Колибри

                  Обеденный зал. Не готический склеп, но темный храм современной, бездушной роскоши. Просторный, с высокими потолками, залитыми холодным светом скрытых светильников. Стены — панели черненого дуба, впитывающие любой звук. Пол — огромные плиты полированного антрацитового камня, отражающие как мутное зеркало. Огромный прямоугольный стол из матового черного мрамора, казалось, плыл в центре пространства. На нем — невидимый узор прожилок, как застывшие молнии. Столько места для одного человека. Теперь — для двоих. Но расстояние между ними казалось пропастью. Эдгар, безупречный и безмолвный, как тень, провел Еву к столу. Указал тонким, выверенным жестом на стул справа от главы стола — место рядом с Леоном. Место почетного пленника. Ева села, ощущая холод камня сквозь тонкую ткань ее обносков — та самая фланелевая пижама с единорогами поверх простой майки. Она чувствовала себя чучелом, посаженным на стул посреди музея современного искусства. Роскошь окружала ее, давила, подчеркивая ее убогость. Она втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее. Воздух пах дорогим воском, металлом и чем-то стерильным. Вошли Леон и Фред. Леон — в темных брюках и свежей черной рубашке, расстегнутой на две пуговицы. На лице — привычная маска сосредоточенной отстраненности. В руке — тонкий планшет, экран которого светился холодным синим. Фред, его безупречная тень в сером костюме, чуть сзади и слева, тихо что-то пояснял, указывая пальцем в белой перчатке на экран. Они подошли к столу. Леон сел во главе, не глядя на Еву, не замечая ее присутствия. Фред остался стоять чуть поодаль, готовый к немедленному исполнению приказа, его зеленые глаза скользнули по Еве — быстрая, безоценочная фиксация факта: жива, на месте, в пижаме. Эдгар, как дирижер невидимого оркестра, дал знак. Из скрытой двери появились две безликие женщины в строгих черных платьях и белых фартуках. Они бесшумно расставили на столе блюда. Не просто еда. Произведения искусства на фарфоровых тарелках, от которых веяло абстракционизмом и дороговизной. Крошечные, замысловато свернутые кусочки чего-то, пены, соусы, расставленные точками и штрихами, съедобные цветы, золотая пыль. Все холодное, минималистичное, лишенное узнаваемых форм. Ева смотрела на свою тарелку. Там лежало что-то, напоминающее маленьких, колючих, обугленных ежиков, уложенных на облако из пены цвета мха. Рядом — капля ярко-оранжевого геля. Она не смогла сдержаться. Ее восхищение, смешанное с искренним недоумением, прорвало плотину страха. Она повернулась к Эдгару, который замер у ее стула, как статуя. — Это… это съедобно? — ее голос прозвучал громче, чем она хотела, звонко разрезая тишину. Она указала пальцем на «ежей». — Просто… они похожи на настоящих! Такие колючие! И… и эти пупырышки? Это что? Эдгар замер. Его отполированное до блеска лицо дрогнуло. Микроскопическая тень растерянности, быстро подавленная. Он никогда не слышал таких вопросов за этим столом. Никогда. Его вежливость была броней, но сейчас в ней появилась трещина. — Мадам, это… — он начал, подбирая слова, лишенные смысла в этой ситуации, — …артишоки. Приготовленные особым образом. Со съедобным «игольчатым» покрытием из… — он запнулся, видя ее неподдельный интерес, смешанный с легким ужасом. — Кхм… Звук сорвался неожиданно. Короткий, сдавленный, как прорвавшийся пар. Фред. Он стоял, сжав губы, его плечи слегка подрагивали. Его безупречная маска дала трещину на долю секунды. Он поймал взгляд Леона, мгновенно выпрямился, лицо стало каменным. Но в его зеленых глазах еще плескался остаток непроизвольного веселья. Даже правая рука Леона была не железной. Леон медленно поднял взгляд от планшета. Не на Еву. Сначала на Фреда. Холодный, как ледник, взгляд. Фред опустил глаза, его поза стала еще более напряженной. Потом Леон перевел этот взгляд на Еву. Из-под тяжелых век. Без выражения. Но атмосфера в зале мгновенно сгустилась, стала вязкой, как смола. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Потом его взгляд вернулся к планшету. Он сделал жест пальцем — продолжить. Фред, подавив остатки смеха, снова склонился к экрану, его голос стал еще тише, монотоннее. Работа. Цифры. Реальность, где не было места глупым вопросам про колючих ежей. Ева покраснела до корней волос. Стыд обжег ее. Она опустила глаза в тарелку. Проклиная себя за слабость, за эту детскую непосредственность, которая здесь была кощунством. Она взяла вилку, неуклюже ткнула в одного «ежа». Он оказался хрустящим снаружи, нежным внутри. Вкус… странный, землистый, с оттенком дыма и чего-то травяного. Она невольно запищала, забывшись на секунду: — Ой, а оно… оно вкусное! Прямо хрустит, а внутри как крем! И эта зеленая пена… ммм, травяная какая-то! — она повернулась к Эдгару, ища подтверждения или просто человеческого отклика в этом ледяном мире. — Это правда очень необычно и… вкусно! Леон швырнул планшет на мрамор стола. Звук был оглушительным в тишине, как выстрел. Экран треснул, синее свечение погасло. Мгновенная, гробовая тишина. Даже Эдгар, казалось, перестал дышать. Фред замер, как изваяние. Ева вздрогнула, вилка выпала из ее руки с жалким звоном о тарелку. Она медленно подняла глаза на Леона. Он сидел, не двигаясь, сжав кулаки на столе. Его лицо было бледным, скулы резко выделялись. Глаза, темные, почти черные от ярости, были прикованы к ней. Но не к ее лицу. К ее пижаме. К жалкому, выцветшему единорогу на груди. К потертому фланелевому рукаву. Отвращение, чистое, неконтролируемое, исказило его черты. Казалось, он вот-вот задохнется от этого зрелища — этой девки, в этих лохмотьях, за его столом, осмеливающейся радоваться. Он резко махнул рукой. Жест был отрывистым, как удар хлыста. — Вон! Все! — его голос, низкий и хриплый, был полон такой нечеловеческой злобы, что Фред и Эдгар исчезли мгновенно, растворившись в тени дверей, даже не поклонившись. Фред, уходя, чуть не споткнулся, все еще борясь с икотой подавленного смеха, превратившегося в спазм страха. Ева сидела, словно парализованная. Она медленно поднесла ко рту кусочек артишока, который держала в другой руке. Замерла. Опустила руку. Отодвинула тарелку. Ее аппетит испарился, оставив ком горечи в горле. Леон не смотрел на нее. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, дыша тяжело, через сжатые зубы. Казалось, его трясло изнутри. Когда он заговорил, его голос был шипящим, насыщенным ядом, каждая фраза — удар: — Вкусно? — он выдохнул слово, как плевок. — Тебе вкусно, да? Ты нажралась, как свинья в хлеву? Радуешься? Пляшешь? Ева молчала. Страх сковывал язык. Но в ее глазах, опущенных в тарелку, загорелась искра. Искра сопротивления. Неуместная. Опасная. — Ты знаешь, где ты сидишь? — он наклонился к ней через стол, его лицо было близко, его дыхание, горячее и злое, обжигало ее кожу. — Ты знаешь, что ты? Ты мусор. Пыль. Помойная птица, которую я впустил в свой дом из… из своей прихоти! И ты смеешь… открывать здесь свой грязный рот? Смеешь орать, как базарная торговка? Смеешь радоваться? Твое дело — молчать. Сидеть тихо. Жрать то, что дают, и благодарить, что не кормят из помойки, как ты привыкла! Искра разгорелась. Защитная реакция. Ответ на унижение. Ее голос дрожал, но прозвучал четко, с ледяной колкостью, которой она не ожидала от себя: — Тебе, похоже, нужен не пленник, а хороший психотерапевт. И таблетки. Очень сильные. Крыша у тебя, Леон Харрис, капитально поехала. Или тебя так бесят живые люди рядом? Те, кто дышит, чувствует, а не ползает на брюхе перед тобой? Тишина после ее слов была звонкой. Абсолютной. Леон замер. Его лицо стало абсолютно бесстрастным. Белым. Как мрамор стола. Это было страшнее любой ярости. Потом он медленно, очень медленно встал. Его стул с грохотом опрокинулся на каменный пол, эхо покатилось по залу. Обеденный зал остался позади, как кошмар, запечатленный на сетчатке. Леон не тащил ее — он вел, его рука, сжимавшая ее запястье выше локтя, была как стальной капкан, не оставляющий выбора. Шаги гулко отдавались в пустых, роскошных коридорах, освещенных приглушенным светом. Эдгар и Фред растворились, как призраки. Ева шла, спотыкаясь, ее дыхание было поверхностным, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Стыд от пижамы с единорогами, от своего восторга перед едой, от ее глупых слов — все смешалось с леденящим страхом перед тем, что будет сейчас. Он распахнул тяжелую дверь не в ее светлую клетку, а в свою крепость. Его спальня. Просторная, но мрачная. Минимум мебели из темного, тяжелого дерева. Гигантская кровать с низким изголовьем, застеленная гладким покрывалом глубокого серого цвета, напоминающим стальную плиту. И сразу напротив — она. Картина. Колибри в золотой клетке. Яркая, хрупкая, обреченная. Символ. Приговор. Леон толкнул Еву вперед. Она едва удержала равновесие. — Видишь? — его голос был хриплым шепотом, насыщенным безумием и… триумфом. Он не подвел ее к картине вплотную. Он показал на нее рукой, стоя между ней и дверью, блокируя выход. — Это ты. Здесь. Навсегда. Моя птичка. Моя собственность, — его взгляд скользнул по ее фигуре в жалкой пижаме, по ее бледному, искаженному страхом лицу. Отвращение исказило его черты. — Ты думала, эта клетка — для красоты? Думала, я тебя сюда привез гладить по головке? Ты — грязь! Пыль! И я… я сейчас напомню тебе, что значит быть моей! Напомню так, что ты запомнишь навсегда! Он двинулся к ней не спеша. Не для захвата. Для устрашения. Ева отшатнулась, спина уперлась в край холодного матраса. Ее руки поднялись в слабой, беспомощной защите. — Не… не надо… — сорвалось с губ, жалкий шепот. Он проигнорировал. Одна его рука, быстрая, как удар змеи, впилась ей в волосы у затылка. Другая — впилась в хлипкую ткань пижамной кофты на плече. Резкий рывок — вниз и вперед. Ева вскрикнула, потеряв равновесие. Он не дал ей упасть. Он развернул ее с силой. Одновременно его нога ударила ей под колени, сгибая ноги. Она рухнула вперед, упав грудью и головой на холодный шелк покрывала. Руки инстинктивно вытянулись вперед, пытаясь смягчить падение. Он стоял сзади. Над ней. — Не двигайся! — его приказ был как удар хлыста. Его руки опустились ей на поясницу. Грубо. Не для ласки. Для фиксации. Пальцы впились в ткань пижамных штанов и трусов. Резкий, сильный рывок вниз — до колен. Холодный воздух ударил по оголенной коже ягодиц, бедер. Унижение было таким острым, что она завыла, пытаясь подтянуть одежду, прикрыться. Его рука шлепнула ее по голой ягодице — не для боли, для напоминания. — Я сказал — не двигайся! — шипение было ледяным. Его руки легли ей на бедра, раздвигая их шире, прижимая к матрасу. Она лежала, согнутая пополам, лицом вниз, задрав обнаженный зад. Поза полной подчиненности. Поза животного. Самая унизительная. Самая беззащитная. Она чувствовала его взгляд на своей обнаженной, уязвимой плоти. Слезы хлынули градом, впитываясь в дорогой шелк. Она сжала зубы, пытаясь подавить рыдания, но тело тряслось от стыда и страха. Он не торопился. Слышалось, как он расстегивает ширинку. Звук молнии был громким в тишине. Потом — приглушенный шлепок кожи о кожу. Она зажмурилась, вжимаясь лицом в покрывало, пытаясь исчезнуть. Его руки снова на ее бедрах. Сильные пальцы впились в плоть, фиксируя, не давая сдвинуться сантиметром. Потом — прикосновение. Горячее, твердое, пульсирующее. Головка его члена уперлась в ее сжатый, сухой вход. Она вскрикнула, пытаясь сжаться еще сильнее, уйти от этого ужаса. — Расслабься, — его голос был низким, хриплым от возбуждения. — Или ты хочешь, чтобы было больнее? Она не могла расслабиться. Каждая мышца была каменной от ужаса. Он плюнул. Не на нее. На себя. Слышалось, как он размазывает слюну по головке члена. Потом — резкое, мощное давление. Он не входил. Он вбивал. Один сильный, разрывающий толчок, преодолевая сопротивление сухих, сжатых мышц. Боль. Острая, режущая, разрывающая. Как будто ее распарывали изнутри. Вопль Евы перешел в немое, захлебывающееся рыдание. Он вошел глубоко, до самого основания, заполнив ее грубо, безжалостно. Его руки сжимали ее бедра так, что кости хрустели. Он не ждал. Не давал привыкнуть. Сразу начал двигаться. Резко. Глубоко. Каждый толчок заставлял ее тело дергаться вперед по шелку, каждый выход — ощущение пустоты и новой волны боли при следующем входе. — Моя! — он рычал, его дыхание хрипело у нее над спиной. — Чувствуешь?! Чья ты?! Ничья! Только моя! Грязь! Помойная птица! Запомни это! Запомни, как я тебя трахаю! Запомни боль! — он дергал ее за волосы, заставляя выгибать спину, открывая себя еще больше, усиливая глубину проникновения. — Ты думала убежать?! Думала, у тебя есть выбор?! Ты здесь! В моей постели! Подо мной! И будешь здесь, пока я не решу иначе! Он продолжал. Ритм был жестоким, неумолимым. Она кричала. Не могла сдержаться. Кричала от невыносимой боли, от унижения этой позы, от полной потери себя. Ее слезы заливали шелк под лицом. Она чувствовала каждый удар его бедер о ее ягодицы, каждый разрыв внутри. Он стонал — низко, животно, от удовольствия полного контроля, от ощущения ее абсолютной, сломленной подчиненности, от этой картины подчинения перед изображением колибри в клетке. Его движения стали резче, хаотичнее, толчки глубже. Он почувствовал приближение. Выдернул член из ее измученного тела с влажным, отвратительным звуком. Резко развернул ее, все еще держа за волосы. Она упала на спину на кровать, захлебываясь рыданиями, боль пронзала низ живота, промежность. Он встал над ней на колени, его член, вздыбленный, слюнявый, блестел в полумраке. — Открой рот! — приказ был краток и не терпел возражений. Она зажмурилась, отпрянула головой. Его рука в волосах была железной. Он шлепнул ее по щеке — не сильно, но унизительно. — Открой! Она открыла рот, захлебываясь слезами и соплями. Он направил головку к губам, потом резко, глубоко, вогнал его ей в горло, до самого основания. Она задыхалась. Давилась. Рвотные спазмы сотрясали ее тело. Слезы душили. Она пыталась вытолкнуть его языком, но он держал ее голову, ритмично двигая бедрами, вгоняя член глубже по глотке, чувствуя, как ее горло сжимается в мучительных спазмах. Он стонал громче, наслаждаясь ее паникой, ее абсолютной беспомощностью, ее рвотными конвульсиями вокруг своего члена. Это было кульминацией его власти. Полное, физическое доминирование. Уничтожение границ. — Да… Моя Колибри… — его голос прерывался хрипом наслаждения. Еще несколько мощных толчков. Он выдернул член из ее захлебывающегося рта. Горячие, густые струи спермы хлестнули ей в лицо. На лоб, на веки, на щеки, на губы, на подбородок. Она замерла, залитая его семенем, с широко открытыми, ничего не видящими от ужаса глазами, задыхаясь, слюнявясь, с рвотными массами на губах, на щеке. Лежала на спине, обнаженная ниже пояса, в порванной пижаме, залитая его спермой — жалкая, сломленная кукла. Он тяжело дышал, глядя на нее сверху. На свое творение. На уничтоженную, измазанную «грязь». Блаженное удовлетворение разливалось по его телу, смешиваясь с остатками ярости. Он сполз с кровати, поправил ширинку. Его лицо было спокойным. Умиротворенным. Он прошел мимо нее, не глядя, к двери ванной комнаты. Остановился на пороге, не оборачиваясь. — Я предупреждал, — его голос был хриплым, но абсолютно ровным. Без эмоций. — Хорошо себя вести. Не услышала. Приберись. И себя тоже приведи в порядок. Выглядишь отвратительно. Он вошел в ванную. Дверь закрылась. Щелкнул замок. Ева лежала на спине. Липкая. Вонючая. С лицом и шеей, залитыми его спермой, слезами, слюной. Боль пульсировала между ног, в горле, в душе. Шелк под ней был холодным и чужим. Она пыталась вдохнуть, но в легкие ворвался только спазм. Она закашлялась, судорожно, рвано, выплевывая остатки слюны и унижения, давясь. Мир плыл, темнел по краям. Картина с колибри в клетке плыла перед глазами, сливаясь с пятнами. Последнее, что она почувствовала перед тем, как сознание отключилось, унося ее в черную, беззвучную бездну — был холод шелка на щеке и липкая тяжесть его семени на веках.

***

                  Прошло несколько дней. Или недель? Время потеряло форму, расплылось, как чернильное пятно на промокашке. Комната Евы Элмерс — светлая, просторная, с видом на вечно плачущее небо — стала ее склепом. Она лежала на кровати, укутанная в одеяла так плотно, что дышать было трудно. Кокон из тончайшего египетского хлопка, ставший саваном для еще живого тела. Лицом к гигантскому окну в пол. За стеклом — пустота, утопающая в бесконечном, монотонном дожде. Капли стекали по стеклу, как слезы по невидимому лицу. Она смотрела сквозь них, сквозь стекло, сквозь пространство. Взгляд был пустым, направленным в никуда. Внутри — такая же пустыня. Выжженная, холодная. Мозг, отчаянно пытавшийся защититься, выключил все, кроме базовых функций дыхания и боли. Иногда, словно вспышки в темноте, в этой пустоте возникали слова. Не мысли, а именно слова. Жесткие, режущие обломки прошлого, всплывающие на поверхность мертвого сознания. «Если я увижу в твоей конуре цветы от кого-то другого… этому «кому-то» будет очень, очень плохо. Ты поняла, Колибри? Ни одного лепестка.» Голос Леона Харриса в гримерке. Низкий, опасный, как гул подземного толчка. Тогда это казалось абстрактной угрозой. Теперь же слово «конура» обжигало точностью. Она и была в конуре. Золоченой, но конуре. «Чувствуешь?! Чья ты?! Ничья! Только моя! Грязь! Помойная птица! Запомни это! Запомни, как я тебя трахаю! Запомни боль!» Рычание над ее спиной. Запах его кожи, смешанный с потом и чем-то металлическим — страхом, ее страхом. Боль. Острая, разрывающая, заполняющая все существо. Каждый толчок — удар молота по хрупкому стеклу. И поза… поза животных… унижение, впитанное каждой порой, каждой клеткой. Стыд, который прожигал ее изнутри сильнее любой физической боли. Она сжалась под одеялом, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Низ живота отозвался тупой, ноющей волной. Даже сейчас, через дни, ходить в туалет было пыткой. Острая, режущая боль, будто внутри все было изрезано битым стеклом. Каждое мочеиспускание — маленькая смерть, напоминание о большой. Она терпела до последнего, оттягивая момент новой агонии. И тут же, накладываясь на кошмар Леона, прорезался другой голос. Резкий, обиженный, наполненный ядом непонимания и ревности. «Твой выбор — стать дорогой проституткой богатого ублюдка? Это твой «выбор»?! Или… или дело в его деньгах, Ева? В его богатстве? В той жизни, которую он может тебе дать? Золотые клетки ведь тоже манят, да? Особенно для девчонки с окраины, которая устала от грязи и рваных джинсов? Может, ты просто нашла себе сахарного папочку, а вся эта история с самопожертвованием — просто красивая ширма?» Слова Грея вонзились в уже открытую рану. Они были другим видом насилия. Не физическим, а душевным. Он не понял. Не смог или не захотел понять. Он увидел только поверхность — роскошь, дорогие вещи, могущественного покровителя. Не увидел страха в ее глазах, дрожи в руках, не почувствовал ледяного ужаса, исходившего от Леона. Он увидел предательство. И его презрение, его упрек в продажности, в слабости, в мещанских мечтах о «золотой клетке» — они были почти так же разрушительны, как и действия Леона. Потому что они отнимали последнее — смысл ее жертвы. Ради чего? Ради кого? Ради Грея, который считает ее шлюхой? Ради девушек из клуба — Миры, Карен, других? Ради идеи свободы, которая разбилась о гранитную реальность Леона Харриса? Она была мостом, который рухнул под непосильной тяжестью. Она взяла на себя ношу — жизнь подруг, хрупкое благополучие клуба, призрачную надежду на будущее с Греем. Но мост был слишком хрупким. Леон не просто прошелся по нему — он разнес его в щепки танком своей воли и жестокости. Теперь она лежала в обломках. Силы кончились. Не было больше ярости, страха, даже отчаяния. Была пустота. Апатия, густая, как смола, обволакивающая душу и тело. Было чувство полной, окончательной сломленности. Она проиграла. Не Леону. Жизни. Себе. Всему. На прикроватном столике стоял поднос. Свежий завтрак. Изысканный омлет с трюфелями, круассан, идеально нарезанные фрукты, маленький графин с свежевыжатым апельсиновым соком. Аромат был тонким, соблазнительным. Он вызывал лишь легкую тошноту. Предыдущий поднос, почти нетронутый, исчез так же бесшумно, как и появился. Эдгар. Он входил как тень, бесшумно двигался по комнате, забирал холодную еду, ставил новую. Его лицо было каменной маской, глаза пустыми. Ни вопроса, ни сочувствия, ни осуждения. Просто функция. Поддержание видимости жизни в этом гробу. Чтобы не пахло тлением. Чтобы иллюзия нормальности сохранялась хоть для кого-то. Ева медленно, с огромным усилием, словно каждое движение требовало преодоления невидимого барьера из свинца, откинула одеяло. Холод воздуха коснулся кожи, но она его почти не почувствовала. Встала. Голова закружилась, тело пронзила слабость. Она оперлась на спинку кровати, давая миру перестать плыть. Ноги были ватными. Каждый шаг по мягкому ковру к двери ванной отдавался эхом в тишине комнаты и в пустоте ее черепа. Она шла, как автомат, запрограммированный на единственную простую задачу. Ванная комната была продолжением ее светлой тюрьмы — огромная, облицованная белым мрамором с серыми прожилками, с зеркалами во всю стену и ванной, похожей на маленький бассейн. Зеркала… Она избегала смотреть в них. Не хотела видеть то, что там отражалось. Бледное, осунувшееся лицо с огромными темными кругами под глазами. Взгляд, лишенный искры, потухший. Тело в просторной, чистой пижаме, скрывающее синяки. Она подошла к ванне. Массивная, из белого камня. Повернула золотые краны. Сначала холодная вода, потом горячая. Струи забили, наполняя пространство шипением и паром. Она стояла и смотрела, как вода поднимается, как пар клубится, запотевая холодные зеркала. Движения ее были медленными, плавными, почти ритуальными. Как часть странного, грустного танца, последнего танца. Она взяла флакон с дорогой пеной для ванны — запах миндаля и ванили, сладкий, удушающий. Вылила под струю воды. Белая пена начала расти, как ядовитый гриб, заполняя ванну облаком. Пока вода набиралась, она подошла к раковине. В верхнем ящике, среди аккуратно разложенных полотенец и банных принадлежностей, лежал маленький предмет. Ошибка. Огромная ошибка Леона Харриса, его самоуверенности. Он верил в свою непогрешимость, в то, что сломал ее окончательно, что она уже не способна ни на что, кроме покорности. Он не обыскивал ее жалкие пожитки, привезенные из старой жизни, из квартиры Карен Коулман. Он не видел угрозы в вещах девчонки с окраины. Это сыграло ей на руку. Единственная слабина в его броне. Ее пальцы нащупали холодный металл. Лезвие от безопасной бритвы. Старое, но все еще острое. Тот самый кусочек стали, который она привезла с собой из квартиры Карен, из прошлой жизни. На всякий случай. Надежда на контроль. На последний выбор. Она вынула его. Крошечная, тонкая полоска стали. Невесомая, но несущая в себе бесконечную тяжесть решения. Леон запомнит эту свою ошибку. Навсегда. Она вернулась к ванне. Вода почти наполнила ее. Гора белоснежной пены благоухала миндалем. Пар окутывал комнату теплым, влажным саваном. Ева не раздевалась. Осталась в тонкой пижамной рубашке и шортиках. Белье. Оно казалось ненужным, лишним слоем между ней и водой, между жизнью и не-жизнью. Но сил снимать не было. Да и неважно было. Она закрыла краны. Шипение воды прекратилось. Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем пузырьков воздуха в пене. Ева перешагнула через высокий борт и погрузилась в воду. Горячая, почти обжигающая. Она охватила ее, проникла сквозь ткань пижамы к коже, к мышцам, к костям. Это было… приятно. Последнее смутное ощущение комфорта. Она откинулась на наклонную спинку ванны, позволив воде и пене принять ее тело. Голова оперлась на каменный край. Закрыла глаза. Запах миндаля и ванили заполнил ноздри, смешиваясь с запахом пара. Тепло расслабляло окоченевшие мышцы, притупляло на мгновение вездесущую боль внизу живота. Пустота внутри была не абсолютной. Туда прокралось странное, ледяное спокойствие. Решение было принято. Не сегодня. Не в порыве. Оно зрело в тишине этих дней, в пустоте взгляда, в каждой волне боли при мочеиспускании, в каждом унизительном воспоминании. Оно было логичным финалом. Единственным выходом из золотой клетки, который он не мог контролировать. Она взвалила на себя непосильное. Ради подруг, ради клуба, ради Грея. Она попыталась быть щитом, жертвой, спасительницей. И сломалась. Не выдержала. Она не героиня. Она — пыль. Помойная птичка, как он и сказал. И пыль должна вернуться в землю. Вода казалась правильным путем. Очищающим. Уносящим. Секунда абсолютной тишины внутри и снаружи. Только пульсация крови в висках, такая громкая в тишине. Она открыла глаза. Взгляд упал на левую руку, лежащую на краю ванны. Запястье. Тонкая кожа. Синие прожилки вен, проступающие под бледной поверхностью. Как дорога. Как карта к освобождению. Пальцы правой руки сжали холодную сталь лезвия. Твердо. Уверенно. Не было страха. Не было сомнений. Только спокойствие и усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Она провела лезвием вдоль запястья. Один раз. Четко. Глубоко. Почти безболезненно. Острота стали рассекла кожу, плоть, вены с хирургической точностью. Сначала была лишь тонкая белая линия. Потом она наполнилась алым. Ярким, живым, невероятно красным на фоне белой кожи и белой пены. Кровь не хлынула сразу. Она выступила каплями, сливающимися в ручеек, который побежал вниз по предплечью. Ева перенесла лезвие ко второму запястью. Еще одно движение. Такое же плавное, решительное. Еще одна тонкая алая линия, превращающаяся в поток. Она опустила руки в воду. Теплую, почти горячую. Кровь встретилась с водой. Сначала это были лишь алые нити, извивающиеся, как живые существа, растворяясь в прозрачности. Потом больше. Ручейки стали рекой. Алый цвет начал расползаться, смешиваясь с белой пеной, окрашивая ее в розовый, потом в мутно-красный. Вода вокруг ее рук, вокруг ее тела, стала менять оттенок. От кристальной чистоты к легкой дымке, потом к розовому закату, и, наконец, к глубокому, насыщенному рубиновому цвету. Цвет жизни, уходящей в никуда. Это было… красиво. Странно красиво. Алые клубы в белой пене, в теплой воде. Последний спектакль. Для нее одной. Она откинула голову назад, глядя в запотевший потолок. Тепло воды обволакивало, убаюкивало. Боль от порезов была далекой, приглушенной. Гораздо слабее, чем та, другая боль. Постепенно накатывала слабость. Приятная тяжесть в конечностях. Сознание начинало плыть, как алые клубы в воде. Мир терял резкость. Звуки приглушались — даже тиканье часов где-то вдалеке. Она видела перед глазами картину: колибри в золотой клетке. Но теперь птичка не билась о прутья. Она лежала на дне клетки, бездыханная, с окровавленной грудкой. Свободная. Навсегда свободная. Уголки ее губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Почти получилось. Скоро… скоро все закончится. Темнота на краях зрения сгущалась, надвигаясь, как мягкая, черная волна. Она закрыла глаза, позволяя теплу, слабости и алой воде унести ее в небытие. Рев. Он ворвался не как человек, а как ураган ярости и паники. Дверь ванной с грохотом распахнулась, ударившись о мраморную стену. Леон Харрис стоял на пороге. Его лицо, обычно такое холодное, контролируемое, было искажено гримасой нечеловеческого гнева и… шока. Чистого, первобытного шока. Его глаза, безумные, вытаращенные, метнулись к ванне, к воде, к алым клубам пены, к ее бледному лицу, запрокинутому на камень, к рукам, безвольно лежащим в краснеющей воде. — Нет! — его крик не был словом. Это был вопль раненого зверя, полный невероятной силы, сотрясающий стены и зеркала. Он ринулся вперед, скользя по мокрому мрамору. Не думая, не соображая, он впился пальцами в ее левое запястье, выше глубокого, зияющего пореза. Сжал с такой силой, что хрустнули кости. Он пытался пережать артерию, остановить поток жизни, утекающий в теплую воду. Кровь, алая и горячая, сочилась сквозь его пальцы, окрашивая его кожу. — Фред! Эдгар! Сюда! Немедленно! — его голос ревел, ломался на хрип. Он орал не на нее, а в пространство, призывая своих безмолвных слуг. Его другая рука яростно рыскала по ванной комнате, схватила с полки пушистое белое полотенце, скомкало его и с дикой силой прижало к разрезанному запястью, которое он держал. Белое мгновенно стало алым. Ева открыла глаза. С трудом. Мир был расплывчатым, звуки — далекими, как из-под воды. Она увидела его лицо, склонившееся над ней. Злость. Дикая, неконтролируемая злость. Но сквозь нее пробивалось что-то еще — животный страх, растерянность, шок от того, что что-то вышло из-под его тотального контроля. Его губы шевелились, он что-то кричал ей прямо в лицо, но она не слышала слов. Только гул. Его пальцы, сжимающие ее руку, причиняли боль, но эта боль была где-то далеко, за толстой стеной наступающего забытья. — Не смей! — вырвалось у него, и это были не просто слова, это был ультиматум вселенной, приказ самой смерти. — Не смей уходить! Ты не смеешь! Я не разрешаю! Ей было все равно. Совершенно, абсолютно все равно. Его злость, его страх, его приказы — все это было частью другого мира. Мира, который она уже покидала. Мира боли, стыда и золотых прутьев. В его глазах она увидела не заботу, не любовь, а яростное, собственническое отрицание ее права на последнее решение. Он не спасал ее. Он отстаивал свою собственность. Свою игрушку. Свою Колибри. Даже умирать без его разрешения она не имела права. Слабость накатила огромной, теплой, черной волной. Она поглощала звуки, свет, ощущения. Боль от его хватки исчезла. Зеркала, запотевшие и искаженные паром, поплыли перед глазами. Потолок закружился. Последнее, что она ощутила — это его пальцы, все еще впившиеся в ее руку, словно якорь, пытающийся удержать уплывающий корабль. И запах. Запах крови, смешанный со сладким миндалем пены и его дорогим, древесным одеколоном. Абсурдная смесь. Потом — только падение. Бездонное, беззвучное, стремительное. В пустоту. В черноту. В ничто. Она не сопротивлялась. Она отпустила. И ушла.