Колибри

                  Дождь. Он не шел — он жил. Вечный, монотонный, пронизывающий до костей аккомпанемент города. Капли хлестали по лобовому стеклу «Ауди» Грея Дэвиса, превращая мир за окном в размытое, серо-зеленое месиво. Дворники метались в безнадежной попытке очистить обзор, оставляя дуги на мокром стекле, мгновенно заполняемые новыми потоками. Грей ехал на автопилоте, руки крепко сжимали руль. Навигатор тикал, отсчитывая метры до цели, но мысли были далеко. Вчерашняя сцена в гримерке висела над ним тяжелым, токсичным облаком. Образ Евы — маленькой, истерзанной, в нелепом пальто поверх корсета, кричащей «Иди нахуй!» — врезался в память. Его профессиональное «я» пыталось внушать облегчение: заноза выдернута, источник конфликтов устранен, можно строить клуб без этого бунтарского фактора. Но человеческое, то самое, которое он обычно глушил кофе, сигаретами и работой, глодало изнутри. «Рыба гниет с головы» — эта мысль преследовала его с утра, не давая спать. Он, новый босс, призванный спасти «Мулен Руж», довел ситуацию до точки кипения. Отправил девчонку в пасть льву, а потом, вместо поддержки, вскрыл ее раны своей слепой «деловитостью». Мира, с ее вечной усталой мудростью, дала адрес, пробормотав: «Только не дави, Грей. Она не железная». Но как не давить? С чего начать? «Прости»? Звучало бы фальшиво. «Вернись»? Едва ли. А если она снова пошлет его куда подальше? Мысль была унизительной, но вероятной. Машина сама замедлилась у тротуара. Грей моргнул, очнувшись. Мимо промелькнул витринный провал, залитый теплым желтым светом — островок цвета в сером море. Цветочный магазин. «Флора». Букеты за стеклом выглядели неестественно яркими, как в плохой раскраске. Грей задумался на секунду, затем резко свернул к обочине, включил «аварийку». Зачем? Не знал. Но просто приехать с пустыми руками казалось… неправильным. Недостаточным. Он выскочил под дождь, втянув голову в плечи. Холодные капли тут же начали пробираться под воротник рубашки. Витрина магазина пестрела розами, лилиями, орхидеями. Слишком пафосно. Слишком… не для нее. Взгляд упал на скромный уголок: ирисы, глубокие фиолетовые, бархатистые, и тюльпаны — алые, желтые, белые, простые и нежные. Колибри. Образ всплыл сам собой — не сцена, не гнев, а сама Ева, до всего этого кошмара. Хрупкая, яркая, с каким-то внутренним огоньком, который он, дурак, пытался затушить правилами. Он выбрал тюльпаны. Белые и желтые. Чистые, без вычурности. Букет не большой, но свежий. Продавщица быстро упаковала его в прозрачную пленку и бумагу, защищая от дождя. Грей расплатился, не глядя на сдачу, и вернулся в машину, ставя букет на пассажирское сиденье. Цветы смотрелись чужеродно в строгом салоне. Дорога к нужному адресу заняла еще десять минут под аккомпанемент дворников и дождя. Район был небогатый, дома обшарпанные, машины припаркованы вплотную. Грей нашел место, заглушил двигатель. Взял букет. Бумага уже промокла по краям. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, и открыл дверь. И тут же замер. Сцена во дворе была как вырванный кадр из мрачного фильма. Под черным зонтом, который держал невысокий, бесстрастный человек в темном плаще и кепке, стоял Леон Харрис. Его темно-серое пальто и черная водолазка выглядели абсурдно дорого на фоне мокрых мусорных баков и облупившейся штукатурки. Перед ним, промокшая насквозь, в старом пальто Карен поверх домашней одежды, стояла Ева. Леон держал ее за плечи. Не агрессивно, но властно, не давая отступить. Их лица были близко. Лицо Евы было бледным, глаза — огромными, полными смеси страха, ярости и полного смятения. Леон что-то говорил ей, очень тихо, наклонясь к самому уху. Его губы почти касались ее мокрых волос. Грей не слышал слов, но видел, как вздрогнуло плечо Евы, как она еще сильнее вжала голову в плечи. Грей сделал шаг вперед, его ботинки хлюпнули в луже. Звук привлек внимание. Леон медленно поднял голову, его серые глаза нашли Грея. В них не было удивления. Был холодный, оценивающий взгляд хищника, которому помешали. Его взгляд скользнул с лица Грея на букет тюльпанов в его руке. И тогда на губах Леона появилась та самая, едва уловимая, но леденящая усмешка. Горькая. Презрительная. Как будто он увидел что-то одновременно жалкое и забавное. — Мистер Дэвис, — голос Леона был ровным, но резал тишину, как нож. — Какое… неожиданное совпадение. Грей почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он подошел ближе, игнорируя дождь, стекающий за воротник. Его взгляд переключился на Еву. Она смотрела на него, но словно не видя, ее глаза были стеклянными от пережитого шока. Грей собрался с духом, обращаясь к Леону, но глядя на Еву: — Мистер Харрис. Я… извините, что прерываю. Я приехал поговорить с Евой. — он сделал паузу, подбирая слова. Леон не ответил сразу. Он еще раз посмотрел на тюльпаны, потом медленно отпустил плечи Евы. Его движение было плавным, окончательным. Он снова наклонился к Еве, его губы почти коснулись ее уха. Шепот был таким тихим, что Грей уловил лишь шевеление губ, но не звук. Но он видел, как Ева замерла, как ее глаза расширились от нового приступа страха, как она чуть заметно кивнула, не глядя на Леона. Шепот закончился. Леон выпрямился, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он кивнул Грею, коротко, формально. — Не задерживайте ее. У нее, кажется, дела. — он бросил последний взгляд на Еву — тяжелый, обещающий — и повернулся к своей машине (дорогой, черный Кадилак «Эскалейд», незаметно подъехавший и ждавший с заведенным двигателем). Человек с зонтом мгновенно оказался у задней двери, открыл ее. Леон скользнул внутрь, не оглядываясь. Дверь закрылась. Машина тронулась, растворившись в серой завесе дождя так же быстро, как и появилась. Грей и Ева остались вдвоем посреди двора, под хлещущим дождем. Грей подошел ближе, пытаясь поймать ее взгляд. — Ева… что… что он сказал? Что случилось? Ты в порядке? Ева вздрогнула, словно очнувшись. Она посмотрела на него, потом на букет тюльпанов в его руке. В ее глазах что-то дрогнуло — не гнев, не страх, а какая-то невероятная усталость, граничащая с отчаянием. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, которые тут же смешались с дождевой водой на щеках. Она резко махнула рукой, отвернулась и быстро зашагала к подъезду. Грей стоял, держа промокшие цветы, чувствуя себя полным идиотом. Его попытка извиниться обернулась… чем? Он видел этот страх в ее глазах. Страх, вызванный его появлением? Или тем, что нашептал Леон? Он не знал. Но уходить сейчас, не договорив, было невозможно. Он пошел следом. Ева не закрыла дверь подъезда. Она ждала его на первой ступеньке лестницы, опершись о влажные перила, дрожа всем телом. Она не смотрела на него. — Заходи, — прошептала она хрипло, голос едва слышен сквозь шум дождя снаружи. — Выпьешь кофе. Просохнешь. А потом… уходи. Она поднялась по лестнице. Грей последовал. Крохотная квартирка встретила их запахом сырости, старой мебели, травки и дешевого кофе. Грей остановился на пороге, оглядываясь. Комната-студия. Стол, заваленный журналами, косметикой, пустыми пачками от чипсов. Одежда на стульях. Старый телевизор. Все бедно, потерто, но с попыткой уюта — яркий плед на диване, постеры на стенах. Понимание ударило Грея сильнее, чем он ожидал. Вот где она жила. Вот что она защищала своим бунтом в клубе. Вот откуда эта ярость и страх — не просто характер, а выживание. Ева сбросила мокрое пальто Карен на стул, прошла к кухне, не приглашая его сесть. Грей осторожно положил промокший букет тюльпанов на край стола, рядом с кружкой. Она не взглянула на цветы. Звук льющейся воды, шипение старой кофеварки. Грей остался стоять, чувствуя себя незваным великаном в этом маленьком, уязвимом пространстве. Она принесла две кружки с черным кофе, поставила одну перед ним на стол. Кофе был крепким, пахло горечью. Она села на диван, поджав ноги, обхватив кружку руками, как бы согреваясь. Не смотрела на него. Грей сел на предложенный стул. Неловкое молчание, нарушаемое только шипением дождя за окном и бульканьем кофеварки на кухне. Грей достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку денег. Те самые купюры, что сунул ему Леон «на чай» для Колибри. Он положил их на стол рядом с кружкой Евы. Бумага была чуть влажной от дождя. — Это… — он начал, голос звучал непривычно тихо, без привычной начальственной обертонов. — От него. «Чай». Для тебя. Я… я не имею права их оставлять. И ты имеешь право их выбросить. — он кивнул в сторону мусорного бака за окном, но Ева не посмотрела. — Я понимаю, почему ты не захочешь их брать. Почему они тебе… омерзительны. — сделал паузу, глядя на ее согнутую спину. — Но они тебе нужны, Ева. Чтобы платить за это, — Грей жестом очертил комнату, — чтобы… дышать. Не связывая себя с клубом или с ним. Просто… чтобы выжить. Пока ты решаешь, что делать дальше. Ева медленно подняла голову. Ее карие глаза были красными, но сухими сейчас. В них не было вчерашней ярости. Была глубокая усталость и какое-то новое, тяжелое понимание. Она посмотрела на деньги, потом на Грея. — Ты принес их. Извиниться, — это было не вопрос, а констатация. Голос ровный, без эмоций. — Да, — честно ответил Грей. — Но не только. Я… перегнул палку. Вчера. И не только вчера. Посылая тебя туда… думая только о клубе, о цифрах… Я не видел тебя. Человека. И это… это неправильно. Я не оправдываюсь. Просто констатирую. Вина на мне. Ты имела право на срыв. Имеешь право ненавидеть меня и это место. Он ждал взрыва, отпора, но Ева лишь опустила взгляд в свою кружку. — Ненавижу не только тебя, — прошептала она. — Ненавижу… все это. Игру. Цену. Его. Себя иногда. — она сделала глоток кофе, поморщилась от горечи. — Но ты прав. Деньги… нужны. — Ева не тронула пачку, но и не отодвинула. Признание. Маленькое. Молчание снова повисло, но уже не такое тягучее. Дождь за окном немного стих, превратившись в ровный, монотонный шум. — Я не знаю, смогу ли вернуться, — сказала она наконец, все так же глядя в кружку. — Сейчас… нет. Не могу. — Мне не нужен ответ сейчас, — быстро сказал Грей. — Тебе нужно время. Возьми его. Неделю. Две. Сколько надо. Место… оно будет. Если захочешь. Без… без приватов. Без него. Только сцена. Только если сама захочешь. — он не был уверен, что может это гарантировать, но сказал. Потому что это было правильно. Ева кивнула, почти незаметно. — Подумаю. Через пару дней… скажу. — она подняла на него глаза. Впервые за этот разговор — прямо. — Спасибо. За… за то, что приехал. — взгляд был серьезным, без улыбки, но и без ненависти. Перемирие? Хрупкое понимание? Грей не знал, но это было лучше, чем крики и хлопанье дверью. Он допил свой кофе — крепкий, горький, как правда этого утра. Пора было уходить. Он встал. — Я… пойду. Если что… попроси Карен передать ответ. Или… приходи сама. Когда будешь готова. Он направился к двери. Рука уже легла на ручку, когда ее голос остановил его: — Грей. Он обернулся. Ева стояла у стола. Она смотрела не на него, а на букет промокших, но все еще нежных бело-желтых тюльпанов. На ее лице было странное выражение — смесь тоски и страха. Она вспомнила шепот Леона у мусорного бака. Холодные, четкие слова, впившиеся в мозг: «Если я увижу в твоей конуре цветы от кого-то другого… этому «кому-то» будет очень, очень плохо. Ты поняла, Колибри? Ни одного лепестка.» — Забери их, — сказала она тихо, но очень отчетливо. Глаза ее были полны немой просьбы и предостережения. — Пожалуйста. Просто… забери. Я… я ненавижу цветы. Забери. Грей посмотрел на букет, потом на ее лицо. Он не понял причину, но понял отчаяние в ее голосе. Угрозу Леона он не слышал, но почувствовал ее тень. — Хорошо, — просто сказал он. Он вернулся к столу, взял промокшие, поникшие тюльпаны. Они казались теперь символом всей этой неуклюжей, провальной попытки загладить вину. — Выздоравливай, Ева. Держись. Он вышел в подъезд, закрыв за собой дверь. Спустился по лестнице под звук дождя. Вышел во двор. Мусорный бак стоял там же. Он посмотрел на тюльпаны в руке, потом на бак. Но нет. Он не стал их выбрасывать. Они были последней нежной вещью, которую он держал в руках в этом бесконечно мокром и жестоком городе. Он сел в машину, положил букет на пассажирское сиденье и уехал. Дождь заливал следы его машины так же быстро, как заливал все следы надежды в этом месте. Но крошечная щель в хмуром небе его собственной вины, казалось, приоткрылась. Совсем чуть-чуть.

***

                  Черный кадилак, словно тень, скользнул по мокрому асфальту частной дороги, огибая массивные кованые ворота, которые бесшумно распахнулись перед ним. Они закрылись так же плавно, отсекая сырой, дождливый мир города. Территория Леона Харриса. Остров роскоши и абсолютного контроля в море хаоса. Высокие ели, подстриженные до миллиметра, даже под вечным ливнем выглядели как темные стражи. Камеры слежения, скрытые в каменных столбах и кронах деревьев, поворачивали объективы, отслеживая движение машины. Дом. Не особняк — крепость. Монументальное сооружение из темного камня и стекла, возвышающееся на холме, подпирая низкое, свинцовое небо. Свет в окнах был приглушенным, рассеянным, не гостеприимным, а наблюдающим. Машина остановилась под козырьком подъезда. Дверь открылась — не водитель, а один из бесшумных охранников в черном, держащий огромный зонт. Леон вышел, не обращая внимания на дождь, брызгавший под ноги. Он не промок — путь от машины до тяжелых дубовых дверей занял секунды. Двери открылись изнутри. — Добрый вечер, сэр, — голос дворецкого, Эдгара, был таким же отполированным и безупречным, как паркет в холле. Пожилой мужчина в строгом костюме, с лицом, высеченным из гранита вежливости. Леон кивнул, коротко. Снял пальто, которое Эдгар принял с почтительным поклоном. — Меня не беспокоить, Эдгар, — сказал Леон, его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась усталость, как напряжение струны перед разрывом. — Ни по какому поводу. — Конечно, сэр, — дворецкий отступил в тень, растворяясь в огромном, почти пустом пространстве холла с его минималистичной мебелью и единственной мраморной скульптурой. Леон пошел по широкому коридору, его шаги глухо отдавались в тишине. Дом был огромным, роскошным, но лишенным души. Музей собственного величия. Богатство кричало из каждой детали — редкие породы дерева, холодный камень, абстрактные полотна известных мастеров на стенах, которые стоили больше, чем жизнь всех его работников. Власть ощущалась в абсолютной тишине, в знании, что каждое его желание — закон. Но сегодня это не приносило обычного удовлетворения. Сегодня дом казался слишком большим, слишком пустым. Зеркалом его собственного, внезапно всколыхнувшегося внутреннего хаоса. Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж, к своим личным апартаментам. Не в кабинет. Не в гостиную. Прямо в спальню. Огромную, с панорамным окном во всю стену, за которым бушевал дождь, превращая ночной пейзаж в абстракцию из мокрых пятен света. И вот она. Посередине комнаты, прислоненная к стене напротив гигантской кровати с черным бельем, стояла картина. Та самая. «Колибри в золотой клетке». Фред выполнил приказ безупречно. Леон подошел к бару, встроенному в стену. Налил себе виски. Не один бокал. Два бокала крепкого, выдержанного, без льда. Аромат торфа и дыма ударил в нос. Он сделал большой глоток, чувствуя, как огонь растекается по груди. Повернулся, оперся спиной о барную стойку, и уставился на картину. В тусклом свете спальни (он не включил основной свет, ограничившись бра у кровати) птица казалась еще более живой, а клетка — еще более жестокой. Этот взгляд. Эта ярость. Этот вызов. Ева. Не птица. Ева в его воображении, запертая не в золоте, а в самом его мире, в его власти. Он поставил бокал и подошел ближе. Не для того чтобы рассмотреть. Для того чтобы… прикоснуться. Он поднял картину. Рама была тяжелой, массивной. Держал ее в руках, чувствуя вес холста, текстуру дерева. Его пальцы скользнули не по раме, а по самому холсту. По стеклянной глади, прикрывающей изображение. По контуру золотой клетки. По распахнутым, неистовым крыльям колибри. По ее глазу — черному, горящему ненавистью и отчаянной волей к свободе. И вот тут фантазия, подогретая виски и постоянным, навязчивым присутствием этой девчонки в его мыслях, разыгралась. Он не просто видел краски. Он чувствовал. Чувствовал, как под его пальцами не холодное стекло, а горячая, влажная от пота кожа Евы. Как она выгибается в его руках, не в страхе, а в яростном, но бесполезном сопротивлении. Как ее дыхание учащается, грудь вздымается под воображаемой тонкой тканью. Он слышал ее сдавленный стон — не от боли, а от бессилия и… чего-то еще? От нежеланного возбуждения, которое он мог бы в ней вызвать? Его пальцы сжали край рамы сильнее, будто впиваясь в ее бедра. Он представлял, как она ласнится к нему всем телом, невольно, предавая собственный бунт, как ее губы приоткрываются в беззвучном крике, а глаза затуманиваются не ненавистью, а темной, запретной потребностью. Как она разрешает ему трогать, исследовать, владеть. Эта картина была не предметом. Она была прокси. Замещением. Материализацией его желания обладать, сломить, подчинить эту дикую, непокорную энергию. Он понес картину к стене напротив кровати — туда, где он будет видеть ее каждое утро, просыпаясь, и каждую ночь, засыпая. Где она станет центром его личного святилища. Он не стал звать слуг. Это был его личный долг. Его ритуал. Его право. Он нашел крепления, аккуратно, с неожиданной для его силы точностью, навесил тяжелую раму. Отступил на шаг. Картина висела идеально ровно. Колибри в золотой клетке. Его пленница. Напротив его ложа. Он стоял, глядя на нее, дыхание слегка участилось. Виски и фантазия сделали свое дело. Он чувствовал тепло внизу живота, тупую, настойчивую пульсацию возбуждения. Он представлял Еву здесь, на этой кровати. Не связанной, нет. Добровольно. Покоренной его волей, его властью, его неотразимостью. Как она тянется к нему, как ее ноги обвивают его бедра, как ее стоны сливаются с шумом дождя за окном… Тюльпаны. Мысль ворвалась как нож. Белые и желтые. Дешевые, промокшие, поникшие. В руках Грея Дэвиса. Стоящего во дворе ее конуры. Смотрящего на нее с этим глупым, виноватым выражением. «Я приехал поговорить с Евой». Леон замер. Фантазия рухнула, как карточный домик. Вместо Евы, стонущей под ним, перед его мысленным взором возникла другая картина: Ева, сидящая в своей убогой квартирке. На столе — вазочка. В ней — эти жалкие, вонючие тюльпаны от Грея. И она сидит. Смотрит на них. Не с ненавистью. С… чем? С благодарностью? С теплотой? С интересом? И этот взгляд… он направлен не на картину, не на символ его власти, а на дешевые цветы от того ничтожного менеджера! Хуже. Фантазия, неконтролируемая и ядовитая, развернулась дальше. Вот Грей не уходит. Он остается. Говорит что-то мягкое, глупое. Она слушает. Потом… потом она встает. Подходит к нему. Ее пальцы касаются его руки. Она заглядывает ему в глаза. Или… или он тянется к ней. Снимает с нее это поношенное пальто. Его руки скользят под футболку, касаются кожи, которую Леон только воображал… Ева не сопротивляется. Она вздыхает. Запрокидывает голову. Раздвигает ноги. Для этого серого, ничтожного червяка! И она стонет. Не от ярости. От удовольствия. От его прикосновений. Громко. Надрывно. Заполняя звуком свою убогую конуру. И имя она шепчет не «Леон», а «Грей». — Сука! Ругательство вырвалось из горла Леона не криком, а сдавленным, звериным рычанием ярости и отвращения. Его кулак со всей силы врезался в тяжелую деревянную раму картины рядом с изображением клетки. Боль пронзила костяшки, но он ее не почувствовал. Его трясло. Возбуждение сменилось бешеным, холодным адреналином ревности и унижения. Как она смеет? Как этот дерьмовый клерк смеет? Трогать то, что заинтересовало его? То, что он уже мысленно пометил как свое? Он шагнул к прикроватному столику, схватил телефон. Пальцы дрожали, едва попадая по кнопкам. Набрал номер Фреда. Связь установилась мгновенно. — Фред, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, каждый звук — как удар ножом. — Слушай внимательно. За Элмерс круглосуточное наблюдение. Три смены. Ни на секунду. Ни на сантиметр. Каждый шаг. Каждый взгляд. Каждый… гость, — он сделал паузу, вбирая воздух, пытаясь взять под контроль бешеный ритм сердца. — Если я узнаю, что ты упустил ее из виду хоть на минуту… хоть на мгновение… головы полетят. Мгновенно. Твоя — первая. Понял? На другом конце секунду царила тишина. Потом голос Фреда, ровный, как всегда, но с едва уловимым металлическим оттенком: — Понял, сэр. Будет сделано. Как скажете. Леон не стал отвечать. Он сбросил звонок. Не положил трубку — швырнул ее через всю комнату со всей силы. Телефон с глухим стуком ударился о стену из темного камня и разлетелся на куски. Пластик и стекло рассыпались по полу. Он стоял посреди роскошной спальни, дыша как загнанный зверь. Картина с колибри смотрела на него своим яростным взглядом, но теперь он видел в нем не вызов, а насмешку. Дождь яростно хлестал в панорамное окно, заливая мир за стеклом. Огонь в его груди не утихал. Он чувствовал, как ярость и ревность пожирают его изнутри, грозят вырваться наружу и спалить все дотла — этот дом, этот город, ее, его, себя. Он резко развернулся и шагнул в ванную комнату — огромное помещение из черного мрамора и хромированных деталей. Не раздеваясь, он включил воду в душе. Ледяную. Широкую струю. Шагнул под нее. Ледяные иглы впились в кожу лица, шеи, проникли под рубашку. Он вскинул голову, принимая удар, стискивая зубы. Тело вздрогнуло от шока, но огонь внутри не гас. Он горел ярче, питаемый ревностью и яростью. Леон Харрис стоял под ледяным душем, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и понимал — контроль ускользает. И виной всему была она. Маленькая, нищая, яростная Колибри. И тот, кто посмел подарить ей дешевые цветы. Игра приняла опасный оборот и он уже не знал, кого хочет сломать больше — ее, его или самого себя. Дождь за окном сливался со струями душа, но внутри бушевал настоящий пожар.