Тепло

Прислушиваясь к ноющему ветру снаружи, в подступившем молчании я снова предался мыслям, но отнюдь не о сказанных пару мгновений назад словах, а о том, кто их сказал. Начну с того, что мне с самого, так сказать, знакомства с этим чуждым во всех отношениях человеком казалось непонятным его лояльное и даже доброжелательное к пленному недругу отношение. Конечно, я допускал мысль о том, что тот лишь преследовал корыстные цели, главным образом для получения любой информации, сыгравшей бы повстанцам на руку. Но в такой расклад я, честно говоря, верил с трудом. Поясню же. Мне всегда было любопытно наблюдать внешнюю и внутреннюю составляющую людей вокруг себя, независимо от пола, происхождения, ситуации. И я, будучи человеком, который как-никак провёл более полугода в недосягаемых ирландских землях, волей-неволей познал душу местного и не менее недосягаемого народа. Конечно, насколько это было возможно. Что, как правило, редко интересовало моих товарищей по оружию, в свою очередь, предпочитавших оценивать лишь местные юбки. Если говорить совсем просто, то деревенщинам мало в какие моменты удавалось хитрить и притворяться, чтобы это не вызывало подозрения. Даже подкованные тяготами вечной борьбы, они неловко скрывали свои чувства. Во всяком случае, я, вглядываясь в чужие заострённые глаза, замечал это неоднократно, при этом, конечно, оставаясь немым. Вот и этот простой парень, по моему мнению, не являлся исключением. Хотя, быть уверенным безоговорочно в моих обстоятельствах не приходилось, даже если это только напускная предосторожность. Оглянулся назад, на столкновение моего расчёта с повстанцами, когда только мне Бог дал шанс попасть во вражеский плен, который я не смог упустить. Допрос с пристрастием, боль физическая и душевная. И единственным, кто хоть немного умерил мои страдания, был он, у которого по какой-то причине проснулось ко мне сожаление. Беря в оборот его благосклонные поступки, которые, судя по всему, совершались в тайне от сослуживцев (что немаловажно), я готов биться об заклад, что, имея смелость взвалить на молодые плечи бремя защиты своей страны, он был далёк от понятий жестокости и смерти. Или же просто хотел обойти всё это стороной. Впрочем, как и я сам. Но заметно, что и в его тёмно-серых глазах присутствовала приобретенная твёрдость, хоть для бойца за независимость совсем нечасто. — Я могу спросить? — глухое молчание я нарушил первым. — Что? — с мирной серьёзностью и интересом спросил парень. — Что будет потом? — твёрдо сказал я без особой грусти в голосе. Не хочу, чтобы он думал, будто я пытался вызвать жалость. Я видел, что мои слова были для него более чем ожидаемы. Он задумался и поник. Может быть, я и пожалею, что задал ему этот вопрос, но сейчас мне не хочется знать что-то помимо этого. Риск оправдан. Хоть ответ на самом деле ничего не поменяет, ведь я всё равно не буду в состоянии повлиять на своё недалёкое будущее. — Ну, — после некоторого молчания сказал он, неуверенно произнося слова, — зависит от твоего желания говорить. Я вздохнул и опустил голову. Это был предсказуемый ответ, словно собственные догадки, озвученные вслух кем-то другим. Но ирландец хотя бы ответил мне, вместо того чтобы напомнить, кем я являлся здесь, чтобы иметь смелость на подобные интересы. — Так и думал, — тихо сказал я самому себе, выражая негодование. — Что же именно? — наверное, он посчитал, что я сказал это ему, и снова принялся расспрашивать. — Нет, нет, — не успел я закончить мысль, как сразу же пожалел, что вообще сказал её вслух при нём. — Боишься стать предателем, — перехватил мой собеседник, отстранённо глядя на меня. Я говорил не об этом, но он сделал мне одолжение, придав смысл моим словам. — Не совсем, — я говорил прямо, что не свойственно моменту времени. Но раз я начал, то враньё больше не имело смысла. К тому же своё верноподданничество я уже исчерпал. — Я понял, что армия не преисполнена обещанным мне благородством и больше никаких патриотических чувств я не испытываю. — Тогда почему вчера ты молчал? Напоминание о вчерашнем дне отозвалось неприятной истомой где-то внутри. Я ощутил неловкость и злость. Мне вмиг захотелось грубо ответить, но я очень скоро успокоился. — За моими словами обязательно последуют смерти, даже если те и будут совершены в отместку. Я больше не хочу, чтобы так было. Ответом мне было чужое молчание. Разговор очень быстро зашёл в тупик для нас обоих, оставшихся каждый при своём не озвученном, но ясном для другого, мнении. — А любимая девушка тебя дома не ждёт? — начал он снова, так и не удовлетворившись моими ответами, чтобы сменить тему. — Нет, — опустив глаза, сказал я. — Ясно. Расскажи, кто у тебя остался в Англии, только без твоего «я не знаю». Теперь мне стало интересно. Вопреки чужому любопытству, я всегда мог рассказать о своей жизни ровно столько же, сколько сказала бы блудница настоятелю. По естеству своему я любил слушать истории других людей, а не болтать о себе. Но в данный момент я не имел права отказать этому человеку. Делать-то в этих стенах взаперти мне всё равно нечего, а так, может, хоть получится отвлечь себя в обществе любопытного ирландца. — Как я сказал, девушки, которая ждала бы меня, нет, — задумчиво сказал я. — А что насчёт моей семьи, то, кроме родителей, у меня никого нет. Но и те стали холодны ко мне. — Почему? — Потому что я решил поступить на службу, в особенности из-за этого, — задумался я. — Вот как, я могу их понять. — Ну, а что твоя семья? — Не боясь резкости своего тона, я отбросил всё внимание от себя, снова набравшись неясной смелости. — Моя? Ну, у меня только один брат и остался, — сказал он это как-то слишком безразлично, в то время как во мне эти слова поселили необъяснимую тоску. — И он тоже сражается, как и ты? — Нет, — скромно улыбнулся он в ответ. — Мальчишке десяти лет ещё рано браться за оружие. Надеюсь, что не придётся. Я посмотрел ему в глаза и тихо усмехнулся. Посидев в тишине, ирландец на мгновение заострился, будто вспомнил что-то важное. Он посмотрел сначала на меня и потом на дверь. Вытащил из всё того же коробка в руках одну неказистую сигарету и сунул в рот, не зажигая, встал со своего места. — Тебя сегодня не будут трогать, просто знай это, — говорил он, неторопливо натягивая плащ на себя. — У тебя будет время всё обдумать. Такой, хоть и недолговременный, расклад событий был обнадёживающей новостью, а значит, новым шансом прожить ещё один день. Но моё внутреннее счастье несколько замялось, после того как парень снова медленно опустился ко мне, чтобы завязать мои руки изношенной тряпичной верёвкой. Я лишь покорно скрестил руки за спиной, когда ко мне снова стало возвращаться прежнее чувство страха и уязвимости, отогнать которое я снова был не в силах. А от движений, даже таких незначительных, у меня сильно затянуло в боках, будто бы кости были испещрены трещинами, сравнимыми с теми, что появляются на сухой земле. Тем временем за неприятно-докучливыми мыслями я и не заметил, как он у меня за спиной затянул последний туговатый узел и на несколько секунд застыл, не собираясь отходить. А после чего на своём болезненном плече я почувствовал холод чужой руки, обнажающей мою кожу от куска солдатской одежды. Это действие вызвало во мне неприятные ощущения, и я инстинктивно затаил дыхание, словно зверь в ожидании. — Тебе больно? — сказал он, то ли спрашивая, то ли утверждая. — Нет, — солгал я. На самом деле со вчерашнего дня боль утихла совсем немного. — Если очень больно, то это может значить только заражение, — сказал парень, снова отстраняясь. — А здесь, в холоде и пыли, это обещает медленную тихую смерть, ну, или не такую уж и медленную… А умереть раньше положенного ты ведь не должен. Приняв к сведению его слова, я еле заметно кивнул, безразлично опустив голову к полу. Снова почувствовал себя странно. Последняя фраза показалась мне какой-то неестественно сказанной, то ли из-за его интонации, то ли из-за значения этих слов. Не должен умереть раньше положенного мне Богом или же его соратниками? Или же одно от другого было теперь неотделимо? Излишняя озабоченность чужим здоровьем не столько ставила меня в неловкость, сколько в недоумённую теплоту. — Возьми, — услышав это, я поднял глаза на него, стоявшего передо мной с тем самым куском шерстяной ткани в руках, служащим некогда одеялом для нас обоих. А после неловко кинул её мне на колени. — Спасибо, — моя благодарность, я считаю, выглядела как-то нелепо в данной ситуации, или даже комично. — Не за что, — не без подоплёки усмехнулся парень, неторопливо выходя за дверь и окидывая меня последний раз своим взглядом. Я снова был предоставлен тишине и одиночеству, хоть и совсем ненадолго. Как я успел понять, ретировавшись на сигарету, он дожидался своих товарищей. И через некоторое время в соседних стенах снова были слышны чужие разговоры, шаги и скрежет винтовок. Весь день я только и делал что спал, так как усталость меня всё ещё не покидала, а наоборот, преследовала моё тело. К тому же голод, боль и отчаяние переносить во сне было намного легче, нежели бодрствуя. И только иногда мне приходилось содрогаться и просыпаться, но уже не от холода, а от резкого шума за дверью или же когда пару раз ко мне кто-то заходил, чтобы проверить, а заодно и напугать, самим того не подозревая. Мне дали время подумать.