Тепло

Когда я проснулся, рядом снова никого не оказалось. Боль вчерашних ударов немного утихла за ночь, но всё ещё была ощущаемой, став тупой и ноющей, особенно на обожжённом плече. Однако больше меня беспокоили затекшие конечности — казалось, что мои кости срослись в том положении, в котором пребывали с прошлого дня. Если пролежу так ещё сутки, то точно придётся их заново переломать. Открыв свои осоловелые глаза, я какое-то время прислушивался к звукам за стенкой. И не услышав никого, невольно, словно ребёнок, повалился на спину, уставившись в потолок и праздно оглядываясь по сторонам, встретив только пустоту деревянных стен. Я не слышал ни шагов, ни голосов за ними. Абсолютная тишина вызывала во мне чувство волнения и невнятного страха. Куда же делся парень, который меня охранял, или кто-то ещё? Где они сейчас? И всё же, несмотря на покинутость, с каждым мгновением во мне преобладало ощущение приятного спокойствия. Хоть ко мне быстро пришла мысль, что радоваться всё же не должен — я знал, что до тех пор, пока не скажу то, что от меня требуют, никто не оставит меня в покое. Так как ночь сил мне не подарила, я пролежал в этом удобном положении, пока мне снова не захотелось спать. Закрыл глаза, пытаясь снова провалиться в беспамятство. За секунду вздрогнув, я всё-таки услышал шаги, прервавшие мой и так неблагополучный сон. Я, в свою очередь, просто распахнул глаза, смотря в пустоту перед собой. Думаю, что смысла прикидываться спящим нет: себя я так не уберегу ни от чего. В помещение зашёл не кто иной, как охранявший меня ирландец, один. Слава Богу, что это был всего лишь он. Даже не взглянув в мою сторону, парень, тяжело вздыхая, начал рыскать в своём закутке. Я почувствовал запах сигарет, а от его плаща веяло утренней сыростью и ветром, думаю, он выходил покурить ещё до того, как я пришёл в себя. Где-то через минуту он нашёл и вытащил слишком смятую, чтобы быть новой, пачку сигарет. Закинув её в свой карман, он всё-таки глянул в мою сторону и, наверное, увидев, что я не спал, задержал на мне свой немой взгляд, но ненадолго, после чего вышел восвояси. А я всё продолжал пялиться наверх.

***

Та осень запомнилась для меня как самая холодная: её бесноватые ветра и покрытые инеем холмы стали свидетелями потери моей добродетельной сущности и принципов: я впервые отнял человеческую жизнь. Тогда мы патрулировали окраины Белфаста, когда мне ещё приходилось служить в тех местах. С нами был офицер и расчёт из пяти человек, включая меня. От усталости после походов по ветристым и крутым дорогам держать строй было выше наших сил, мы плелись позади командующего, как цыганский табор, из-за чего он был недоволен, зол и постоянно нас ругал. Офицер был и без того строгим человеком, а наши промедления только раздражали его. Как и полагалось, чаще мы обшаривали те места, где в большинстве своём жили люди среднего класса. Бедняки из трущоб, как правило, не задумывались о чём-либо другом, кроме как суметь прокормить свой многочисленный выводок и самим не умереть с голоду, не то чтобы идти против господ. Ну а зажиточные и обласканные всегда будут на стороне поддерживающей их безбедную жизнь власти и скорее будут готовы продать ей собственных дочерей, чем захотят сменить толстый кошелёк на винтовку во имя свободы. Ещё в этих краях постоянно бегали играющие кучки грязных от дождя и пыли детей. Родители не успевали умывать их конопатые лица, как малыши снова убегали собирать дворовую грязь. Иногда мимо пробегающие смельчаки могли кинуть в нашу сторону ругательство или небольшой камень, или даже большой. Но всегда все, как один замирали от страха и бежали прочь, лишь кто-то из нас дотрагивался до ружья, чтобы их напугать. Со временем, исчезая в себе и своих сомнениях, я начал вглядываться в людские лица вокруг меня. Я всё чаще замечал искорки страха в детских глазах. Страха настоящего, не подобного тому, который мы ощущали, играя в догонялки или прятки. Они всё реже и реже мелькали у нас перед глазами и перестали кричать вслед. Но, в отличие от остальных моих сослуживцев, от этого мне становилось неприятно и неправильно. Я понимал, что останусь самым страшным детским воспоминанием этих маленьких созданий. Жалко только, что понял я это слишком поздно. Вот и тот самый дом. Ранее нам объявили, что на семью, а точнее, на главу семейства, донесли местным полисменам, которые и сообщили информацию более компетентным в этом вопросе людям. Поэтому вскоре мы были здесь. Донесение неясной информации представляло из себя анонимное письмо без обратного адреса и без единой марки. Узнать, были ли эти обвинения оправданы или же сфальсифицированы кем бы то ни было, не представлялось возможным. Но в это неспокойное для империи время за каждый новый намёк на подпольную деятельность армейским чинам полагалось цепляться мёртвой хваткой. Деревянное распятие над дверью, наглухо завешенные окна на первом этаже и местами треснутые на втором. Во дворе стояла телега без единого конского следа вокруг. Из-за чего-то именно она бросилась мне в глаза. Офицер начал стучать в дверь, попутно выкрикивая, кто мы и почему пришли. В доме словно началась какая-то негромкая нервная возня, что соответственно было слишком подозрительно. Нам приказали привести оружие в боевую готовность, потом продолжили стучать по шаткому дереву всё сильнее. Сразу же дверь уверенно отворилась, и на пороге предстал мужчина средних лет, с виду неприметный крестьянин, внешне напоминавший самого обычного рабочего на продуктовой фабрике. Офицер приказал всем жильцам до одного выйти из дома на улицу, а двум из нас зайти в него и осмотреть. Помимо хозяина дома, в семье оказались молодой парень шестнадцати лет, матёрая женщина, судя по всему, жена и мать, и совсем ещё маленькая девочка лет десяти на вид. Всем мужчинам было приказано выстроиться вдоль стены, чтобы их допросить — так они были похожи на птиц, прибитых к двери сарая. Наступила тишина, мы направили оружие к стенке, а офицер задавал вопросы о чужих именах и адресах. Женщина стояла прямо за нами, наводя на себя лишние в тот момент подозрения: слишком крепко прижимала к себе своего ребёнка и тихо просила спасения родных душ у своего Господа, думая, что мы не слышим её. А растерянная девчонка, схватившись за материнскую юбку, превратилась в маленький комочек нервов. Я уже не смог вспомнить, что именно тот ирландец наговорил нашему офицеру в порыве злости, но эти слова стали для него последними. Его грубо оттащила от стены пара солдат, после чего они ударили того прикладом сразу по голове, потом ещё раз и ещё. Земля под ногами, зелёная ткань и кровь — всё смешалось за минуту. Тишина заполнила первые мгновения, по прошествии которых на солдат, словно гончая на кроликов, набросился юный парень, только что увидевший забитого до смерти отца. Он же успел ударить лишь одного из убийц, разбрызгав его кровь, прежде чем получить ружьём за невиданную дерзость, а после, сложившись пополам, рухнуть на землю. — Он станет не лучше своего отца… Давай стреляй! Мне сразу стало ясно, кому был адресован приказ. Меня охватили болезненные чувства, а в душе всё теплилась надежда, что я не сделаю этого. Кто-нибудь свыше не позволил бы мне. Должна была заклинить винтовка, должен кто-то другой скорее разделаться с ирландской дерзостью, но увы, все до единого терпеливо смотрели в мою сторону. Сердце сжалось от страха, когда послышался женский крик, который смешался с детским плачем, пока я хладно наводил ружьё на последнего продолжателя рода этой семьи. Мальчишеские глаза, которые давным-давно потеряли свой юный блеск, смотрели на меня, словно на грешника — отчасти презренно, отчасти отчуждённо и тоскливо. В них я видел лишь ненависть, покорность своей судьбе и ни капли страха. Эти глаза я никогда не смогу позабыть. Они больше не увидят ни своей сестрёнки, ни матери.

***

Пролистывая страницы своих воспоминаний, я не сразу заметил, что в это же время парень снова вернулся ко мне, остановившись в дверях, и уже непонятно сколько здесь находился. На удивление, меня это не слишком озаботило, поскольку бояться его мне ещё не пристало. Единственное, что я приметил для себя, — у него в руках было что-то, не похожее на сигареты или спички. — Надо поесть, — спокойный тон привёл меня в чувства. Я ничего не ответил, лишь внимательно посмотрел ему в глаза. Через несколько секунд, немного потупившись, он начал подходить неожиданно близко, заставив немного испугаться. Придвинув моё тело спиной к себе, он начал развязывать мои руки. Внутри вмиг вспыхнули волнение и детский восторг, словно я уже находился на свободе, далеко отсюда. Но такие свойственные мне порывы до боли минутны, ведь как-никак человек за моей спиной до сих пор остаётся врагом. И то, что мои руки сейчас свободны, не означает, что после снова не окажутся скованы. На полу лежал не очень щедрый кусок чёрного хлеба. Я хотел бы проглотить эти крохи, как голодная собака, но в чужом присутствии ощущал стеснение и продолжал неподвижно смотреть вниз. — За два дня ты так и не проголодался, — сказал парень с невеселой усмешкой, заметив моё игнорирование. — Не хочешь? Я опешил от чужого насмешливого тона. Никогда не любил, когда надо мной смеются, и даже сейчас принципы оставались при мне. Благо он даже не смотрел в мою сторону, может быть, поняв мои чувства. Я всё же смог поесть. Спустя некоторое время наступила неловкая тишина. Нет, она могла бы быть неловкой лишь для знакомых или друзей, готовых прервать её сухими шутками или разговорами о погоде. Сейчас же тишина была неприятной и выжидающей. Ирландец так же сидел неподвижно, царапая коробочку сигарет и смотря в стенку. — У тебя там есть кто-то? За нарушенной тишиной возникло глупое сомнение, точно ли он обращался ко мне, хоть мы и оставались единственными людьми в этих стенах. Я даже не сразу понял суть вопроса из-за неожиданности. А впрочем, иногда это случалось как что-то естественное и само собой разумеющееся — безобидное общение с простым парнем с вражеской стороны, вдали от ехидных взглядов, осуждающих сослуживцев. В романах и мемуарах о таком пишут часто. К тому же вполне вероятно, что этот разговор может стать последним для меня, как бы я ни хотел, чтобы он таковым не оказался. — Можно сказать, что нет, — немного подумав, сказал я, не осмеливаясь встречаться с чужим взглядом. — «Можно сказать»? — будто подытожив, парень вздохнул и спрятал сигареты в карман. — Значит, тебя никто не ждёт. — Ну, я не уверен, — скомкано ответил я. Парень засунул обе руки себе в карманы плаща и посмотрел на меня, будто я произнёс что-то прямо-таки бестолковое или возмутительное. — Ты странный. И говоришь ты странно. Услышав эти слова, внутри я усмехнулся. В последний раз подобным образом меня называл один некогда дорогой мне человек, явивший себя моим счастьем и горем вместе. Но сейчас только не о нём. Не об этом теперь мне нужно думать и вспоминать. Отчасти меня умиляла непосредственность этого человека. Казалось, он принял меня за своего давнего знакомого. — Ты сам пошёл в армию? — продолжил выпрашивать ирландец довольно безобидным тоном. — У меня не было выбора, — я словно оправдывался перед ним, догадываясь о щекотливом значении вопроса для нас обоих. — Не было выбора? — риторически спросил тот. — Ты ведь понимал, куда отправляешься и для чего ты понадобился. — Я совсем не уверен, что могу так сказать. Я не хотел лгать да и, думаю, незачем. Раньше мне ведь действительно казалось, что служить в армии Его Величества — это благородно и высоконравственно. Возможно, я бы и продолжал так считать, окажись по другую сторону баррикад, если это, конечно, что-то действительно меняло. — Вот как, — произнёс он, задумываясь над чем-то. — С вами так редко выпадает шанс вот так обмолвиться словом, поговорить… А ведь его и не должно быть. В ответ я взирал на него и молчал, пока сам ирландец пялился в пустоту, иногда поглядывая искоса в мою сторону. А я был заинтересован тем, что же он скажет мне дальше. — Мне довелось впервой, и я удивлён, понимаешь ли. Что-то не похож ты на своих солдат, — подытожил парень. — Ну, или же ты всего навсего притворяешься, конечно. Он коротко посмотрел в мою сторону и сдавленно усмехнулся. Меня его непринуждённость снова позабавила. — Я так не считаю, — ответил я прямо. — Посмотрим.