Колибри

                  Серый свет утра пробивался сквозь занавески из грязи на лобовом стекле «Ауди» Грея. Машина, обычно сиявшая чистотой, казалась теперь чужеродным телом в этом районе, где сама атмосфера была пропитана отчаянием и гнилью. Он ехал на автопилоте, пальцы мертвой хваткой вцепившись в руль. В голове — навязчивый кадр: Ева у набережной, смех, оборванный предчувствием гибели, и розы… эти проклятые розы, пахнущие одеколоном Леона как трофеем. Страх перед Харрисом был физическим — холодным комом в животе, сковывающим мышцы. Он, Грей, был песчинкой под каблуком этого человека. Но образ Евы, ее пустые, обреченные глаза, заставил эту песчинку дрогнуть. Действовать. Даже если шансов — ноль. Единственная слабая нить вела к Эрику. Старый друг. Патологический лжец. Трус. Человек, сбежавший в небытие, испугавшись шепота теней Леона. Грей рылся в старом бумажнике глубокой ночью, перебирая пожелтевшие обрывки памяти — визитки, счета, квитанции. И нашел. Затертый клочок бумаги с адресом в Ржавом районе и пометкой: «Эрик — должен за пиво!». Чудо, что бумажка уцелела. Чудо, если он там еще жил. «Ауди» свернула на нужную улицу. Пятиэтажка, которую Грей смутно помнил, словно провалилась сквозь землю. На ее месте стояли руины — обшарпанные, с выбитыми окнами, зияющие пустотами, как глазницы черепа. Забор покосился, ворота отсутствовали. Воздух здесь был другим — тяжелым, ядовитым коктейлем из гниющего мусора, человеческих испражнений, дешевого спирта и чего-то химически-сладкого, тошнотворного, что въедалось в ноздри и оставалось на языке. Даже после ночного ливня грязь была не смыта, а лишь превращена в липкую, бурую жижу. Район не спал — он медленно разлагался. Грей припарковался подальше от подъезда, рядом с разбитой иномаркой. Инстинкт вопил: «Смыться!» Но образ Евы с ее обреченным решением был сильнее. Он открыл дверь. Холодный, пропитанный смрадом воздух ударил по лицу, как пощечина. Натянув воротник пальто, он пошел к подъезду, стараясь не смотреть на тени подворотен, не замечать фигуры, копошащиеся в кучах мусора как стервятники. Лестница была вратами в чистилище. На первом этаже, прямо на ступенях, сидел человек, судорожно вгоняя себе что-то шприцем в вену на сгибе локтя. Его глаза были стеклянными, устремленными в пустоту. Дальше — тела, завернутые в грязные одеяла или просто лежащие на полу, без признаков жизни. Воздух гудел от мух, смешиваясь с хриплым дыханием и редкими стонами. Стены были исписаны похабными надписями, покрыты плесенью и неопознаваемыми темными пятнами. Каждый шаг Грея гулко отдавался в мертвой тишине, нарушаемой лишь этой жуткой симфонией упадка. Он поднимался, дыша ртом, избегая касаться стен, чувствуя, как страх и отвращение сковывают его сильнее ледяного ветра. «Эрик… умный, ироничный Эрик… во что он превратился?» Пятый этаж. Дверь квартиры 56 выделялась — массивная металлическая, с глазком и множеством новых, блестящих на фоне ржавчины, запоров. Оазис паранойи в пустыне запустения. Грей постучал. Сначала робко, потом настойчивее. Ни звука. Он прильнул губами к щели между дверью и косяком: — Эрик! Это я! Грей! Открой, ради всего святого! — его голос звучал чужим, приглушенным гробовой тишиной подъезда. Молчание. Затем — едва слышный скрежет, шарканье шагов. Приглушенный, дрожащий, неузнаваемый голос: — Грей?.. Один? Хвоста нет? За тобой не следили? — голос срывался на визгливый шепот, пропитанный ледяным ужасом. — Один, Эрик. Клянусь. Ни души. Просто я. Открой, пожалуйста. — Как я узнаю?.. Как узнать, что это не они?.. Не ловушка? — голос за дверью стал истеричным. — Они везде! Чувствую их взгляд сквозь стены! Слышу шаги на крыше! — Эрик, посмотри в глазок! — Грей встал вплотную к двери, его лицо должно было быть видно в крошечную линзу. — Только я. Никого. Мне нужно поговорить. Попросить помощи. За дверью повисла тягучая пауза, наполненная слышимым прерывистым дыханием. Потом щелкнуло несколько тяжелых замков. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнул глаз — огромный, воспаленный, с безумным блеском и сетью лопнувших капилляров. Он сканировал Грея, коридор за его спиной, лестничную клетку. Затем цепочка упала, дверь распахнулась, и Грея отшатнуло не столько от вида, сколько от запаха немытого тела, пота и химической слащавости. Он едва узнал друга. Эрик был тенью человека. Кожа землисто-серая, обтягивающая острые скулы и выпирающие ключицы. Волосы, когда-то аккуратные, теперь грязные, слипшиеся прядями, торчали во все стороны. Глаза метались, не фокусируясь, веки нервно подрагивали. Руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. На нем — рваные спортивные штаны и грязная майка. Страх не просто жил в нем — он его сжег дотла. — Быстро! Входи! — Эрик схватил Грея за рукав, резко втащил внутрь и захлопнул дверь, торопливо щелкая всеми замками с лихорадочной поспешностью. Крошечная квартира поглотила их во мрак. Окна были заколочены толстой фанерой, лишь узкие щели пропускали косые лучи света, в которых кружились пылинки. Хаос был тотальным: горы пустых банок, бутылок, упаковок от дешевой лапши, окурков на полу, на столе, на единственном заваленном тряпьем кресле. И везде — тот же сладковато-тошнотворный запах, источник которого лежал на столе: шприцы, почерневшая ложка, обрывки фольги с темными подпалинами. Грей почувствовал спазм в горле — смесь жалости и омерзения. — Видишь? — Эрик закашлялся, судорожно, хватая ртом воздух, опираясь о стену. — Видишь, во что я превратился? Это он! Леон! Его тени… Они в стенах! В трубах! Слышу их шепот по ночам! Чувствую их дыхание на затылке! Не мог… не мог больше… Каждый скрип… каждый шорох за окном… — он дико озирался, его бегающий взгляд выискивал угрозы в каждом углу заваленной комнаты. — Этот порошок… он единственное… дает забыть, что я уже труп. Ходячий труп в ожидании своего часа. Грей молчал, давая другу выдохнуть яд страха, наблюдая за жалкой пародией на того веселого спорщика, каким был Эрик. Страх не просто сломал его — он растворил в наркотическом тумане. — Я знаю, Эрик, — тихо сказал Грей, стараясь сделать голос ровным. — Знаю, что ты скрываешься. Не осуждаю. Понимаю. — Понимаешь?! — Эрик фыркнул, истерически, срываясь на хрип. — Никто не поймет! Пока его холодная рука не сожмет твое горло… пока ты не увидишь в его глазах свое отражение в гробу… Ты не знаешь, что такое истинный страх, Грей! Не знаешь! — Знаю, — ответил Грей твердо, глядя прямо в безумные глаза друга. Его собственный страх перед Леоном кристаллизовался в решимость. — Знаю именно сейчас. Потому что он… он выбрал свою жертву. Того, кого я… обязан защитить. И я бессилен. Совершенно бессилен. Он уничтожит ее. Как уничтожил тебя. Как уничтожает всех на своем пути. Эрик замер. Его бегающий взгляд на мгновение зацепился за лицо Грея, словно пытаясь проникнуть сквозь пелену паранойи. — Колибри? — он хрипло рассмеялся, звук был похож на скрежет ржавых петель. — Бедняжка… Она уже в его пасти. — Возможно, — согласился Грей, холодный пот выступил у него на спине. — Но я должен попытаться. Хотя бы попытаться найти слабину в его броне. Эрик… — он сделал шаг вперед, преодолевая отвращение к грязи и запаху. — Ты был внутри его машины. Близко к шестерням. Ты что-то знаешь. Любую мелочь. Схему. Имя. Факт. Компромат. Что-то, за что можно зацепиться. Против него. Против этого короля подполья. Против того, кто держит весь город в кулаке через свои грузовики, наркотрафик, подкупленных судей и копов. Дай мне хоть что-нибудь! Песчинку! Эрик отпрянул, как от удара током. Панический страх исказил его лицо. — Ты сошел с ума?! — прошипел он, озираясь на стены, на дверь, как будто они могли донести. — Это самоубийство! Для меня! Для тебя! Для девчонок! Он узнает! Он всегда знает! Его щупальца везде! — Он и так заберет ее! — Грей не сдержал отчаяния, его голос сорвался. — Он сказал ей это в лицо! У нее нет выбора! У меня… может, тоже не осталось, но если есть хоть искра надежды… Эрик, умоляю тебя! Как друг. Как тот парень, с которым мы пили дешевое пиво и спорили о смысле жизни до рассвета! Последние слова, казалось, пробили брешь в крепости паранойи. Эрик замер. Его тряска усилилась. Он закрыл лицо грязными, костлявыми руками, его согнутая спина затряслась от беззвучных рыданий. Он бормотал что-то невнятное — проклятия, обрывки молитв, самоуничижительные фразы. Потом резко выпрямился. Его налитые кровью глаза горели отчаянной решимостью обреченного человека, которому нечего терять. — Ладно… — прошептал он так тихо, что Грей едва расслышал над собственным стуком сердца. — Ладно, к черту все… Ты прав. Я уже в могиле. А ты… пытаешься спасти хоть кого-то. Как последний романтик в этом аду… — он горько усмехнулся, обнажив желтые зубы. — Слушай. И постарайся забыть, что слышал. Сразу забыть. Он заковылял к заваленному хламом столу, отодвинул пару пустых банок из-под энергетика, нащупал что-то под грудой грязных газет. Вытащил маленькую, невзрачную USB-флешку в черном пластиковом корпусе. Она была липкой на ощупь. — Вот. — он сунул ее Грею в руку. Прикосновение его пальцев было холодным и влажным. — Все, что уцелело. Не бомба. Не разоблачение века. Но… песчинки, которые могут заедать шестерни даже в самой мощной машине. Если знать, куда их насыпать. Если… если найти того, кого не купил и не запугал Леон Харрис. А таких, Грей… — Он горько усмехнулся. — Таких в этом городе нет. Вымерли. Или сгинули. Грей сжал флешку в кулаке. Маленький пластиковый прямоугольник казался невероятно тяжелым, обжигающе холодным. — Что там? — спросил он, голос был чужим, охрипшим. — Кровь его империи, — прошептал Эрик, наклоняясь так близко, что Грей почувствовал кислый запах его дыхания. — Его транспортная артерия. «Торнадо Логистикс». Не просто доставка горшечных цветовв. Маршруты. Точные. Даты. Веса. Расхождения в таможенных декларациях — не на килограммы, на тонны. Десятки тонн. Героин. Кокаин. Из порта — под видом легальных контейнеров. Распределение по городу — через его сеть «стерильных» складов. Схема отмывки денег — лабиринт подставных фирм в офшорах, как черви в гниющем яблоке. Номера счетов. И… и пару имен. Тех, кто в мантиях и на капитанских мостиках правосудия держит руку на пульсе… и на пачке банкнот от Леона. Фамилии… они тяжелые. Очень. Один — лицо с плакатов на Дне города, жмет руки мэру. Другой… его фотография висит в каждом полицейском участке, как икона «защитника порядка». Грей почувствовал, как пол уходит из-под ног. Информация была чудовищной по масштабу и безнадежности. Она подтверждала самые мрачные слухи, но… что с ней делать? Пойти в полицию? К тем, чьи имена, возможно, значились в этих файлах? В ФБР? Кто поручится, что там нет людей Леона, или что они не связаны с теми самыми именами? Выложить анонимно в сеть? Это могло создать шум, но Леон с его ресурсами вычислил бы источник за считанные часы. И тогда смерть пришла бы не только к нему и Эрику, но и к Еве, к Карен, Мире, ко всему «Мулен Руж». Эта флешка была не ключом к свободе, а детонатором, заложенным под них всех. Тупик. Глухой, безвыходный тупик. — Видишь? — Эрик прочитал отчаяние на его лице. Его голос стал усталым, опустошенным. — Песчинки, Грей. Бесполезные песчинки. Сожги ее. Сотри. Сохрани свой клуб. Девчонок, наших пташек. Хоть ненадолго. Не лезь в это пекло. Просто… выживай. Пока можешь. Я… я не вернусь. Не в этот кабак. Не к нему, — он отвернулся, его согбенная спина выражала полную капитуляцию. — Уходи. Пожалуйста. И… прости меня. За всю ложь. За трусость. За… это дерьмо. — он махнул рукой вокруг, на свое жилище-могилу, на свою погибель. Грей смотрел на спину друга. На этот сломанный хребет страха. Жалость, гнев, бессилие — все смешалось в кислый ком в горле. Он сжал флешку так, что пластик впился в ладонь. — Я… я попробую что-то сделать, — пробормотал он, не веря собственным словам. — Держись, Эрик. Ответом было лишь сдавленное рычание, похожее на стон. Эрик не обернулся. Грей повернулся к двери. Каждое движение давалось с трудом, словно он шел по густой смоле. Он отщелкнул замки один за другим — тяжелые, тугие. Вышел на зловонную лестничную площадку. Захлопнул дверь. Щелчок последнего замка прозвучал окончательно и бесповоротно. Спуск по лестнице был кошмаром. Фигуры во тьме, запахи, звуки — все сливалось в адскую какофонию. Он вырвался на улицу, жадно вдохнул, но отравленный воздух не принес облегчения. Флешка жгла карман. Песчинки против горы. Он сел в «Ауди», щелкнул центральным замком. Завел мотор. Глядя на заколоченные фанерой окна пятого этажа, он понимал, что только что похоронил друга заживо. И, возможно, ускорил его конец своим визитом. Леон не терпел слабости. И уж тем более — потенциальной угрозы. Грей рванул с места, шины взрыхлили липкую грязь. Он ехал по мокрым улицам, не видя дороги, ведомый лишь инстинктом бегства. Мысли метались, как пойманные мухи: имена судей, тонны наркотиков, схемы отмывки, лица с плакатов и полицейских стендов. Монстр. Целая гидра. Что он мог сделать? Ничего. Абсолютно ничего. Эта информация была как радиоактивный изотоп — смертоносная, но бесполезная в руках того, у кого нет свинцового контейнера и армии для ее применения. Он чувствовал себя не червем. Он чувствовал себя пылинкой, затерянной в чудовищном механизме Леона Харриса. Пылинкой, осмелившейся подумать, что может изменить ход шестерен. Тупик. Темнее и глубже, чем лестница в том проклятом доме. Флешка в кармане была не оружием, а гирей, привязанной к его ногам, тянущей его в бездну вместе с Евой. Холодный пластик жгёл кожу сквозь ткань, напоминая: даже знание здесь — лишь еще одна форма рабства.

***

                  «Ауди» Грея растворился в утренней дымке, оставив за собой лишь рябь на лужах да гул мотора, быстро поглощенный гнетущей тишиной Ржавого района. Грей не заметил неприметную, выцветшую от времени «Крайслер Империал» черного, почти матового цвета, припаркованную в тени полуразрушенного гаража через дорогу. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем дорогих часов на запястье человека на заднем сиденье. Фред Эванс. Его лицо, обычное до невзрачности, было неподвижно, как маска, вырезанная из слоновой кости. Глаза, зеленые, как холодный нефрит, лишенные глубины и тепла, словно покрытые тонкой пленкой льда, провожали исчезающие огни «Ауди». В них не было ни гнева, ни торжества. Только холодная констатация факта. Он наблюдал. Как всегда. Он видел, как Грей вошел в этот рассадник гнили, как провел там слишком долгое время, как вышел с новым, едва уловимым напряжением в плечах, сжимая что-то в кармане пальто. Фред не строил догадок. Он знал. Рука, в безупречно сидящей белой перчатке из тончайшей кожи, слегка приподнялась. Минимальный жест. Водитель, такой же невыразительный и тихий, как сама машина, включил зажигание. Еще один человек, до этого момента валявшийся у подъезда в позе типичного обитателя этих мест — в грязной куртке, с бутылкой в руке — мгновенно преобразился. Сонная вялость сменилась напряженной готовностью. Он поднялся, отряхнулся с видом, будто стряхивал назойливую пыль, а не грязь трущоб. Фред поправил манжету своего безупречного темно-серого костюма — ткань высочайшего качества, безукоризненный крой, подчеркивавший стройность фигуры. Он проверил скрытую кобуру сзади, под пиджаком. Гладкий, холодный металл «Глока 19» — надежный инструмент, всегда готовый к работе. Заряжен. Как всегда. Он вышел из машины. Его движения были плавными, экономичными, лишенными суеты. Каждый шаг по мокрому, грязному асфальту был осознанным, будто он шел не по помойке, а по ковровой дорожке в оперу. Пока он шел к подъезду, его мысли, редкие и четкие, как кадры старой кинопленки, коснулись босса. Леона Харриса. Фред видел изменения. Видел, как стальная броня хладнокровия трескалась под напором одержимости этой… девчонкой. Колибри. Обычной стриптизершей. Фреда это не напрягало. Напротив. В глубине его ледяного спокойствия теплилось что-то, отдаленно напоминающее… удовлетворение? Интерес? Десять лет назад Леон выдернул его не просто из грязи. Он выдернул его из-под шальной пули, предназначенной кому-то другому, в перестрелке у дока №7. Пуля прошла в сантиметре от сердца Фреда, оставив шрам, который он носил как тайный знак, а после… Леон не просто дал работу. Он дал смысл. Четкость. Власть. Он выковал из растерянного парня с окраины идеальный инструмент — Фреда Эванса. Преданность Фреда не была куплена деньгами или продиктована страхом. Она была выбором. Религией. И видеть, как его бог, его абсолют, вдруг проявляет человеческие, пусть и искаженные, страсти… это было интригующе. Как наблюдать за извержением вулкана — разрушительно, но величественно. Радовало? Пожалуй. Напрягало? Только если это мешало работе, а сейчас работа была ясна. Помимо Эрика, здесь был кейс. Деньги Леона. Значительная сумма, которую Эрик спер тогда же, в день предательства на складе, припрятав на черный день. Фред знал о них. Пришло время вернуть собственность босса. Он вошел в подъезд. Запах ударил, как физическая сила. Моча, гниющая органика, химическая сладость наркотического пота. Фред не поморщился. Его лицо оставалось бесстрастным. Он просто переключился на дыхание ртом, сводя контакт с миазмами к минимуму. Его зеленые глаза скользнули по фигурам на лестнице — живым трупам в грязных одеялах, человеку, все еще безучастно вводящему себе дозу в вену. Ни тени осуждения. Только холодная констатация упадка. Он поднимался на пятый этаж, его белые перчатки не касались грязных перил. Его «тень», переодетая бомжом, шла следом, растворяясь в полумраке. Дверь квартиры 56. Металлическая. Запоры. Глазок. Фред постучал. Три четких, негромких удара. Ожидание. Тишина из-за двери была гулкой, насыщенной слышимым страхом. Фред подождал ровно десять секунд, отсчитанных внутренним хронометром. Затем кивнул. Человек за его спиной двинулся вперед. Не с разбега. С точным, отработанным ударом каблука тяжелого ботинка в область замка. Древесина косяка хрустнула. Дверь распахнулась внутрь, ударившись о что-то с глухим стуком. Фред вошел первым. Конура. Хаос. Запах немытого тела, пота, наркотиков и отчаяния ударил сильнее, чем в подъезде. Фред остановился на пороге, его безупречные туфли не желали касаться липкого пола. Его зеленые глаза медленно обвели помещение, отмечая каждую деталь грязи, беспорядка, упадка. И нашли то, что искали. Эрик. Прижавшийся в дальнем углу, за креслом, набитым тряпьем. Его глаза, и без того безумные, расширились до предела, увидев Фреда. В них был чистый, животный ужас. Он съежился, словно пытаясь провалиться сквозь стену, издавая сдавленное, похожее на всхлип, мычание. Вид его — грязный, трясущийся, с впалыми щеками и воспаленной кожей — вызвал у Фреда не гнев. Омерзение. Глубокое, леденящее омерзение. К этому чувству примешивалось что-то еще — презрение, доходящее до физической тошноты. Он помнил Эрика другим. Умным, изворотливым, льстивым. Человеком, которому Леон доверял. И который предал. Не из страха. Из мелкой, грязной корысти. Он сдал Леона в тот рейд на складе у старых доков и украл кейс с деньгами для выплат. Надеясь, что Леона пристрелят в перестрелке с копами, а он, Эрик, сольется с толпой, прихватив пару килограммов товара и кейс на черный день. Надеялся на смерть босса. Фред никогда не забывал предательства. Особенно подлого. Особенно направленного против того, кому он служил. Фред вошел в комнату, аккуратно обходя разливы и хлам на полу. Его взгляд упал на единственный стул, стоявший у стола. Он был завален пустыми банками, но сам каркас казался целым. Белой перчаткой Фред без видимой брезгливости смахнул мусор на пол. Пыль осела на безупречную ткань его брюк. Он не обратил внимания. Придвинул стул к центру комнаты, напротив угла, где забился Эрик. Сел. Его поза была безупречной — прямая спина, руки на коленях. Как джентльмен, пришедший на чай. Только зеленые глаза оставались ледяными. Он не спешил. Достал из внутреннего кармана пиджака «Глок». Не спеша, почти медитативно, положил его себе на колени. Металл холодно блеснул в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели в фанере. Эрик сжался еще сильнее, его дыхание стало прерывистым, хрипящим. — Зря ты впутал его, Эрик, — голос Фреда был ровным, спокойным, без интонаций, как диктор, читающий прогноз погоды. — Грея. Своего старого друга. Он не из этого мира. Не из нашей… грязи. — Фред слегка повел рукой, указывая на окружающий хаос. — Он менеджер. Бизнес-аналитик. Хороший, наверное. Заботится о твоих девочках. А ты… ты втянул его в нашу игру. Игру, где ставки — жизни. Его жизнь теперь тоже на кону. Из-за тебя. Из-за твоей трусости тогда и твоего страха сейчас. Эрик зашевелился за креслом, его голос вырвался сдавленным визгом: — Я… я не хотел! Он сам пришел! Выпытывал! Я… я ничего не сказал! Клянусь! Ничего важного! Я дал ему… дал ему флешку… но там… там ничего нет! Пустышка! Старые данные! Я не предатель, Фред! Я не… — его голос сорвался в истерический шепот. Фред слушал. Не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. В его зеленых глазах читалась не столько злость, сколько… усталая жалость? Жалость к жалкому, сломленному существу перед ним. Жалость, смешанная с глубоким презрением. — Знаю, что дал, — сказал Фред тихо, почти ласково. — Знаю, что там на флешке. Маршруты «Торнадо Логистикс». Веса. Номера счетов. Даже… имена. Очень громкие имена, — он сделал микроскопическую паузу. — И знаешь что, Эрик? Все это… фальшивка. Красивая, детализированная, но фальшивка. Мистер Харрис… он любит страховку. Любит контролировать все потоки. Даже потоки информации. Особенно от таких, как ты. Потенциальных стукачей. Ты думал, у тебя есть козырь? Утечка? — Фред едва заметно покачал головой, уголки его губ чуть тронулись в подобии сожаления. — У тебя была приманка. Рыбацкая сеть, чтобы ловить… таких же глупых рыбок, как Грей. Или тех, кого он попытается вовлечь. Ты не предал сейчас, Эрик. Ты был… расходным материалом системы. Как всегда. Пока он говорил, его руки не были праздны. С той же методичной точностью, с какой он проверял «Глок», он наклонился к столу. Белой перчаткой аккуратно отодвинул пустые шприцы, почерневшую ложку. Нашел небольшой, грязный пакетик с белесым порошком. Героин. Достал из кармана жилета маленький флакончик без этикетки, содержащий прозрачную жидкость. И… чистый, одноразовый шприц в стерильной упаковке. Все это он разложил перед собой на относительно чистом участке стола, как хирург инструменты перед операцией. — Ты не предал сейчас, — повторил Фред, его голос не терял спокойствия. — Но ты предал тогда. Украл. Надеялся на смерть мистера Харриса. Это… непростительно. — он открыл пакетик, высыпал содержимое в ложку. Добавил несколько капель прозрачной жидкости из флакончика. Нагрел снизу зажигалкой — не спеша, осторожно, чтобы не пережечь. Порошок растворился, жидкость стала мутной. Он набрал ее в шприц, выпустил пузырек воздуха. Игла блеснула, — Но мистер Харрис… он великодушен. Он дает шанс. Даже таким, как ты. Шанс… забыться. Навсегда. Фред поднялся. Со шприцом в белой перчатке он подошел к Эрику, забившемуся в угол. Тот смотрел на шприц, как кролик на удава. Его трясло так, что зубы выбивали дробь. — Нет… Фред… пожалуйста… не надо… я… я уеду! Сгину! Никто не узнает! Никто! — он лепетал, слюна пузырилась у него на губах. Фред остановился в шаге. Присел на корточки, чтобы быть с Эриком на одном уровне. Его лицо было близко. Зеленые глаза смотрели прямо в безумные, полные слез глаза Эрика. — Это не наказание, Эрик, — сказал Фред, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то… почти человеческого. Сожаления? — Это милосердие. Ты же сам хотел забыть? Хотел, чтобы страх ушел? Вот он… уйдет. Навсегда. Ты больше не будешь слышать шагов на крыше. Не будешь видеть теней в углах, — он протянул шприц. — Это выход. Чистый выход. Без боли. Просто… сон. Прими его, как подарок. Его голос был гипнотически спокоен. Убедителен. В нем не было угрозы. Была… обещающая легкость. Эрик смотрел то на шприц, то в эти бездонные зеленые глаза. Его сопротивление таяло, замещаясь наркотической жаждой и страхом перед вечным кошмаром. Дрожащая, грязная рука медленно потянулась. Пальцы обхватили шприц. Фред мягко направил его, помог найти вену на исхудавшей руке. Эрик закрыл глаза и вогнал иглу. Фред отступил на шаг. Наблюдал. Стоял прямо, руки за спиной, белые перчатки сцеплены. Лицо — бесстрастная маска. Сначала ничего. Эрик обмяк, глубокая волна облегчения смыла с его лица гримасу страха. Блаженная улыбка тронула его губы. Он прошептал что-то невнятное. Потом… дыхание стало сбиваться. Резкие, короткие вдохи. Лицо начало синеть. Судорога согнула его пополам. Он схватился за горло, издавая хриплые, булькающие звуки. Глаза выкатились, полные внезапного, непонимающего ужаса. Он упал на бок, дергаясь в конвульсиях, пена с розоватым оттенком выступила у рта. Его тело билось о грязный пол в немой агонии. Фред наблюдал за этим с ледяным спокойствием профессора, фиксирующего результат эксперимента. Ни тени волнения. Ни тени удовольствия. Процесс. Работа. Он стоял так минуту, две. Пока судороги не ослабели. Пока последний хриплый выдох не затих. Пока стеклянные, невидящие глаза Эрика не уставились в потолок, отражая тусклый свет из щелей. Тогда Фред вздохнул. Глубоко. Как человек, закончивший сложный, но необходимый труд. Как будто подписал годовой финансовый отчет. Он поправил пиджак, смахнув невидимую пылинку с плеча. Проверил, на месте ли «Глок». Его зеленые глаза окинули комнату еще раз, выискивая конкретное место. Он подошел к креслу, за которым прятался Эрик. Отодвинул его в сторону. В углу, под отслоившимся линолеумом, была приклеена скотчем доска. Фред нажал на нее носком туфли. Доска поддалась. Под ней лежал небольшой, прочный алюминиевый кейс. Фред поднял его, проверил замки. Не взломан. Вес соответствовал ожидаемому. Он стряхнул с кейса пыль и куски линолеума. Повернулся и вышел из квартиры, не оглядываясь на тело в углу. Его «тень» уже ждала в коридоре. Фред молча передал ему кейс. — Убрать квартиру, — тихо распорядился Фред, спускаясь по грязной лестнице, его белые перчатки все так же не касались перил. — Обыскать. Никаких следов. Причина — передоз. Очевидная. Кейс поедет со мной. Вышел на улицу. Утренний воздух, несмотря на смрад района, показался свежим после вони конуры Эрика. Фред сел в «Крайслер». Алюминиевый кейс занял место на соседнем сиденье. Машина тронулась плавно, растворяясь в уличном потоке, как тень. Фред смотрел в окно на проплывающие грязные фасады. Он думал не о Эрике. Не о Грее. Он думал о Леоне. О том, что нужно доложить. О том, что приманка сработала. О том, что деньги возвращены. И о том, что его босс, поглощенный своей Колибри, возможно, даже оценит эту чистоту выполненной работы. Леон спас Фреду жизнь десять лет назад. С тех пор он просто поддерживал порядок в мире босса. Убирал мусор. Возвращал украденное. Даже если этот мусор когда-то был человеком по имени Эрик. Это был долг. Это была верность. Это была его холодная, безупречная религия.