Колибри

                  Черный «Кадиллак» плыл сквозь водяную пелену, как подводная лодка в мутных глубинах. Шум ливня был приглушен бронированным кузовом и тонированными стеклами, превращаясь в монотонный, давящий гул. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом климат-контроля и редким шуршанием ткани. Воздух был чистым, пахнущим дорогой кожей и едва уловимыми нотами хвойного ароматизатора и холодом. Леон Харрис сидел, откинувшись на роскошном кожаном сиденьи, его профиль был резок в полумраке салона. Свет фар встречных машин, преломляясь в каплях дождя на стекле, скользил по его лицу — высокие скулы, твердый подбородок, тонкие губы, сжатые в узкую, напряженную линию. Его серые глаза, лишенные привычной ледяной глубины, сейчас напоминали клубящийся дым над тлеющими углями. Он смотрел не на дорогу, а на пространство перед собой, но весь его фокус был прикован к девушке рядом. Ева. Колибри. Его Колибри. Она сидела, прижавшись к дверце, максимально дистанцируясь, хотя физически это было почти невозможно в просторном салоне. Ее длинные, каштановые волосы, обычно такие живые, сейчас слиплись от дождя, темными прядями обрамляя бледное, потерянное лицо. Глаза были опущены вниз, смотрели на ее собственные руки, беспомощно лежащие на коленях в потертых джинсах. Но Леон видел. Видел все. Распухшие губы. Нежный, естественный контур нижней губы был нарушен легкой припухлостью, едва заметным покраснением по краю. Не от поцелуя нежности. От поцелуя отчаяния, ярости, немого крика. Его большой палец все еще ощущал эту измененную текстуру, это чужое вторжение. Румянец. Не искусственный румянец сцены. Остаточный, жаркий, пробивающийся сквозь бледность на скулах и шее. Румянец страсти, адреналина, стыда. Тот самый румянец, который он никогда не вызывал в ней. Ни угрозами, ни силой, ни тем проклятым поцелуем в гримерке. Помятая футболка. Белый хлопок под косухой был смят, растянут у плеча, как будто кто-то грубо тянул за ткань. На боку угадывался нечеткий след — отпечаток ладони? От него веяло насилием, поспешностью, тем самым хаосом, который царил в ее гримерке, пока он ждал у служебного выхода. Каждая деталь была ножом. Ножом, который вонзал Грей. Этот… этот щеголь в костюме, который осмелился. Который знал. Знал, что Колибри принадлежит ему, Леону Харрису. Знал, что она — его ставка, его трофей, его навязчивая идея, наконец обретшая плоть. И этот Грей осмелился прикоснуться. Осмелился оставить след. На его собственности. На том, что он уже мысленно поместил в эту бронированную капсулу, везущую их прочь от грязи и ничтожества. Ярость кипела в Леоне, черная, вязкая, как нефть. Она поднималась из глубины, сжигая все на пути — логику, расчет, даже его обычную холодную ярость, заменяя ее первобытной жаждой разрушения. Он представлял, как его «тени» вытаскивают Грея из-за его менеджерского столика, как безупречные белые перчатки Фреда сжимают горло этого наглеца, как стеклянные глаза смотрят без осуждения, только констатируя факт ликвидации помехи. «Плата за крышу клуба скоро…» Мысль проскочила, автоматически. Раньше это делал Эрик. Теперь будет делать Грей. Или… не будет? Как поведет себя этот новоявленный бизнес-аналитик, почувствовавший вкус власти над танцовщицами и, как выяснилось, над одной из них в частности? Приползет с деньгами, дрожа? Или попытается проявить характер? Последнее было бы… интересно. Дало бы повод. Легитимный повод стереть его в порошок. Но ярость была направлена не только на Грея. Она липла и к Еве. К этой девчонке, сидящей рядом, излучающей волны отчаяния и чужой страсти. К ее слабости, к ее неспособности оттолкнуть Грея, к ее очевидному отклику на его прикосновение. Она позволила. Она ответила. На его глазах, на его территории, пока он ждал, чтобы забрать ее. Глупость. Предательство. Его предательство, его иллюзии, что она уже его, что сопротивление сломлено. Она была как дикая птица, пойманная, но не прирученная, все еще способная клюнуть того, кто пытается ее накормить. Его пальцы сжались в кулаки на коленях, ногти впились в ладони, едва не прорывая тонкую кожу перчаток. Просто взять и вышвырнуть ее сейчас, на обочину, под этот ледяной ливень? Отдать на растерзание улице, ее грязи, ее хаосу? Мысль была соблазнительной. Очищающей. Унизительной для нее. Но… не мог. Не мог позволить себе этого. Эта девчонка, эта пыль, эта «очередная шлюха» — стала чем-то большим. Навязчивой идеей, заполнившей пустоту за его каменными стенами. Она была вызовом. Болью. Живым, дышащим напоминанием о том, что он не всесилен, что что-то может не подчиняться. И именно это «не подчиняться» цепляло его, как крюк. Выбросить ее — значило признать поражение. Свою слабость. Свою… нужду. Он не был готов. Не сейчас. Не после того, как только что официально взял ее. Он закрыл глаза, вбирая воздух через нос, пытаясь унять дрожь гнева, пульсирующую в висках. «Разберусь позже. Она здесь. Она его. Этого достаточно. Пока». Фокус сместился, как луч прожектора, на Еву. Она не видела его сжатых кулаков, не чувствовала его ярости, направленной на нее. Она была погружена в свою собственную бездну. Слова Грея висели в ее ушах, тяжелее гула двигателя, громче шума дождя. «Дорогая проститутка… Сахарный папочка… Наивная, глупая девчонка…» Они жгли, как кислотой. Он, единственный, кто предлагал руку, кто говорил о… чувствах (она все еще не решалась назвать это любовью), кто видел ее слезы после Леона — он обернулся и плюнул в ее душу. Превратил ее жертву, ее отчаянную попытку спасти хоть что-то, в расчетливую торговлю телом за богатство. Весь ее поступок, вся ее решимость — рассыпались в прах под тяжестью его презрения. А что было альтернативой? Этот город — гигантская, прожорливая машина, перемалывающая слабых. Выживать? Каждый день бороться за место под грязным, вечно дождливым небом? Видеть, как Карен теряет крышу над головой, потому что денег от ее «чаев» едва хватает на еду? Как Мира, ее каменная опора, однажды сломается под тяжестью этой жизни? Как Сьюзи окончательно утонет в бутылке алкоголя, а другие девочки просто исчезнут однажды, как исчезали до них? Она оставила Карен деньги от Леона — крупную пачку купюр, сунув их в ящик ее гримерки в день того поцелуя. Этого должно было хватить на квартиру. На передышку. Мира… Мира была сильной, но даже скала разрушается под постоянным напором волн. У нее была семья, пусть и не идеальная, была кошка и собака, прошлое. У Евы — ничего. Только они. Ее семья, собранная по кусочкам в дымных коридорах «Мулен Руж». Она была пустым сосудом, который можно было наполнить их безопасностью. И она сделала свой выбор. Отдала себя, чтобы они могли дышать свободнее. Не из-за денег Леона. Не из-за золотой клетки. Из-за щели в их клетке. Теперь же, после слов Грея, эта щель казалась иллюзией, а ее жертва — гротескной глупостью. Опустошение было тотальным. Как после пожара, оставившего только пепел и холод. Внезапно, резко, без предупреждения, его рука легла ей на колено. Тяжелая, горячая, властная. Через тонкую ткань джинсов она почувствовала силу этого прикосновения, его абсолютную уверенность. Он не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен в темноту за окном. Но рука лежала, как пломба, как напоминание: «Ты здесь. Ты моя. Никуда не денешься». Ева вздрогнула, едва сдержав вскрик. Каждая мышца напряглась, желая сбросить эту тяжесть, но страх — за себя, за других — сковал ее. Она замерла, превратившись в статую. Странно, но это прикосновение, это грубое напоминание о его присутствии и власти… успокоило Леона. Не ярость, а ту черную, бурлящую пену внутри. Физический контакт, ощущение ее тепла, ее подчиненной неподвижности под его рукой — это было как якорь. Он почувствовал, как дрожь в кулаках стихает, дыхание выравнивается. Зачем он это сделал? Не знал. Не анализировал. Просто сделал. И это сработало. Она была его громоотводом, его живым антистрессом, каким-то извращенным образом. Машина плавно свернула, въезжая в охраняемую зону. Высокие кованые ворота бесшумно расступились, впуская их в другой мир. Даже под ливнем территория Леона дышала контролем и дорогой стерильностью. Безупречные газоны, подстриженные до миллиметра, темные силуэты хвойных стражей, мерцающие точки камер. Дом возник впереди — не дворец, а крепость из стекла и темного камня, возвышающаяся над промокшим ландшафтом. Приглушенный свет из огромных окон казался не приветствием, а наблюдением. Машина остановилась под козырьком подъезда. Две тени в одинаковых темных плащах с капюшонами материализовались из дождя, словно вырастая из мокрого асфальта. Один бросился к водительской двери, другой — к пассажирской, где сидел Леон. Но Леон уже открывал свою дверь сам, резким движением. Он вышел, игнорируя попытку «тени» накрыть его огромным черным зонтом. Дождь немедленно обрушился на его плечи светлого тренча, но он не обратил внимания. Его движение было отработанным, властным. Он обошел машину, отстранил рукой «тень», тянувшуюся к ручке двери Евы, и сам распахнул тяжелую дверь. — Выходи, — его голос был ровным, без интонаций, как команда. Ева, все еще оглушенная внутренней бурей, машинально подчинилась. Холодный влажный воздух ударил в лицо. Она ступила на мокрый камень подъезда. Леон жестом остановил тень с зонтом, пытавшуюся прикрыть Еву. Пусть промокнет. Пусть почувствует. Он положил руку ей на спину, чуть выше талии — не поддержка, а направляющее, властное давление. Толкнул вперед, к массивной дубовой двери с латунной фурнитурой. Она открылась сама, изнутри. Теплый, сухой воздух, пахнущий воском, старым деревом и чем-то неуловимо дорогим, встретил их. Холл был огромным, с высоким потолком, выложенным темным полированным камнем полом, в котором отражались приглушенные светильники. Атмосфера подавляющей, бездушной роскоши. — Добрый вечер, сэр, — голос прозвучал слева, тихий, отполированный, как сам пол. Эдгар. Дворецкий. Пожилой, безупречно прямой, в строгом темном костюме. Его лицо было маской вежливости, высеченной из гранита. Ни тени любопытства к промокшей, жалкой фигурке рядом с хозяином. Леон кивнул, коротко, не глядя. Скинул мокрый тренч. Эдгар принял его с почти незаметным поклоном, словно ловил падающее перо. — Эдгар, — Леон указал подбородком на Еву, не удостаивая ее взглядом. — Ева. Она будет жить здесь. Обеспечь всем необходимым. Комната готова? — Безусловно, сэр. На втором этаже. Восточное крыло. В этот момент из тени колонны вышел Фред Эванс. Безупречный темно-серый костюм, белые перчатки, лицо — спокойная маска. Его зеленые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Еве, отмечая ее промокшую одежду, опущенные плечи, опустошенное выражение, задержались на слегка распухших губах на долю секунды дольше, чем нужно. Ничего не выражая. Просто фиксируя. — Фред Эванс, — Леон представил его так же лаконично. — Моя правая рука. Ева. Запомни его. Если что-то понадобится… или если возникнут проблемы, — в его голосе вкрадчиво прозвучал скрытый смысл, — обращайся к нему. Или к Эдгару. Ева едва кивнула, не в силах поднять глаза. Фред склонил голову, минимальный жест вежливости и подтверждения. Его взгляд встретился с взглядом Леона. Что-то — понимание? Предупреждение? — промелькнуло в их безмолвном контакте. — Проводи ее, Эдгар, — приказал Леон. — Я поднимусь позже. Дворецкий жестом пригласил Еву следовать за ним к широкой лестнице из темного дерева. Леон смотрел, как она идет, мокрая, понурая, ее кроссовки оставляли мокрые следы на безупречном паркете. Ее длинные волосы тяжело свисали вдоль спины. Жалкое зрелище. И все равно… нужное. Он подождал, пока Эдгар и Ева скрылись наверху, затем сам поднялся по лестнице, его шаги были тяжелыми, несмотря на ковровую дорожку. Он знал, куда ее ведут. Комната в восточном крыле. Не его мрачная, аскетичная спальня-крепость. Не гостевые покои, дышащие холодом. Комната, которую он приказал подготовить специально. Более светлая. Просторная. С большими окнами (пусть и с бронированными стеклами), с мебелью теплых тонов, с ванной, похожей на небольшой бассейн. Золотая клетка. Но клетка, в которой должно быть… комфортно. Чтобы птичка не билась слишком сильно о прутья. Пока. Дверь в комнату была приоткрыта. Эдгар, закончив свои обязанности, молча вышел, скользнув мимо Леона как тень. Леон вошел. Ева стояла посреди комнаты, спиной к нему, смотрела в огромное окно, за которым лил все тот же бесконечный дождь, превращая мир в серое месиво. Рюкзак валялся у ее ног, на персидском ковре, жалкий символ ее прошлой жизни. Леон вошел в комнату и остановился в нескольких шагах от нее. Она стояла спиной к нему, у окна, ее силуэт вырисовывался на фоне залитого дождем стекла. Он почувствовал, как напряглись ее плечи при звуке его шагов, но она не обернулась. Он медленно обошел ее, встал перед ней, блокируя вид на окно. Теперь они смотрели друг на друга. Ее глаза были опущены, но он видел бледность, следы влаги на ресницах — от дождя или слез? Его тень накрыла ее. Медленно, почти нерешительно, он поднял руку. Не для захвата. Его пальцы, все еще в тонкой кожаной перчатке, коснулись ее виска. Она вздрогнула, но не отпрянула. Его пальцы скользнули в мокрые каштановые пряди, прилипшие к щеке. Он аккуратно, с непривычной осторожностью, заправил их за ее ухо. Жест был… странным. Не таким властным, как в переулке. Более сложным. Почти… нежным? Или просто новым, непривычным инструментом контроля? Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на слегка распухшей, покрасневшей губе. Напряжение снова сжало ему челюсти. Затем он наклонился. Его губы, сухие и прохладные, коснулись ее лба. Легко, как прикосновение мотылька. Но это прикосновение несло в себе всю неумолимую тяжесть его власти, его обладания. — Не делай глупостей, — прошептал он, его голос был низким, хрипловатым, но удивительно лишенным прежней откровенной угрозы. Словно констатировал непреложный факт. — Если будешь хорошей девочкой… здесь будет спокойно. Тепло. Безопасно. Все, что нужно. — он сделал короткую, тяжелую паузу, давая словам осесть, как камням. — Моя щедрость… не безгранична. Помни об этом, Колибри. Он отступил на шаг, его серые глаза еще раз скользнули по ее лицу, пытаясь прочесть что-то в ее опущенных ресницах, в дрожании губ. Она не подняла взгляд. Не ответила. Стояла, как изваяние, застывшая в своей мокрой одежде и страхе. Леон развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, пока не щелкнул замок. Сразу за дверью он остановился. Не уходил. Прислонился плечом и боком к холодному дереву косяка, чуть наклонив голову. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Тишина за дверью была звенящей, натянутой как струна. Он слушал. Всеми фибрами души, как зверь, улавливающий малейший шорох в ночи. Ждал звука шагов к двери, звонка телефона, щелчка замка изнутри… чего угодно, что говорило бы о действии, о попытке сопротивления или бегства. И тогда он услышал. Не то, чего ждал. Сначала глухой стук — это ее рюкзак был отброшен ногой или рукой куда-то в угол, ударившись о стену или мебель. Потом — шорох ткани о ткань, едва различимый — возможно, она скинула косуху или просто упала на что-то. И наконец — звук. Тихий, сдавленный, но безошибочный. Плач. Глухой, отчаянный, как у ребенка, потерявшегося в кромешной тьме. Не рыдания, не истерика. Монотонные, прерывистые всхлипы, пробивающиеся сквозь стиснутые зубы или вдавленные в подушку губы. Звук абсолютной, животной беспомощности и тоски, вырвавшийся наружу, когда дверь закрылась и она осталась одна. Леон замер. Его собственное дыхание остановилось на миг. Он слушал этот плач, этот немой крик души за дубовой преградой. В груди что-то сжалось — не знакомая ярость, не холодное удовлетворение, а что-то тяжелое, непонятное, давящее на диафрагму. Он прижался лбом к холодному дереву двери рядом с косяком, его кулаки невольно сжались по швам. Звук ее страдания, такого чистого и беззащитного, был не тем, что он ожидал, не тем, к чему готовился. Он пробивал его броню куда глубже, чем любое сопротивление. — Сэр? — тихий, ровный голос прозвучал рядом. Фред. Он стоял в двух шагах, его зеленые глаза изучали Леона, прижавшегося лбом к двери. Как давно он здесь? Услышал ли плач? Леон не оторвался от двери. Говорил в дерево, тихо, сдавленно, почти самому себе: — Почему, Фред? — его голос звучал чужим, лишенным привычной стали. — Почему она здесь? Почему она… нужна? Она же… никто. Пыль. Очередная шлюха с подмоченной репутацией. Я могу купить сотни таких. Лучше. Умнее. Послушнее. — он замолчал, слушая новый приступ сдавленных рыданий за дверью. — Почему я хочу видеть ее в этих стенах? Почему я не могу… выбросить ее обратно в тот ливень? Почему мысль об этом… режет? Он наконец оторвал лоб от двери, повернулся к Фреду. В его серых глазах, обычно таких бездонных и контролируемых, читалось смятение. Искреннее, глубокое. Растерянность хищника, который поймал не ту добычу и не знает, что с ней делать. Фред не ответил сразу. Он смотрел на дверь, за которой плакала девушка, потом перевел взгляд на Леона. Его лицо оставалось спокойным, но в зеленых глазах мелькнуло что-то — понимание? Сожаление? Сложно было сказать. — Возможно, сэр, — начал он медленно, тщательно подбирая слова, — это не совсем о ней. — его голос был тихим, но отчетливым в тишине коридора. — Возможно… вам не хватало не конкретной женщины. А… кого-то… вообще. — он сделал едва заметную паузу. — Стены холодные. Отчеты… это цифры. Безликие. Бездыханные. Она… живая. Даже когда плачет. Даже когда сопротивляется. Она… напоминает, что вы тоже живой. Возможно, вам нужно именно это напоминание. Даже если оно… болезненное. Леон долго смотрел на Фреда. Смотрел в его невозмутимые зеленые глаза, ища подвох, ложь, лесть. Не нашел. Только констатацию. Возможно, правду. Неприятную, колючую правду. Он тяжело вздохнул. Поднял руку и сжал плечо Фреда. Не жест начальника или босса. Дружеский? Товарищеский? Трудно было определить, но жест доверия. Признания того, что Фред видел его слабину и не осудил. Во всяком случае, вслух. — Возможно, — глухо проговорил Леон. Одно слово. Ни подтверждения, ни отрицания. Он отпустил плечо Фреда, развернулся и пошел по коридору прочь, к своему кабинету. Его шаги были тяжелыми, но уже не такими гневными, как раньше. Фигура растворялась в полумраке длинного, богатого коридора. Фред остался стоять у двери. Не двигаясь. Его белые перчатки были сцеплены за спиной. Он смотрел на дубовую поверхность, за которой теперь царила тишина. Плач прекратился. Наступила пустота, более гнетущая, чем звуки отчаяния. Его зеленые глаза, холодные и аналитические, изучали текстуру дерева, как будто пытаясь увидеть сквозь него. Увидеть девушку, свернувшуюся калачиком на огромной кровати в своей золотой клетке. Увидеть ее боль, ее страх, ее абсолютную потерянность. Что он чувствовал? Удовлетворение от хорошо выполненной задачи по доставке «груза»? Равнодушие? Или… то самое «напоминание о жизни», о котором он только что говорил Леону? Его лицо не выдавало ничего. Только легкая тень задумчивости в уголках губ. Он был стражем. Привратником. И теперь его пост был здесь. У этой двери. Охраняя покой хозяина от… чего? От слез пленницы? Или от его собственных внезапных порывов? Фред не отходил. Он стоял. Бесшумно. Как часть интерьера. Как еще одна каменная стена в доме Леона Харриса, слушая тишину за дверью и далекий, затихающий стук дождя по бронированным стеклам где-то внизу.

***

                  Сон был черной бездной, без сновидений, без времени. Провал, куда сбросили ее измученное сознание. Ева открыла глаза. Потолок. Высокий, белый, с лепниной в виде замысловатых завитков. Не трещины и пятна от сырости в крошечной комнатке над закусочной, где она ютилась до Карен. Не низкий, давящий потолок в детской, которую делила со старшей сестрой — любимицей родителей. Чистая, холодная белизна. Она лежала на спине, на огромной кровати, утопая в невероятной мягкости матраса и шелковистой прохладе простыней. Тело ломило, голова была тяжелой, ватной. Одежда — мокрая от дождя футболка, джинсы, косуха — прилипла к коже, холодная и неудобная. Она не переоделась. Просто рухнула. И тогда осознание ударило, как ледяная волна. Не сон. Не кошмар, от которого можно проснуться. Реальность. Золотая клетка. Каменная крепость Леона Харриса. Она здесь. Добровольно. Своим шагом вошла в этот роскошный ад, чтобы купить безопасность другим ценой своей свободы. Сопли на кулак? Нет. Сопли — роскошь для слабаков. Она не слабая. Она выживала всегда. Значит, адаптируется. Выжмет максимум из этого бархатного ада. Выживет. Она села на кровати, скрипя зубами от скованности в мышцах, от холода мокрой ткани. Отбросила спутанные каштановые волосы с лица. Взгляд упал на жалкий рюкзак, валявшийся в углу на роскошном персидском ковре. Символ прошлой жизни. Нищеты. Свободы. Она встала, почувствовав, как дорогой паркет холодит босые ноги. Подошла к рюкзаку, расстегнула его с привычной резкостью. Вытряхнула содержимое на ковер. Обноски. Потертая фланелевая пижама с выцветшими единорогами (подарок Миры на прошлый день рождения). Пара простых хлопковых трусов и бра. Дешевый дезодорант-стик, наполовину использованный. Пачка салфеток. Старый томик стихов, зачитанный до дыр, с загнутыми уголками страниц — единственное, что она унесла из дома родителей. И фотография: она, Карен, Мира, Сьюзи — улыбающиеся, с поднятыми бокалами дешевого шампанского после особенно удачного вечера в «Мулен Руж». Семья. Ради них. Она собрала вещи, аккуратно сложила их, как сокровища, в пустой шкаф из темного дерева, который занимал половину стены. Контраст был вопиющим: жалкие тряпки в царстве роскоши. Потом, не глядя на себя в огромное зеркало в пол, начала раздеваться. Скинула мокрую, пахнущую дождевой сыростью и страхом футболку. Стянула липкие джинсы. Сбросила косуху. Все это — символы улицы, борьбы, грязи — она швырнула на пол посреди комнаты. Привычка неряхи? Возможно. Но и жест — отказ от прошлого. Пусть горничные или этот безупречный Эдгар убирают этот хлам. Осталась в простом белом хлопковом белье. Кружев здесь не было, только функциональность. Она повернулась к открытой двери в ванную комнату. Дыхание перехватило. Даже зная, что она пленница, невозможно было не восхититься. Роскошь била в глаза. Огромная ванна из белоснежного мрамора, похожая на небольшой бассейн. Позолоченные смесители. Стены, облицованные плиткой цвета морской волны. Полки из матового стекла, уставленные флаконами и баночками — хрустальными, фарфоровыми, с иероглифами и названиями на непонятных языках. Ароматы витали в воздухе: жасмин, сандал, морская свежесть, сладковатая ваниль. Это был храм чистоты и наслаждения, столь же чуждый ей, как и весь этот дом. Она подошла к полкам, почти благоговейно. Трогала флаконы кончиками пальцев, ощущая прохладу стекла, гладкость фарфора. Открывала крышечки, вдыхая густые, сложные ароматы. Геля для душа с экстрактом черной розы. Масла для тела с жасмином и иланг-илангом. Соли для ванны с золотой пылью. Каждый запах был новым миром, дразнящим и манящим. Как давно она не принимала просто ванну? В тесной квартирке Карен работал только полуживой душ, вечно то кипяток, то ледяная струя. А до этого… дома… «Ты грязь, Ева. Тебе достаточно ведра». Голос матери, резкий, как удар плетью, отозвался в памяти. Старшая сестра купалась в ванне с пеной. Еве — ведро нагретой воды в углу ванной комнаты, чтобы не осквернять пространство. Она научилась мыться быстро, тихо, стараясь не привлекать внимания. Пена? Игрушки? Мечты. Теперь она стояла перед этой мраморной чашей, и детское, давно задавленное желание проснулось. Она повернула массивные золотые краны. Вода хлынула мощными струями, теплая, пахнущая минералами. Она насыпала горсть солей с золотыми блестками, выдавила большое количество геля с ароматом черной розы. Пена взбилась мгновенно — густая, белоснежная, пышная, как облако. Аромат жасмина и чего-то глубокого, таинственного заполнил пространство. Ева сбросила белье, ступила в воду. Теплота обволокла ее, как объятие. Она опустилась, погрузившись по плечи в пенное море. Вздох вырвался сам собой — долгий, дрожащий, полный невероятного облегчения. Она закрыла глаза, откинув голову на прохладный мраморный подголовник. Тепло проникало в закостеневшие мышцы, растворяя напряжение, смывая не только грязь переулка, но и часть леденящего страха. Она провела руками по пене, подняла горсть, подула на нее, наблюдая, как пузырьки разлетаются. Еще горсть. Она рисовала пальцем узоры на пене, глупая улыбка тронула ее губы. На миг она забыла. Забыла про Леона, про Грея, про потерю свободы. Была только вода, пена, тепло и детская радость от простого удовольствия, которого ее лишали всю жизнь. — Играешь с пеной, как дитя, — голос Леона разрезал блаженную тишину ванной, ровный и тихий, но от этого еще более пронзительный. Ева вздрогнула так сильно, что вода хлынула через край мраморной чаши. Сердце бешено заколотилось, ударяя в ребра. Она резко повернула голову. Леон. Он стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Темные, мягкие брюки, бордовый вязаный кардиган поверх черной футболки — домашний вид, не отменявший его опасности. Он казался ближе. Реальнее. Его серые глаза, холодные и аналитические, изучали ее — смущенную, прикрытую лишь пеной до подбородка, с мокрыми каштановыми прядями, прилипшими к щекам и шее. Он медленно вошел, его шаги бесшумны по плитке. — А до этого… — он подошел к самой ванне, остановился в шаге от бортика. Его взгляд скользнул по ее лицу, к глазам, в которых еще не погас отблеск детской радости от пены. — …в гримерке, среди дешевой мишуры, ты улыбнулась. Искренне. Французским розам, что я тебе принес. Помнишь? — его голос стал чуть тише, почти задумчивым. — Твой взгляд смягчился. Ты восхитилась, как дитя, впервые увидевшее чудо. — пауза. Тяжелая, — а еще… — уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишенной тепла, но полной какого-то странного признания, — …ты дала мне пощечину. Сильную. С чувством. Со всей яростью загнанного зверя. — он протянул руку. Не для удара. Взял с полки большую, мягкую мочалку из натуральной губки, ощутил ее вес и текстуру. — Теперь… — его глаза снова впились в нее, в ее позу — вжавшуюся в мрамор, напряженную до дрожи, — …ты вжалась в мрамор, как только я появился. Надела панцирь. Спряталась, — он окунул мочалку в теплую воду, отжал ее, не сводя с нее взгляда. Вода капала на плитку. — Где настоящая ты, а, Колибри? Девочка, способная восхититься красотой розы? Воин, способный дать пощечину Леону Харрису? Или… — он сделал шаг ближе к бортику, его тень накрыла ее, — …этот испуганный кролик, застывший в ожидании? Он опустился на бортик ванны рядом с ее головой. Близко. Очень близко. Его кардиган пахнул дорогим табаком и чем-то древесным, мужским. Он медленно, с невероятной, пугающей нежностью, провел мочалкой по ее плечу. Текстура губки была непривычной, слегка шершавой, но приятной. Теплая вода стекала по коже. — Я… я не знаю, — прошептала Ева, не в силах оторвать взгляд от его руки, от мочалки, скользящей по ее коже. Страх сковывал горло, но было и что-то еще. Любопытство? Оцепенение? — Я где-то тебя понимаю, — продолжил он, его голос был низким, задумчивым, почти… исповедальным. Он двигал мочалкой плавно, омывая ее ключицу, затем второе плечо. — Знаешь? Я тоже был никем. Ничем. Грязь под ногами таких, как я сейчас. Бедность… она не абстракция. Это запах дешевого жира с фастфуда, который ешь три раза в неделю. Это дыры в ботинках, через которые затекает ледяная вода. Это страх, что завтра не на что будет купить хлеб, — его рука с мочалкой опустилась ниже, скользнула по предплечью к ее кисти, осторожно омывая каждый палец. Действие было интимным до мурашек. — Я вырвался. Выгрыз себе место под солнцем. Когтями. Зубами. Кровью. И теперь… — он отложил мочалку на бортик ванны, — …все в моих руках. Абсолютно все. Его руки, теперь свободные, опустились ей на плечи. Большие, сильные, теплые ладони легли на мокрую кожу. Он начал массировать напряженные мышцы. Сначала осторожно, потом сильнее, разминая узлы зажатости у основания шеи. Это было… невыносимо хорошо. Расслабляюще и возбуждающе одновременно. Она невольно подалась вперед под его руками, глухой стон сорвался с губ, прежде чем она успела его сдержать. — Вот так, — его шепот был горячим у самого ее уха. — Расслабься. Ты в безопасности. Здесь. Но его руки не остановились на плечах. Одна продолжала массировать шею и верх спины. Другая… медленно, плавно, как змея, скользнула вниз по груди. Большой палец нашел выпуклость соска под пеной, скользнул по нему, сначала легко, потом с нажимом. Ева ахнула, ее тело вздрогнуло, но не отпрянуло. Волна тепла, острая и запретная, ударила в низ живота. Его пальцы играли с соском, заставляя его набухать, твердеть, посылая электрические разряды прямо между ног. — Ты видишь? — шептал он, его дыхание стало чуть чаще, горячее на ее мокрой шее. — Власть… она дает все. Возможность взять то, что хочешь. Когда хочешь. Как хочешь. Его рука с груди скользнула еще ниже. По гладкому животу. Минуя пупок. Пена скрывала движение, но она чувствовала каждое прикосновение, каждый сантиметр пути. Его пальцы коснулись лобка, затем, не встречая сопротивления (ее тело, преданное, откликалось на его прикосновения вопреки воле), погрузились в теплую воду, скользнули между половых губ. Она вскрикнула, когда его средний палец нашел чувствительный бугорок клитора, начал водить по нему медленными, целенаправленными кругами. Волны удовольствия, смешанного с ужасом и стыдом, накатывали на нее. Дыхание стало рваным, прерывистым. Она сжала кулаки под водой, пытаясь подавить стоны, не дать ему услышать, как ее тело предательски откликается на насилие. Но подавить дрожь, пробегавшую по животу, бедрам, было невозможно. Влага между ног была уже не только от воды ванны. Леон чувствовал ее реакцию. Слышал ее сдавленные вдохи, видел, как подрагивают веки, как выгибается спина. Его собственное дыхание стало тяжелее. Он прижался губами к ее мокрому плечу, его палец усилил давление на клитор, движения стали быстрее, настойчивее. Другая его рука сжала ее грудь, пальцы впились в плоть. — Моя, — прошептал он хрипло, почти рыча. — Вся. Каждая клеточка. Моя Колибри… Его палец, скользкий от воды и ее возбуждения, резко сменил траекторию. Соскользнул вниз, к входу. И с неожиданной силой, без предупреждения, втолкнулся внутрь нее. Ева вскрикнула от неожиданности и боли. Резкой, колющей. Она инстинктивно сжалась, пытаясь вытолкнуть вторжение. Леон замер. Его палец встретил не просто сопротивление, а узость. Непривычную, почти девственную плотность. Его палец вошел лишь на одну фалангу, наткнувшись на барьер мышечного напряжения и физиологической особенности. Это было… не так. Не так, как он ожидал. Не так, как у опытных женщин, которых он знал. Его лицо, за секунду до этого искаженное азартом и возбуждением, резко изменилось. Ярость? Нет. Шок. Растерянность. Что-то близкое к… испугу? Мысль пронзила мозг, холодная и отрезвляющая: «Она неопытна? Или… девственница?» Эта мысль была как удар ледяной воды. Он резко отдернул руку, как от огня. Его рукав кардигана был мокрым. Он встал так резко, что вода из ванны плеснула на плитку. Отвернулся, не глядя на нее, схватил с полотенцедержателя большое махровое полотенце. Тщательно, с каким-то почти болезненным усердием, вытер руки. Спина его была напряжена, плечи подняты. Он не хотел, чтобы она видела его лицо, его состояние, его неконтролируемое возбуждение, смешанное с внезапным отвращением к себе и к ситуации. — Заканчивай, — его голос прозвучал резко, сдавленно, как скрип ржавой двери. Он все еще стоял к ней спиной. — Ужин через полчаса. Не опаздывай. И он ушел. Быстро. Не оглядываясь. Дверь в ванную захлопнулась негромко, но для Евы это прозвучало как выстрел. Тишина. Только тиканье воды из не до конца закрытого крана. Теплая вода в ванне вдруг показалась ей ледяной. Дрожь пробежала по ее телу — не от холода, а от острого, всепоглощающего отвращения. К себе. К своему телу, которое так легко, так предательски откликнулось на его прикосновения. К влаге между ног, которая все еще была там. К боли и стыду от его вторжения и внезапного ухода. К этой роскошной ванне, которая превратилась в место унижения. Она схватила ту же мочалку, что он держал, и с остервенением стала тереть кожу — плечи, грудь, живот, между ног — пытаясь стереть следы его рук, его дыхания, его власти. Но чувство грязи, стыда и предательства самой себя не смывалось. Оно въелось глубже воды, глубже пены. Оно осталось, как клеймо. Как часть новой реальности в золотой клетке. Вода остывала, а ее била дрожь — отвращение было холоднее любого льда.