Колибри

                  Дождь барабанил по бронированным окнам спальни Леона Харриса, создавая белый шум, который не заглушал, а лишь подчеркивал другие звуки. Громкие, преувеличенные стоны. Частые, влажные шлепки плоти о плоть. Ритмичный скрип дорогой кровати, ее массивное изголовье с глухим стуком било о стену из полированного черного камня. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогого мужского одеколона, женских духов (слишком сладких, дешевых), пота и секса — не страсти, а яростного совокупления. Леон, обнаженный, мускулистый торс покрытый легкой испариной, двигался над девушкой с механической, почти жестокой интенсивностью. Его бедра вгонялись в нее глубоко, с каждым толчком заставляя ее тело подпрыгивать на черных шелковых простынях. Девушка — платиновая блондинка с искусно накаченными губами и глазами цвета морской волны — закинула ноги ему на плечи, закатывала глаза и выла так громко, что это было почти карикатурно. Она выполняла работу. За большие деньги. Обычно этого хватало. Обычно Леон был быстр, эффективен, почти безэмоционален. Своеобразная гигиеническая процедура для сброса напряжения. Но сегодня… сегодня было иначе. Несколько дней доклады его людей были однообразны: «Объект Элмерс выходил только в ближайший магазин. Купила продукты, сигареты. Возвращалась домой. Никаких контактов. Никаких посетителей». Никаких следов Грея. Никаких цветов. Казалось бы, должно успокаивать. Но это лишь разжигало тлеющий внутри уголь ярости. Она была там, в своей конуре, недоступная, не тронутая, думающая, а сегодняшний доклад… как бензин в костер: «Объект Элмерс в разговоре с Коулман на улице упомянул о возвращении в «Мулен Руж». Только на сцену. Без приватов. Готова на пониженный оклад». Без приватов. Эти слова резали его сознание, как стекло. Она смела диктовать условия? После всего? После его внимания, его картины, его… желания? Она решила спрятаться за сценой, за правилами клуба, за спиной этого ничтожного Дэвиса? Как будто это могло его остановить! Как будто золотая клетка сцены была крепче той, что он мог для нее построить! Он схватил девушку за длинные светлые волосы, небрежно собранные в хвост, и резко дернул ее голову назад, оголив шею. Она вскрикнула — на этот раз искренне, от боли и неожиданности. — Молчи! — прошипел Леон, его голос был хриплым, насыщенным не возбуждением, а чистой злобой. Он не хотел слышать ее фальшивых стонов. Он хотел видеть… другое лицо. Другие глаза. Он вогнал себя в нее еще глубже, почти грубо, используя ее тело как тренажер для вымещения накопившейся ярости и фрустрации. Каждый толчок был ударом по воображаемому сопротивлению Евы, по ее наглой улыбке, по ее решению вернуться, но на своих условиях. Затем он резко сменил позу. Леон выдохнул резко, как загнанный зверь. Поза была невыносима — он лежал на спине, а тело над ним двигалось с механической, фальшивой страстью. Скука резала нервы острее лезвия. Все не то. Грохот дождя по бронированному стеклу сливался со стонами платиновой блондинки в единый назойливый гул белого шума. Он сбросил ее с себя грубо, почти отшвырнул. Девушка ахнула, обиженно, но он уже не слышал. Ярость, черная и вязкая, как нефть, поднималась из глубин. Ему нужно было другое. Жестче. Глубже. Властнее. Его взгляд, метавшийся в поисках точки опоры, наткнулся на холодное сияние напротив. На картину. Золотая клетка. Напряженные крылья. Яростный взгляд колибри. Ева. Вот она. Ответ. Причина его бешенства. С животным рычанием он перевернул девушку лицом вниз, вдавив ее щеку в шелковую подушку, глуша протестующий вопль. Одной рукой вцепился ей в бедро, другой — в лопатку, грубо приподнимая таз. Без предупреждения, без ласки, с силой, граничащей с жестокостью, он вошел в нее сзади. Девушка вздрогнула всем телом, замерла, издав сдавленный, болезненный стон. Ее пальцы впились в простыни, суставы побелели от напряжения. Дискомфорт, почти боль — он чувствовал это по ригидности ее мышц под ладонью, по коротким, прерывистым вдохам, которые не могла заглушить подушка. Но Леону было плевать. Ее плоть была лишь инструментом, куском мяса, на котором он вымещал фрустрацию. Его взгляд не отрывался от картины. От этих глаз за стеклом. От воображаемой Евы в золотой клетке его одержимости. Он двигался теперь, глядя не на сжатое от боли тело под ним, а прямо перед собой — на холст. Каждый толчок был адресован не блондинке, а призраку за рамой. Каждое движение бедер — ударом по воображаемым прутьям клетки, попыткой сломать ее сопротивление, ее насмешливую недоступность. «Вот она», — думал он, впиваясь взглядом в нарисованные перья, в немой крик клюва. — «Вот кто должна была быть здесь. Под ним. Согнутая. Покорная. Его.» Лицо к лицу с картиной. Он дышал в такт своим яростным толчкам, его лоб покрылся испариной, но взгляд оставался прикованным к холсту. Девушка под ним была фоном, не более чем теплой, сопротивляющейся поверхностью, на которую проецировался образ настоящей добычи. Образ, который сводил его с ума. Образ, который заставлял его вгоняться в чужое тело все глубже, грубее, отчаяннее, в тщетной попытке достичь ее, дотронуться до нее, обладать ею — хотя бы в этой извращенной, жестокой фантазии, разворачивающейся напротив кровати, под холодным взглядом нарисованной птицы. В его бешеном воображении под ним была не платиновая блондинка, а она. Ее темные, растрепанные волосы раскинулись на черном шелке. Ее упругое, молодое тело выгибалось под его натиском. Он видел отражение ее лица не гримасу боли, а наглую, вызывающую ухмылку. Она смотрела на него снизу вверх, ее карие глаза, обычно полные ненависти, сейчас сияли торжеством. «Ты хочешь меня? Вот я. Но это я заставляю тебя терять голову. Это я управляю твоим бессильным гневом. Посмотри на себя!» — ее мысленный смех звенел у него в голове громче стука кровати о стену. Леон зарычал, низкий, животный звук. Он наклонился вперед, прижимаясь грудью к ее воображаемой спине. Одной рукой он яростно потянул за волосы, выгибая спину Евы до хруста, другой… его пальцы впились в шею. Не в шею блондинки. В шею Евы. Он ощущал под пальцами тонкую, горячую кожу, пульсацию крови. Он видел, как ее ухмылка сменяется гримасой удушья, как в ее глазах появляется настоящий, животный страх — страх, которого он так жаждал увидеть в «Рубине», но не увидел. Как ее пальцы судорожно пытаются оторвать его железную хватку. Как ее тело бьется в его тисках, не в экстазе, а в агонии. — Ты… моя… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его дыхание стало прерывистым, хриплым. — Никуда… не… денешься… Ни сцена… ни Дэвис… ничто… не спасет… Пелена застилала глаза. Граница между фантазией и реальностью расплылась, исчезла. Под ним была Ева. Он сжимал ее горло. Он чувствовал ее панику, ее слабость, ее окончательное подчинение. Это было так… властно. Так нужно. Его движения стали хаотичными, яростными. Он был на грани. Волна жара накрыла его, сконцентрировавшись внизу живота. С глухим, хриплым рыком, больше похожим на стон отчаяния, чем на крик триумфа, он кончил, вгоняя себя в нее в последнем, мощном толчке, одновременно сжимая горло изо всех сил в своей фантазии. Он видел, как глаза Евы закатываются, как ее тело обмякает… Реальность вернулась резко, как удар хлыста. Рычание стихло. Дыхание выравнивалось. Пелена спала. Под ним было чужое тело. Светлые волосы, а не темные. Девушка под ним лежала неподвижно, лицом в подушку, ее плечи слегка вздрагивали. Она тихо, прерывисто кашляла, пытаясь отдышаться после его хватки на ее шее. Леон посмотрел на свои пальцы, все еще вцепившиеся в ее шею, оставившие красные следы. Он резко разжал их, как будто обжегся. Не Ева. Совсем не Ева. Чужая. Ненужная. Дешевая замена, которая даже не смогла приглушить его ярость, а лишь подчеркнула его бессилие заполучить то, что он хотел. Отвращение — к себе, к ней, ко всей этой ситуации — волной накатило на него. С отвратительным хлюпающим звуком он вышел из нее. Без слов. Без взгляда. Он встал с кровати, его тело было напряжено, как струна. Он прошел к туалетному столику, схватил подготовленные деньги, и швырнул их на простыни рядом с девушкой. Деньги рассыпались веером. — Убирайся, — его голос был низким, хриплым, лишенным всяких интонаций. — Ко всем чертям. Сейчас же. Девушка медленно поднялась, ее лицо было бледным, глаза — испуганными и растерянными. Она потянулась к деньгам, и схватила те купюры, что лежали ближе всего. Она поспешно, неуклюже стала одеваться, кряхтя от боли, стараясь не поворачиваться к нему спиной. Через минуту она выскользнула из спальни, прикрыв за собой дверь. Тишина, нарушаемая только дождем, показалась гулкой. Леон стоял посреди роскошной спальни, глядя на следы на простынях, на разбросанные деньги. Ярость, не нашедшая выхода, клокотала внутри, требуя жертвы. Он сжал кулак и со всей силы ударил им по холодной каменной стене. Острая, чистая боль пронзила костяшки, заставив его вздрогнуть. Кровь выступила на сбитой коже. Физическая боль была слабым, но хоть каким-то противовесом боли душевной, чувству собственной потери контроля. — Сэр? — тихий, ровный голос прозвучал у двери. Леон резко обернулся. В дверном проеме стоял Фред. Бесстрастный, как всегда, в безупречном костюме. Его взгляд скользнул по обнаженному торсу босса, по разбросанным деньгам, по картине, по окровавленным костяшкам его руки. Ни тени осуждения, ни удивления. Только вопрос. — Машину подготовить к визиту в «Мулен Руж»? — уточнил Фред, его голос был как всегда спокоен. — Вы упоминали о планах на вечер. Леон замер. Визит в «Мулен Руж». Клуб. Сцена. Она. Планы. Да. Планы были. Ярость внутри не утихла, но под воздействием воли, привычной и железной, она начала кристаллизоваться, превращаться в холодную, расчетливую решимость. Маска хладнокровия, слегка треснувшая за последние дни, снова плотно легла на его лицо. Он медленно выпрямился, словно сбрасывая с себя остатки минутной слабости. Боль в кулаке была теперь лишь напоминанием, а не мучением. — Да, — ответил он, голос снова стал ровным, властным, без следов недавней ярости. — Через пятнадцать минут. Буду готов. — Слушаюсь, сэр, — Фред кивнул и бесшумно исчез, прикрыв дверь. Леон тяжело вздохнул. Звук был глухим в тишине комнаты. Он пошел в ванную комнату для ледяного душа. Он быстро смыл с рук кровь и пот, провел горячими ладонями по лицу. Он знал, чего хочет. Колибри. Ему нужна была она. Не фантом, не замена. Она. Ее ярость. Ее страх. Ее покорность. Ее тело. Ее дыхание. Ее все. Нужна как воздух в этом душном, прогнившем мире. Как доза сильнейшего наркотика. Он вышел из ванной, начал быстро одеваться — темный, безупречный костюм, свежая рубашка. Каждое движение было точным, выверенным. Вечер только начинался. И он намерен был показать Грею Дэвису, всем этим жалким куклам в «Мулен Руж», и прежде всего — самой Еве Элмерс, что его желание — закон. Что если он хочет приват, то он его получит. Никакие правила, никакие условия, никакая ее мнимая безопасность за кулисами сцены не остановят его. Он зашел слишком далеко, чтобы отступать. Золотая клетка ждала свою птицу. И он лично закроет дверцу. Дождь за окном усилился, словно природа готовила саундтрек к его решимости.

***

                  Капли дождя били по крыше города, превращая улицы в бурлящие, мутные реки, смывающие грязь в сточные жерла. Свет фонарей и неоновых вывесок дробился в миллионах падающих капель, создавая иллюзию движущейся, дышащей радужной пелены. Город тонул. И Леон Харрис наблюдал это затопление изнутри движущегося кадилака, черного и тяжелого, как угроза. Он сидел на заднем сиденье, отгороженный от ливня бронированным стеклом и тишиной салона, отделанного безупречным бордовым вельветом. На нем — черный костюм-тройка, безукоризненного кроя, подчеркивавшего ширину плеч и узость талии. Под пиджаком — черная рубашка из шелка, галстук отсутствовал. Траурный вид. Почему? Вопрос мелькнул и утонул в более сильном течении. Он не анализировал. Он чувствовал. Чувствовал эту мелкую, предательскую дрожь, бегущую под кожей, не от холода, а от предвкушения. От ядовитого, навязчивого ожидания. Скоро. Скоро он увидит ее. Колибри в «Мулен Руж». Его взгляд скользил по плывущим мимо силуэтам зданий. Очертания расплывались, как в акварели, смытой водой. Мерцающие окна — слепые глаза. Мокрые тротуары — пустынные арены для мелких драм, которых он не видел и не желал видеть. Весь этот город был фоном, декорацией к его личной саге обладания. И сегодня декорация была особенно мрачной, особенно… подходящей. Ливень заглушал звуки, стирал краски, оставляя только сердцевину — его желание, его ярость, его холодную решимость. Он сжал кулаки, ощущая тупую боль в сбитых костяшках — напоминание о недавней вспышке, о дешевой замене, которая лишь подчеркнула пустоту. Эта боль была якорем в реальности. «Нужно что-то… Знак. Напоминание.» — мысль пронеслась, как молния за стеклом. И почти сразу кадилак замедлил ход, остановившись у островка света в этом водном хаосе — цветочного магазина. «Флер де Пари». Вывеска кокетливо мигала сквозь завесу воды. Обычно он бы махнул рукой, бросил задание одной из своих теней. Но не сегодня. Сегодня он ощущал потребность выйти. Осветить своим присутствием это мелкое, пахнущее сладостью и тлением место. Напомнить миру, а главное — себе, о своем величии. О своей власти. Дверь открылась. Ливень немедленно обрушился грохотом, запахом мокрого асфальта и озона. Одна из теней — человек в черном, лицо скрыто капюшоном непромокаемой куртки — мгновенно раскрыл огромный черный зонт, создавая над Леоном сухой купол. Шаг. Еще шаг. Капли яростно барабанили по ткани зонта, словно пытаясь пробиться к нему. Он вошел в магазин. Теплый, влажный, густой воздух, пропитанный сладковато-терпким коктейлем ароматов — розы, лилии, хризантемы, зелень, химическая отдушка. Яркий, почти болезненный свет. И немой шок. За прилавком застыла кассирша, немолодая женщина с лицом, на котором внезапно смешались испуг и благоговение. Среди стеллажей замер флорист, молодой парень с ядовито-розовыми волосами, — его руки застыли над букетом гербер. В глубине, у холодильника с орхидеями, юная девушка с косичками уронила ножницы. Звон металла об плитку прозвучал оглушительно в тишине. Великий Леон Харрис. В их скромном магазинчике. Миф, воплотившийся в мокрых от дождя лакированных туфлях и траурном шелке. Кассирша первой пришла в себя, сглотнув ком в горле. Она выпрямилась, пытаясь улыбнуться, но получилась гримаса. — Г-господин Харрис! Добрый… вечер! Чем… чем можем служить? — голос дрожал, срывался на фальцет. Парень флорист ожил, бросился вперед, почти споткнувшись о ведро с водой. — Да, сэр! Любые цветы! Самые свежие! Эксклюзив! — он говорил слишком громко, слишком быстро, жестикулируя так, будто отгонял ос. Юная флористка прижалась к холодильнику, широко раскрыв глаза, словно кролик перед удавом. Величие. Богатство. Власть. Все это висело в воздухе тяжелее аромата лилий. Готовность пасть в ноги? Она была почти осязаемой. Леон ощутил волну тошнотворного отвращения. Эта лесть, этот страх перед его кошельком и репутацией… Это было так же дешево, как стоны той платиновой блондинки. Фальшиво. Пусто. «В отличие от нее.» - мысль ударила, как ток. — «Ева. Которая выбросила протеи. Которая посмела.» Перед его внутренним взором встал образ — инопланетные цветы, падающие в мусорный бак. Его подарок. Его жест. Отвергнутый с презрением. Уголок его рта непроизвольно дернулся вниз, почти гримаса боли. Он мгновенно поймал себя, заморозил выражение лица в привычной маске холодного безразличия. Маска была его второй кожей, броней. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по рядам цветов. Роскошные лилии — пафосные, надменные. Яркие герберы — пошлые, как дешевая улыбка. Каллы — похоронные, слишком буквальные. Отвращение росло. И тут он увидел их. Тюльпаны. Простые, строгие, стоящие в ведрах с водой. Белые, желтые, красные. Капли влаги на их гладких лепестках напомнили ему… Тот вечер. Серый плащ Грея Дэвиса. Бумажная обертка. «Она бы оставила их», - пронеслось в голове с ледяной уверенностью. — «Если бы не я. Она взяла бы этот жалкий букетик от этого жалкого человека.» Ревность, старая и едкая, зашевелилась в груди. Он подошел к тюльпанам, его пальцы, все еще чувствительные после удара о стену, непроизвольно сжались. Он хотел указать на них. Сказать: «Все». Завернуть всю эту простоту, всю эту память о Грее, в дорогую бумагу и… что? Подарить ей снова, как вызов? Но его взгляд, скользя дальше, наткнулся на что-то в самом углу. Отдельно. В высокой стеклянной вазе. Тюльпаны, но… не такие. Белые, но не чисто белые — будто подернутые инеем. И синие. Не просто синие, а глубокие, насыщенные, почти ультрамариновые, с призрачными белыми прожилками у основания лепестков. Неземные. Сюрреалистичные. На вазе — скромная бумажная бирка: «ЗАКАЗ. Не трогать». — Что это? — голос Леона прозвучал низко, нарушая гнетущую тишину магазина. Он указал на странные цветы. Парень метнулся к вазе, лицо сияло подобострастием. — Ах, это, сэр! Очень редкий эффект! Специальная краска, безопасная для растения, наносится по уникальной технологии. Создает вот такой… космический вид! Очень эксклюзивно! — он говорил с гордостью художника, представившего свое творение. — Но… но это заказ, — тихо, словно боясь гнева, пропищала юная флористка из своего угла. — На имя мисс Делакруа. Она ждет… Старший флорист резко обернулся к ней, его взгляд был как нож. — Молчи, Клара! — он снова обратился к Леону, его улыбка стала еще шире, еще фальшивее. — Глупости! Для господина Харриса… мы всегда найдем решение! Мисс Делакруа подождет или выберет что-то другое. Эти тюльпаны, безусловно, достойны только вас, сэр! Леон смотрел на сине-белые тюльпаны. Они были красивы. Странно, притягательно красивы. Как галлюцинация. Как сон. Взять их? Отобрать у какой-то мисс Делакруа? Унизить флористов окончательно, превратив их в рабов, готовых растоптать любое правило из-за страха перед ним? На мгновение он представил, как дарит их Еве. Этот неземной синий цвет на фоне ее кожи, темных волос… Шок в ее карих глазах. Но нет. Отвращение подступило к горлу. Это было бы… мелко. Грязно. Он не Грей Дэвис, подсовывающий скромные букетики под дождем. Он — Леон Харрис. Его дар должен быть неоспоримым, совершенным, законным в своем великолепии. Взять чужой заказ — это уровень жалкого выскочки, не понимающего границ между властью и откровенным мудачеством. Уважение, даже основанное на страхе, имело свои правила. И он, как ни странно, в эту секунду ощущал потребность играть по ним. Доказать себе, что он выше. — Нет, — произнес он четко, отводя взгляд от синих призраков. — Оставьте их вашей… мисс Делакруа. — слово «мисс» прозвучало с легкой, уничижительной ноткой. — Что у вас есть… достойное? Облегчение и разочарование мелькнули на лице старшего флориста. Он засуетился. — Достойное! Конечно, сэр! Вот! — он почти подошел к другому холодильнику, вытащив оттуда несколько стеблей роз. — Французские. Королевские. Посмотрите! Розы. Нежно-розовые, как первый румянец, но не простые. Каждый лепесток был плотным, бархатистым, будто выточенным из мрамора и затем ожившим. И край каждого лепестка был искусно, с ювелирной точностью, вывернут наружу, создавая невероятный объем, игру света и тени. Они не были пошлыми. Они были аристократичны. Безупречны. Совершенны. Как он сам должен был быть сегодня. — Да, — кивнул Леон. — Эти. Все, что есть. Флорист ахнул от восторга. — Все? Но сэр, их здесь… двадцать пять стеблей! Букет будет… огромным! — Именно, — холодно парировал Леон. — Оформите. Идеально. Коробка для транспортировки. Закипела работа. Кассирша бесшумно скользила, принося ленты, бумагу, ножницы. Парень и юная Клара, забыв про страх, сосредоточенно, с почти религиозным трепетом, формировали букет-монстр. Двадцать пять королевских роз с вывернутыми лепестками. Это было не подношение. Это был монумент. Заявление. Он наблюдал, как его деньги — без счета отданные кассирше, — превращаются в эту гору розового бархата, упакованную в матовую черную бумагу и водруженную в прочную, презентабельную картонную коробку с ручками. Безвкусно? Возможно. Но масштабно. Подавляюще. Он оставил чаевые — щедро, но без лишнего внимания, просто сняв со связки несколько купюр и бросив их на прилавок. Жест короля, бросающего монеты нищим. Одна из теней, вошедшая следом, молча взяла тяжелую коробку. Леон кивнул флористам — короткий, ничего не значащий жест — и вышел обратно в рев ливня. Черный зонт снова раскрылся над ним, щит от хаоса. Машина ждала. Коробку с розами поместили в багажник. Леон скользнул на заднее сиденье. Дверь закрылась, отсекая шум. Салон снова погрузился в тишину и запах кожи. Он вытер ладонь о брючину, смахнув невидимую пыль или остатки фальшивого восхищения тех людей. Мерзость осталась на кончиках пальцев. Кадилак тронулся, плывя сквозь водную пустыню. Леон закрыл глаза. За веками вспыхивали образы: сине-белые тюльпаны… выброшенные протеи… воображаемая гримаса Евы под его руками… Грей Дэвис с его жалким букетиком… Дрожь вернулась, тонкая, нервическая. Он стиснул челюсти, заставляя мышцы лица оставаться неподвижными. «Мулен Руж». Кокетливые неоновые буквы, отраженные в лужах, как в кривых зеркалах. Оазис искусственного веселья в тонущем городе. Машина подрулила к главному входу. Шофер и тень с зонтом были уже наготове. Дверь открылась. Грохот дождя, смешанный с приглушенными басами музыки изнутри, обрушился на Леона. Он вышел. Черный зонт моментально встал над ним, щит от непогоды. Шаги по мокрому ковру. Дверь клуба распахнулась, выпуская волну теплого воздуха, густого от запахов дорогих духов, табачного дыма, алкоголя и человеческих тел. И он был там. Грей Дэвис. Не в плаще, а в строгом, темно-сером костюме, безупречно сидящем на подтянутой фигуре. В одной руке — планшет, на ухе — миниатюрная гарнитура. Профессионал до кончиков пальцев. Но Леон уловил мгновенную искру в его глазах, когда тот увидел входящего. Расстерянность? Напряжение? Предчувствие? Очень быстро погашенное. — Господин Харрис, — голос Грея был ровным, вежливым, но без подобострастия флористов. В нем читалось уважение к статусу, но не страх. Это бесило Леона. — Добро пожаловать. Ливень не стал помехой вашему визиту? Леон медленно снял перчатки, не глядя на Грея, давая ему прочувствовать вес своего молчания. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по фигуре менеджера. Отметил качество ткани костюма, уверенную осанку, отсутствие суеты. «Жалкий?» В эту секунду — не совсем. Препятствие. — Виски, — произнес Леон наконец, передавая перчатки тени. Его голос был низким, без интонаций, как скользящий по камню лед. — Ведущий сорт. Не то пойло, что вы обычно подаете в зале. Легкий намек на укол. Проверка. Грей лишь едва заметно приподнял бровь. — Конечно, господин Харрис. «Макаллан» 18 лет. Принесут в ваш ложу немедленно. Пожалуйста, — он сделал жест, приглашая пройти вглубь зала. Леон двинулся за ним, минуя шумный партер. Его появление не осталось незамеченным. Шепотки. Взгляды — любопытные, восхищенные, испуганные. Волна внимания, которую он игнорировал, как фоновый шум. Его ложу в VIP-зоне — полукруглый диван за невысоким барьером, обеспечивающий лучший обзор сцены и уединение — уже готовили. Вытирали столик. Его тень заняла пост у входа в зону. Он сел, развалившись в углу дивана, царственно. Черный шелк рубашки сливался с полумраком ложи. Сцена была пока пуста, залита синеватым рабочим светом. Музыка — томный, чувственный джаз — лилась из динамиков, подготавливая почву. Где-то за кулисами… она. Грей стоял рядом, ожидая, пока Леону подадут виски. Он не суетился. Не лебезил. Просто был. Профессионал. Защитник своего клуба. «Ее защитник?» — мысль обожгла. Леон снова окинул его холодным взглядом. Этот человек знает о его интересе. Знает о «правилах», за которыми Ева пыталась спрятаться. Он — страж золотой клетки. И сегодня Леон пришел, чтобы сломать решетку. Официант в белой рубашке и жилетке бесшумно появился, поставив на столик тяжелый хрустальный стакан с золотистой жидкостью и двумя идеальными кубиками льда. Исчез. Леон взял стакан. Холод стекла. Теплота виски. Он не пил. Просто держал, ощущая вес. — Спасибо, Дэвис, — произнес Леон, намеренно используя фамилию, подчеркивая дистанцию. Его взгляд был прикован к пустой сцене. — Я предупрежу, когда понадобится что-то еще. Пока… не мешайте. Отчетливый приказ. «Уйди. Ты здесь лишний.» Грей понял. Его лицо осталось непроницаемым. — Как пожелаете, господин Харрис. Наслаждайтесь вечером. — он кивнул, развернулся и растворился в полумраке зала, слившись с тенями, как хороший охранник. Леон остался один. Вернее, в коконе внимания, страха и любопытства, который создавал его статус. Он поднес стакан к губам, сделал маленький глоток. Огонь покатился по горлу, согревая, обостряя чувства. Предвкушение сжало горло сильнее, чем в его фантазиях. «Где ты?» Музыка смолкла на долю секунды. Затем зазвучали первые, томные ноты новой мелодии — струнные и саксофон. Что-то знакомое. Что-то… роковое. Рабочий свет на сцене погас. На мгновение воцарилась почти полная темнота. Потом — одинокий луч. Яркий, белый, как прожектор тюремной вышки. И она появилась в этом луче. Колибри. Но не та, что была в «Рубине» — не вульгарная, не броская. И не та, что стояла под дождем с Греем. Она была… иной. В платье. Белоснежном. Простом и одновременно невероятно сложном. Ткань — шелк или атлас? — падала строгими, чистыми линиями, облегая высокую, стройную фигуру, подчеркивая хрупкость плеч, изгиб талии, но не выставляя напоказ. Длинные рукава. Высокий воротник, обрамляющий шею. Никаких разрезов. Никаких страз. Только ослепительная белизна, контрастирующая с ее темными, собранными в строгий узел волосами. Она стояла неподвижно, в центре луча, лицо слегка опущено. Аура ледяного спокойствия, почти святости, исходила от нее. Белая птица в золотой клетке. Но не напуганная. Гордая. Отстраненная. Музыка набирала силу. Она подняла голову. Медленно. Веки приподнялись. И ее взгляд — темный, глубокий, несуфлированный какими-либо эмоциями, будто смотрящий сквозь время и пространство, — встретился с его взглядом. Ложу VIP и сцену разделяли метры зала, толпа людей, шум, музыка. Но в этот миг все это исчезло. Сузилось до тоннеля между двумя парами глаз. Его — холодных, стальных, полных неутоленной жажды и ледяной решимости. Ее — темных, как бездонные колодцы, отражающих луч света и… ничего больше. Ни страха, как он жаждал. Ни ненависти, как в «Рубине». Ни торжества, как в его фантазии. Только… констатация. Признание присутствия хищника в зрительном зале. Она его видела. Знала, что он здесь. Ждала? Безразличие? Вызов? Леон замер. Даже дыхание остановилось на миг. Стакан с виски в его руке не дрогнул, но внутри все сжалось в один тугой, болезненный узел желания и ярости. Дрожь, которую он так тщательно подавлял, пробежала по позвоночнику. Этот взгляд… пустой и бесконечно глубокий одновременно. Игра началась. По-настоящему. Золотая клетка дрогнула. Колибри встретила взглядом своего ловца. И в глазах Леона Харрисa, в глубине зрачков, вспыхнул ответный огонь, обещающий ад. Он медленно, очень медленно поднес стакан к губам, не отрывая взгляда от сцены, от нее. Глоток виски обжег. Вечер, действительно, только начинался.