Колибри

                  Вечер навис над городом тяжелой, бархатистой синевой, когда Грей переступил порог «Мулен Руж». Обычный гул предвечерних приготовлений — стук посуды, гул пылесоса, переклички персонала — сегодня звучал приглушенно, натянуто. В воздухе висело ожидание. Ожидание бури в комнате под названием «Рубин». Грей прошел мимо зала, где официанты с каменными лицами расставляли бокалы на столах, сверкающие под тусклым пока светом люстр. Его шаги были твердыми, но внутри все было сжато в один тугой, тревожный узел. Он направился к гримерке. У двери он остановился. Даже сейчас, с камнем беспокойства на душе, он не позволял себе врываться. Это было их убежище, их последний рубеж перед выходом на сцену или в приват. Он постучал — три четких, негромких удара. — Войдите, — донесся спокойный голос Миры. Грей толкнул дверь и замер на пороге. Воздух был густ от лака для волос, духов и электрического напряжения. И посреди этого всего, словно драгоценный камень в оправе тусклого света и зеркал, стояла Ева. Вернее, стояла Колибри. Преображение было ошеломляющим. Вчерашняя ярость, страх, бледность — все было тщательно скрыто под маской безупречного искусства. Мира и Карен, как две верные феи-наперсницы, заканчивали последние штрихи. Ева была облачена в костюм, вдохновленный эстетикой клуба и ее псевдонимом, но доведенный сегодня до совершенства, до броска в бездну. Основу составлял корсет из черного бархата, туго шнурованный сзади, подчеркивающий ее хрупкую, но внезапно зрелую талию. Но главным акцентом было перо. Огромное, роскошное перо глубокого, кроваво-рубинового оттенка, закрепленное чуть ниже бедра на тонкой, почти невидимой подвязке. Оно начиналось у бедра как плотное, структурированное основание и сужалось к кончику, мерцая при малейшем движении тысячами блесток, вшитых в основу из тончайшей сетки. Оно было одновременно вызовом и обещанием. На ногах — туфли-лодочки на умопомрачительно высоком, тонком каблуке того же рубинового оттенка, что и перо, делающие ее движения опасными и невесомыми одновременно. Макияж… Макияж был шедевром Карен. Глаза, подведенные угольно-черным, с идеальными стрелками, уходившими к вискам, казались огромными, глубокими озерами. Тени — сложный градиент от дымчато-серого у переносицы до того же насыщенного рубина на внешних уголках и под бровью, мерцая мельчайшими частицами слюды. Скулы подчеркнуты холодным розовым румянцем, губы — матовой помадой глубокого, почти черного вина. Волосы были убраны в сложную, гладкую прическу с начесом у корней, оставляя открытой длинную, изящную линию шеи. Сзади, собранные в тугой пучок, они были украшены шпилькой с крошечным, мерцающим кристаллом в виде колибри. Она была воплощением роскошного, опасного экзотического цветка. Хрупкая и невероятно сияющая. Совершенно неузнаваемая. Совершенно недосягаемая. И абсолютно игнорирующая его присутствие. Ее глаза в зеркале встретились с его отражением на долю секунды — холодные, пустые, как полированный оникс — и тут же скользнули к Карен, которая поправляла кончик пера. — Здесь не топорщится? — спросила Ева голосом, лишенным всякой дрожи, ровным и низким. Профессиональным. — Идеально, пташка, — буркнула Карен, отходя на шаг, критически оглядывая творение. — Как влитой. Дернется — убьет наповал. Или возбудит до потери пульса. В зависимости от вкуса. — Главное, чтобы не отвалилось в ответственный момент, — добавила Мира, проверяя крепление шпильки. Ее голос был спокоен, но Грей уловил тончайшую нотку напряжения под поверхностью. Она тоже смотрела на Еву не как на сотрудницу, а как на человека, идущего на минное поле. Грей нашел в себе силы сделать шаг вперед, но не приближаясь. Его взгляд искал Миру. — Все… по расписанию? — спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал нормально. Деловито. Просто босс, проверяющий готовность сотрудника. Мира встретила его взгляд. В ее голубых глазах читалось все: понимание его тревоги, укор за вчерашнее, и жесткое «держи себя в руках». — По минутам, — ответила она четко. — Колибри готова. Клиент прибывает через десять минут, верно? — Верно, — кивнул Грей. Он хотел сказать что-то еще. Предупредить? Пожелать удачи? Слова застряли комом в горле. Любое из них прозвучало бы фальшиво или оскорбительно в этой тишине, натянутой, как струна. Ева продолжала смотреть в зеркало, будто его не существовало, отряхивая невидимую пылинку на плече. Ее профиль был непроницаемым, как маска. — Ладно, — выдохнул Грей, чувствуя себя лишним, неуместным в этом святилище женской подготовки к бою. — Я… буду в зале. Держите меня в курсе, если что. — последнее он адресовал Мире. Она едва заметно кивнула. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал как приговор. Он прислонился к прохладной стене коридора, закрыв глаза на мгновение. Образ «Колибри» — ослепительный, холодный, отстраненный — стоял перед ним. Это была не Ева. Это было оружие. Красивое, отточенное, и направленное прямо в эпицентр бури. Он толкнул себя от стены и пошел в зал. Леон Харрис прибыл ровно по минутам. Точность его была пугающей, как у механизма. Его черный лимузин припарковался у служебного входа без лишнего шума. Он вошел не один, с ним были двое из его вечной тени — крупные, бесстрастные мужчины в темных костюмах, которые мгновенно растворились в полумраке у стен, став частью интерьера. Сам Леон был в безупречном темно-сером костюме, под которым угадывалась дорогая черная водолазка. Никаких украшений. Только часы на запястье, блеснувшие холодным светом под лучами спота. Грей встретил его у входа в приватную зону, стараясь держать спину прямой, а лицо — нейтральным, учтивым. — Мистер Харрис, — кивнул Грей. — Рады видеть вас снова. Комната «Рубин» готова. Колибри ждет. Леон медленно перевел на него взгляд. Его глаза — серые, как мокрый асфальт — скользнули по Грею без интереса, как по предмету мебели. — Доволен вашей пунктуальностью, мистер Дэвис, — произнес он ровным, лишенным интонаций голосом. — Ведите. Это было не приглашение, а констатация факта. Грей жестом пригласил следовать за ним по короткому, слабо освещенному коридору к тяжелой двери с табличкой «Рубин» — стилизованной под рубин буквой «R», выложенной стразами. Грей открыл дверь, пропуская Леона вперед. — Напитки будут поданы немедленно. Если потребуется что-то еще… — Меня не беспокоить, — отрезал Леон, не оборачиваясь, переступая порог. — Три часа. Ни минутой меньше. Ни минутой больше. — Дверь закрылась за ним с глухим, окончательным звуком. Грей замер перед закрытой дверью. Он слышал, как его собственное сердце колотится о ребра. Три часа. Он повернулся и медленно пошел обратно в зал, к стойке бара. Он не садился. Он стоял, опираясь локтями о стойку, и смотрел на часы за баром. Время текло как густая смола.                   Комната «Рубин» была небольшим, но роскошным гнездышком. Глубокие бархатные диваны бордового цвета, низкий столик из темного дерева, приглушенное освещение, исходящее от скрытых светильников, и огромное зеркало во всю стену, делающее пространство иллюзорно больше. В углу — небольшой шест. В центре этого камерного пространства стояла Колибри. Леон не спешил. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла, расстегнул манжет на левой руке, подвернув ее. Его движения были медленными, экономичными. Он подошел к мини-бару, налил себе виски в тяжелый бокал, не предлагая ничего ей. Только потом его взгляд упал на нее. — Начинай, Колибри, — произнес он просто, опускаясь в кресло. Он откинулся, держа бокал в руке, его взгляд был тяжелым, оценивающим, как сканер. Ева — нет, Колибри — включилась. Профессионал. Механизм. Она улыбнулась — не радостно, а загадочно, уголками губ. Мягкая, томная музыка зазвучала из скрытых динамиков. Она начала двигаться. Плавно, чувственно, но с отстраненностью хищной птицы. Каждый жест был отточен, каждый изгиб тела — часть танца соблазна. Рубиновое перо мерцало и трепетало при каждом повороте бедра, притягивая взгляд как магнит. Она использовала шест, но не так, как на сцене — здесь движения были интимнее, медленнее, рассчитанными на одного зрителя. Она скользила по нему, как змея, обвивала его, отдалялась и снова приближалась, но всегда сохраняя дистанцию. Ее глаза встречались с его в зеркале, в полумраке, полные обещания, но пустые внутри. Она была идеальна. Безупречная кукла, выполняющая программу. Леон наблюдал. Молча. Пил виски. Его лицо оставалось непроницаемым. Но Колибри чувствовала его взгляд. Он не был похож на взгляд обычных клиентов — жадный, похотливый, туповатый. Он был… изучающим. Разбирающим на части. Ищущим слабое место. Это было невыносимо. Но она держалась. Прошло, наверное, полчаса. Или час? Время в этой комнате теряло смысл. Колибри закончила очередную связку у шеста, плавно опустившись на колени перед ним, но на почтительном расстоянии. Она запрокинула голову, вытянув линию шеи, предлагая взгляду свою уязвимость — фальшивую, как все здесь. — Устала, Колибри? — спросил Леон вдруг. Его голос был тихим, но резанул тишину, как лезвие. — Никогда, — ответила она тут же, голосом чуть хрипловатым от напряжения, но ровным. Она поднялась, готовая продолжить танец. — Интересно, — он сделал глоток виски, не отрывая от нее глаз. — На вчерашнем открытии ты была… другая. Огненная. Дерзкая. Почти сбежала со сцены. А сегодня… — он жестом очертил ее фигуру, — …идеальная марионетка. Где же настоящая Колибри? Та, что чуть не улетела? Ева почувствовала, как холодная волна страха прокатилась по спине. Он помнил. И он хотел этого. Не куклы. Он хотел реакции. Бунта. Он хотел сломать ее защиту. Она заставила себя улыбнуться, томно прикрыв глаза. — Колибри всегда разная, мистер Харрис. Как перо на ветру. — Перо? — Он усмехнулся, коротко и сухо. — Перо можно сломать, смять, сжечь. — он поставил бокал. — Я не плачу за перо. Я плачу за птицу. Покажи мне птицу, Колибри. Покажи, что у тебя внутри. Гнев? Страх? Презрение к таким, как я? Ева замерла. Маска профессионала затрещала по швам. Его слова били точно в цель. В ее боль, в ее унижение, в ее ярость. Она видела в его глазах азарт хищника, который загнал жертву в угол и ждет, когда она покажет клыки. И что-то внутри нее — то самое, что заставило ее чуть не сорваться вчера, то самое, что ненавидело Грея и этот клуб, и всю эту грязь — не выдержало. Глаза ее вспыхнули настоящим, не сценичным огнем. Голос, когда она заговорила, потерял томность, стал низким, резким. — Вам нравится ломать игрушки, мистер Харрис? — спросила она. — Искать слабые места? Наблюдать, как трескается лак? Это придает вам сил? Уверенности? Леон не двинулся с места. Но что-то изменилось в атмосфере комнаты. Стало тяжело дышать. Его серые глаза сузились до щелочек, в них вспыхнул холодный, опасный огонь. — Я плачу за то, что хочу видеть, Колибри, — произнес он тихо, но каждое слово было как удар хлыста. — Не за дешевый фарс. Ты думаешь, твое имя, твоя история, твои маленькие бунты — это секрет? Ты — открытая книга. Очень… развлекательная, но сейчас ты скучна. Ева почувствовала, как ее охватывает паника. Она переступила черту. Грубо, глупо. Но отступать было поздно. Она попыталась вернуться в образ, сделать шаг назад, к танцу. — Простите, я… я просто… Он встал. Один плавный, мощный рывок — и он был перед ней. Близко. Очень близко. Она почувствовала запах его дорогого одеколона, виски, и чего-то еще — холодного, металлического, как сталь. Его рука стремительно сомкнулась на ее запястье. Не больно, но с такой силой, что кости хрустнули, а любое движение стало невозможным. Он притянул ее к себе так резко, что она вскрикнула от неожиданности. Его другая рука впилась ей в волосы у затылка, за шпильку с колибри, затягивая ее голову назад, обнажая горло. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от ее шеи. Она чувствовала его дыхание на коже — горячее, неровное. Он глубоко вдохнул запах ее волос, духов, пота страха. В его глазах бушевала буря — ярость, обладание, желание сломать, растоптать, уничтожить ту дерзость, что посмела бросить ему вызов. — Вот она, — прошипел он, и его голос был чужим, низким, звериным. — Вот настоящая Колибри? Дрожит? Боится? Или все еще ненавидит? — его пальцы впились в кожу ее запястья, его дыхание обжигало шею. Она замерла, парализованная ужасом, чувствуя, как ее сердце колотится где-то в горле, как перехватывает дыхание. Зверь в нем был на волоске от срыва. Она ждала боли, унижения, чего-то необратимого. И вдруг… он замер. Абсолютно. Как будто кто-то выдернул штепсель. Его дыхание замерло. Напряжение, копившееся в его теле, вдруг спало, сменившись… растерянностью? Отвращением? К себе? К ней? Он резко, почти с отталкивающим жестом отпустил ее запястье и отстранился, отшатнувшись на шаг. Его лицо было бледным под скулами, глаза широко раскрыты, смотрели сквозь нее, будто увидели что-то ужасное. Он провел рукой по лицу, резким движением. — Вон, — выдохнул он хрипло, не глядя на нее. — Убирайся. Сейчас же. Ева стояла, как парализованная, все еще чувствуя жгучую боль в запястье, холод в месте, где были его пальцы в волосах. Страх сковывал ноги. Но что-то другое, глупое, бунтарское, поднялось из глубин. Профессионал. Контракт. Три часа. Она заставила себя выпрямиться, поправить сбившееся перо. Голос ее звучал механически, лишенно, как у автомата. — У вас… оплачено три часа, мистер Харрис. Я обязана… — она сделала шаг вперед, автоматически, как запрограммированная кукла, готовая продолжить танец, исполнять долг. Это стало последней каплей. Что-то внутри Леона рванулось. Он не ударил ее. Он резко развернулся и со всей силы швырнул тяжелый бокал с недопитым виски в огромное зеркало. Звон разбитого стекла был оглушительным. Острые осколки, как дождь, посыпались на пол, на бархатный диван, отражая в своих гранях искаженные обрывки света и их фигуры. Ева вскрикнула, инстинктивно закрыв лицо руками, отпрыгнув назад. Ее глаза, огромные от ужаса, встретились с его взглядом в одном из осколков на полу. В них бушевал ураган чистой, неконтролируемой ярости и… чего-то еще, чего она не могла понять. Но этого было достаточно. Инстинкт самосохранения, сильнее гордости, сильнее профессионализма, сработал мгновенно. Она развернулась и бросилась к двери, забыв дышать, забыв про каблуки, про перо. Она рванула ручку, выскочила в коридор и побежала, не разбирая пути, задыхаясь, чувствуя, как слезы жгут щеки под слоем косметики, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Осколки зеркала, казалось, звенели у нее в ушах.                   Леон стоял посреди комнаты, дыша тяжело, как после марафона. Он смотрел на море осколков, на темное пятно виски на бархате, на шпильку в виде колибри, валявшуюся у его ног — она выпала из ее волос. Его кулаки были сжаты. По лицу пробежала судорога. Он тихо, сдавленно выругался, неразборчиво, больше себе под нос. — Блять… что ты делаешь… что она делает со мной… Он глубоко вдохнул. Потом еще раз. Мышцы лица начали расслабляться, ярость отступала, сменяясь привычной ледяной маской. Он поправил манжету, сгладил складку на водолазке. Поднял пиджак. Его движения снова стали точными, экономичными. Зверь был загнан обратно в клетку. Он бросил последний взгляд на хаос в комнате, его взгляд скользнул по осколку зеркала, где отражался его собственный, уже абсолютно спокойный взгляд. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре его сразу же встретил Грей. Его лицо было бледным, глаза — широко раскрытыми. Он видел, как вылетела Ева, видел ее лицо, искаженное ужасом. Он слышал звон бьющегося стекла. — Мистер Харрис… — начал Грей, не зная, что сказать, что спросить. — Все… в порядке? Колибри… она… Леон остановился перед ним. Он был снова воплощением холодной, неоспоримой власти. Ни тени волнения, ни намека на только что бушевавшую бурю. Он достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку купюр, даже не глядя на нее. Сунул ее Грею в руку. — Все в порядке, мистер Дэвис, — произнес он ровным, безразличным тоном. — Все понравилось. Колибри… эффектна. — он сделал маленькую паузу, его взгляд на мгновение стал острым, как лезвие. — Это — для нее. Чай. За… неожиданное шоу. Он кивнул, коротко, формально, и пошел прочь по коридору к выходу, его тени моментально материализовались из полумрака и последовали за ним. Грей стоял, сжимая в руке пачку денег, которая казалась обжигающе горячей. Он смотрел в след удаляющейся, безупречной спине Леона Харриса, затем его взгляд метнулся в сторону, куда убежала Ева. В его голове царил хаос: разбитое стекло, деньги «на чай», лицо Евы, полное ужаса, и ледяное спокойствие Леона. Противоречия не складывались в картину. Только чувство глубокой тревоги и леденящего непонимания оседало тяжелым грузом где-то под ложечкой. Буря прошла, оставив после себя только осколки и вопросы.