот.
Сквозь открытое окно проскальзывает лёгкий ветерок и окутывает Кароль своим холодным дыханием. Занавески опасно качаются, создают фигуры, видные только им.
Тонкое одеяльце не спасает от осеннего ветерка, но Тина упрямо кутается в него и встаёт к окну. Ноги подкашиваются, все еще ватные ото сна, но Кароль пытается идти не шатаясь.
Сквозь стёкла видно яркий лес, несколько шатких домиков около него и огромные кучи жёлтых листьев. Осень вступает в свои права, на улице уже довольно холодно, но Тине как-то даже все равно. Иногда ей кажется, что её жизнь застыла на апреле, и его неудачи преследует. В голове сразу родилась фраза, которую очень не хотелось бы забыть. Тина потянулась к лежащему на подоконнике блокноту. Открыла на последней исписанной странице с аккуратно выведенным названием — «Мои цитаты»
«Моя жизнь — декабрь сентябрь, с горьким привкусом апреля.»
Новая запись поблескивает не подсохшей пастой на листе. К ней присоединяется небольшой цветок с несколькими опавшими лепестками. От руки, криво, но искренне.
Сначала написала декабрь, да, но задумавшись, поняла, что в ее жизни сентябрь и апрель имеют равнозначную боль.
Именно в эти месяцы она потеряла любимых людей.
И, по иронии судьбы, последняя любовь появилась у нее как раз таки в апреле.
Декабрь–Апрель-Апрель–Сентябрь — ее чёртова вечная боль. Ее личный круг ада. Восьмой, или какой там, Тина сбилась со счета.
И знаете, Кароль имеет полное право ненавидеть эти месяцы.
Отворачивается к окну, вдыхает полной грудью свежий сосновый воздух. Рука непроизвольно опускается на плоский живот, поглаживая, но тут же Тина отдергивает её с мыслью, что этого просто не может быть.
Но в голове упрямым текстом проносятся все её утренние недомогания, вечные перепады настроения и срывы на всех подряд.
Отрицать очевидное — очень даже в стиле Кароль.,
но все же Тина делает заметку на телефоне с напоминанием в девять утра, чтобы не забыть записаться к врачу
Взгляд скользит по часам, которые одиноко висят на светлой стене у кровати. Пять утра. Снова ложится бессмысленно, поэтому Тина отходит от окна и холодного осеннего пейзажа не в сторону постели, а в сторону лестницы, намереваясь спуститься вниз, на кухню.
Застывает у зеркала и проклинает саму себя, что повесила его именно здесь.
В отражении видно лишь потухшие глаза, бледное лицо, которое не выражает ничего. Пытается улыбнуться, но кажется Тина разучилась это делать в то чертово злосчастное утро.
И что-то в этой ситуации ей напоминает события семилетней давности и Кароль впервые сравнивает свое нынешнее состояние с прошлым.
Сходства на лицо, но…
Он живой.
Он дышит.
Он чувствует.
Ему тоже больно.
Ему тоже невыносимо, точно также как и ей.
И
у них обоих полнейшая эмоциональная пустота внутри.
Тина отворачивается от зеркала и все-таки спускается на кухню. Комнату освещает лишь неполный серп месяца, отбиваясь от блестящих поверхностей.
Кароль не включает свет, ведь темнота теперь ей нравится больше. Заваривают себе крепкий кофе в турке, хотя никогда его не любила, но сейчас оно напоминает ей вкус любимых губ.
Отчаянно пытается не вспоминать Дана с голым торсом на ее кухне, готовящего точно такой же кофе, но память упорно подкидывает картинки.
Сердце щемит еще больнее, внутренности сжимаются от невыносимой тоски.
Веня, собственно причина расставания, спит где-то на втором этаже, но Тина не винит его ни в чём.
Дело даже не в том, что Дан так говорил. Просто он ее сын, ее частичка, ее плоть и кровь.
«Веня просто любит маму» шепчет на ухо бархатный голос, слишком реально, чтобы не обернуться.
Пусто.
Даже не удивлена, хотя большая часть её хотела увидеть Дана хоть как-то. Хоть где-то. Мельком. Насладиться настоящим хриплым голосом, а не фантомно слышать сказанные им фразы.
в галерею на телефоне Тина не заходит, хотя та до отказа набита их и его фотографиями — не хочет быть мазохисткой и причинять себе еще большую боль, а удалить рука не поднимется наверное никогда.
Турка с кофе вскипает и чуть не соскальзывает на идеально чистую плиту.
Приятный аромат окутывает Тину, как ветерок в спальне пол часа назад, а нетерпение почувствовать терпко-горький вкус чёрного кофе заставляет сделать обжигающий глоток сразу же.
Напиток горчит на кончике языка, а горло саднит от очень горячего кофе. Хотя холод, который Тина чувствует внутри, не заглушить даже таким способом.
Кароль пытается, честно пытается, не вспоминать. Не думать. Не предполагать.
Даже что-то забыть. Не получается.
Задумчиво смотрит на природу снаружи дома сквозь панорамные окна, и старается не размышлять, что сейчас делает он.
Самое глупое и неправдоподобное — спит, а самое ужасное — пьёт или страдает.
А еще Тина надеется, что он хоть чуточку будет счастливый без неё. Ведь в то, что они снова встретятся верится с трудом. Как и в то, что Веня изменит свое решение. Звучит глупо, ведь он ребенок, но против сына Тина не пойдёт никогда.
И даже если некоторые её предположения верны, Дан об этом не узнает. Никогда.
Но все еще Кароль помнит его просьбу и свое обещание небу.
И сейчас она загадывает желание восходящему солнцу —
пусть мы снова будем счастливые.
По отдельности. Или вместе.
Пока ответственный Веня делает уроки, Тина собирается на приём к врачу. Мальчик сначала испугался, что мама идёт в больницу, но облегчённо вздохнул и обнял Кароль, когда услышал, что это обыкновенное обследование.
— Пообещай мне, что если будет что-то серьёзное, ты мне точно об этом расскажешь. — говорит строго, смотря прямо в глаза Тине и пытается разглядеть в глубине хоть что-то.
Тина кивает, скрещивая за спиной два пальца. Детский жест, но в её жизни и так теперь много обещаний.
А ещё Кароль теперь скрывает эмоции даже от сына, хотя раньше не делала это никогда. Потому что Веня не знает ничего о их отношениях с Даном и понять её не сможет, а рассказывать их историю ребёнку Тина не намерена.
И снова красная фальшивая нарисованная улыбка, скрывающая грустинку и тоску в глазах.
Старается не думать о том что будет, если врач скажет страшную правду, когда едет по шумным улицам Киева. Погода сегодня соответствует настроению Кароль — хмуро, пасмурно, срывается
слезы дождь.
Частная клиника блестит своей белизной и Тину начинает тошнить от этого идеально цвета везде.
Запись ровно на десять утра, Кароль же прибыла на восемь минут раньше.
Пытается сосредоточиться на своих мыслях о работе, но начинает думать совсем о другом.
Если беременность подтвердится, то жизнь пойдёт под полнейшей откос.
—
Если бы только я была не одна — шепчет стоя у окна, смотря как счастлива пара родителей обнимаются вместе со своим малышом.
Последнее слово тонет в шуме коридора, а часы на стене тикают десять. Зовут в кабинет. Пора входить.
Женщина за столом ободряюще улыбается приглашая Тину сесть на стул рядом.
— Здравствуйте. Что вас беспокоит? — стандартно начинает Елена Владимировна (так написано на бейджеке)
— Здравствуйте. Мне нужно подтвердить или опровергнуть… — Тина замялась, подбирая слова и старалась смотреть на все вокруг кроме женщины — мнимую беременность.
— Вы делали тест? У вас есть какие-то предположения, чтобы думать, что вы беременная? — врач говорит спокойно, видит, что Тину чуть ли не трясёт от нервов — Не волнуйтесь, вам, возможно, нельзя. Ни одно слово, что вы здесь скажете, не выйдет за пределы этого кабинета.
Елена Владимировна тепло улыбнулась в попытке подбодрить Кароль.
— Я не делала тест, просто внутреннее чутье. Проверьте и все.
— Да, конечно проходите за ширму.
Спустя двадцать минут Тина снова так же сидела на стуле и наблюдала как доктор пишет что-то в ее карточке. Молчит. Нервы на пределе. Сейчас решается ее будущее.
— Поздравляю, Тина. Вы беременна! — Елена Владимировна искренне улыбнулась и продолжила — Теперь без нагрузок, кофе и стрессов. Во-от — женщина протянула Тине листок. — вам нужно будет сходить в вот эти кабинеты на обследование. И можете прихватить отца ребёнка, ему тоже не помешало бы пройтись по некоторым кабинетам, для перестраховки здоровья будущего малыша.
— Хорошо. А какой у меня срок? — только и смогла выдавить из себя Тина.
Внутри нее взрывался целый ураган эмоций. Она была рада маленькому чуду внутри нее, плоду их с Даном любви, безусловно рада. Но обстоятельства давят со всех сторон и Тина уже ни в чем не уверена.
Желание сейчас же позвонить Балану появляется в первую очередь.
Ведь он так хотел ребёнка. От женщины, которую любит больше себя.
Сложилось, но не так как хотелось бы.
Сейчас Кароль одна, без поддержки и любви рядом, с большим грузом боли в душе и маленьким теплом под сердцем.
Неплохой набор. Даже для Тины.
— Срок приблизительно пять-шесть недель. Более точно вам может сказать узист в вот этом кабинете — Елена Владимировна подчеркнула одну из своих записей. — Желательно, что бы вы прошли обследование в ближайшее время и еще более желательно — с отцом ребёнка.
— Отец к сожалению не сможет присутствовать. — голос Тины такой тихий и наполнен отчаяньем, что врачу становится не по себе.
— Бросил? — бьёт по больному, не зная истинной причины. Просто самая популярная ситуация.
— Нет! Он, он бы никогда меня не бросил! — в голосе проскальзывает возмущение. — Просто так сложились обстоятельства.
— Я вас поняла, тогда просто будьте очень внимательны к себе. Никаких стрессов, сейчас плод очень впечатлительный до любых переживаний. Свежий воздух, правильное питание, должный уход. И будьте осторожны, вы же теперь не одни.
— Спасибо, до свидания.
— До свидания.
Тина поднимается и выходит из злосчастного кабинета.
Опирается на стену и еле сдерживает себя, чтобы не проехаться спиной по ней, плача от отчаяния охватившего нутро Кароль.
Не хватит слова морально больно, чтобы описать состояние Тины.
Хочется выть как волчица, потерявшая любимого волка в неравной схватке с жизнью.
Сердце стучит как заведенное и Тина абсолютно не знает, что ей делать. Все новые и новые волны отчаяния накатывает на Кароль, будто та окунулась в бездну океана потерянной надежды.
Тина смутно помнит как добралась домой, обняла Веню и на автомате сказала заученное «Все хорошо».
Поднялась на третий этаж, в свою обитель, в свою маленькую вселенную, свернулась клубком на широкой постели, обхватив себя руками и тихо заплакала. От боли.
Пыталась успокоиться, не волноваться, не переживать, но истерика медленно подходила к Тине. Солёные слезы вытекают из голубых океанов и впитываются в чёрное постельное белье.
Вдох-выдох. Еще раз. Еще.
Дыхание приходит в норму, но Кароль все трясёт. Холодно. И этот внутренний холод не согреть даже самый лучший обогреватель мира.
Только объятия.
Только чувство любви.
Нужности. Трепета. Нежности.
Только он мог бы согреть ее. Хотя бы тем, что рядом.
До безумия больно. Холодно.
И в этот ледяной день ее грела только одна мысль —
что внутри нее живет их маленькая большая любовь. Мысль в виде обращение к Дану.
