Колибри

                  Дождь за окном «Кадиллака» превратился в сплошную, серую пелену. Город мелькал за тонированным стеклом — мокрые, тусклые огни, размытые силуэты зданий, вечно спешащие куда-то тени. Насыщенность дня — блеск ювелирных витрин, тяжелый аромат духов, чуждые вкусы ресторана, постоянное, давящее присутствие Леона — навалилась на Еву свинцовой усталостью. Физической и душевной. Голова ее тяжело клонилась набок, веки слипались. Ритмичный гул двигателя, тепло салона, монотонный стук дождя — все слилось в один усыпляющий гул. Поворот. Инерция мягко сдвинула ее тело. Голова соскользнула с холодного стекла и упала на твердое плечо Леона. Он среагировал мгновенно. Его рука, лежавшая до этого расслабленно на подлокотнике, метнулась вверх, ловя ее голову прежде, чем она откатилась. Пальцы вцепились в волосы у виска, не больно, но твердо, фиксируя. Нежность? Скорее инстинкт собственника — не дать вещи упасть и разбиться. Ева дернулась, как от удара током. Глаза широко распахнулись, встретив в полумраке его профиль, повернутый к ней. Ужас, мгновенный и леденящий, пронзил ее. Она рванулась назад, вжимаясь в свой угол сиденья, насколько позволяли просторные, но все же тесные границы салона. Руки прижались к груди. Дыхание сперлось в горле. Леон не шевельнулся. Лишь усмешка, тонкая и холодная, как лезвие бритвы, тронула угол его губ. Он видел этот испуг, эту мгновенную попытку бегства в двух сантиметрах пространства. Это его забавляло. Забавляла ее тщетность. Его взгляд скользнул обратно в темноту за окном, но рука, та самая, что только что ловила ее голову, опустилась. Не на подлокотник. На ее колено, поверх тонкой ткани нового платья. Ладонь легла тяжело, властно. Не гладила сразу. Просто лежала, утверждая свое право быть там. Затем пальцы начали движение. Медленное, ритмичное поглаживание от колена вверх, по бедру. Каждый проход — чуть сильнее, чуть настойчивее. Чувствовал под тканью напряжение ее мышц, дрожь, которую она пыталась подавить. Рука поднялась выше. К внутренней стороне бедра. Пальцы впились в мягкую плоть, сжали. Ева замерла. Сжала зубы. Глаза уперлись в струи дождя за стеклом, в мрак, в что угодно, только не в него. Терпела. Что оставалось? Леон не отрывал взгляда от окна, но его дыхание стало чуть глубже. Он чувствовал тепло ее кожи сквозь ткань. Чувствовал, как его собственное тело откликается на близость, на власть, на эту беззащитность в двух шагах от него. Подол платья был ему помехой. С легким, почти небрежным движением он поддел ткань, задрал ее выше колена. Оголилась гладкая, бледная кожа бедра. Нежная. Мягкая. Его собственная. Пальцы коснулись голой кожи. Ева вздрогнула всем телом, но не издала звука. Его прикосновения стали еще медленнее, еще более осознанными. Поглаживание превратилось в исследование. Властное, безжалостное. Его большой палец нашел упругий мускул на внутренней стороне бедра, надавил. Потом рука двинулась выше, к самой границе, где кончалась кожа и начиналась тонкая ткань трусиков. В салоне запахло напряжением. Смешалось с ароматом дорогой кожи и коньяка. Леон наконец повернул голову. Его серые глаза, тускло мерцавшие в темноте, были прикованы к тому месту, куда двигалась его рука. Никакой нежности. Только холодная, хищная оценка. Желание проснулось в нем новой, неожиданно мощной волной. Она выглядела слишком соблазнительно. Разбитая, уставшая, но одетая в его дорогую ткань, сидящая в его машине под эту музыку ливня. Его кукла. Его Колибри. И он хотел поиграть. Сейчас. Он раздвинул ее ноги одной рукой. Широко. Игнорируя ее мгновенное сопротивление, слабое, как трепет пойманной птицы. Теперь у него был доступ. Пальцы скользнули по тонкой шелковой преграде трусиков. Нащупали бугорок внизу живота. Клитор. Ева ахнула, коротко, сдавленно. Ее тело дернулось, но не смела сводить ноги вместе. Она устала сопротивляться. Он начал массировать. Через ткань. Сначала медленно, почти нежно, ощущая подушечками пальцев крошечный узелок напряжения. Потом сильнее. Настойчивее. Круговые движения. Давящие. Знающие. Ева замерла. Дыхание ее участилось, стало прерывистым. Она уставилась в потолок салона, стараясь отключить разум, раствориться в шуме дождя. Но тело предавало. Под его пальцами, сквозь шелк, она чувствовала нарастающее тепло, пульсацию. Предательскую влагу. Она еле слышно застонала, пытаясь сдержать звук, но он вырвался — тихий. Леон тяжело выдохнул. Звук, запах ее возбуждения, смешанный с ее собственным, чистым ароматом, ударили ему в нос. Свежий, молодой, дикий. Он сводил с ума. Его член напрягся, упираясь в дорогую ткань брюк. Контроль начал давать трещину. Он хотел больше. Видеть. Чувствовать без преград. Его пальцы зацепили край трусиков. Резко, почти грубо, оттянули эластичную ткань вбок. Оголили сокровенное. Влажный, розовый бугорок клитора, припухший от его ласк. Узкую щель, скрытую нежными, тоже влажными складками. Леон замер. Его взгляд, острый, как бритва, скользил по открытой плоти. Рассматривал. Изучал. Как драгоценность. Как свою собственность. Слюна обильно сглотнулась у него в горле. Непроизвольно. Впервые в жизни его потянуло не просто владеть, не просто насиловать, а… попробовать. Ощутить этот крошечный, напряженный бугорок кончиком языка. Прочувствовать его форму, упругость. Вкус ее возбуждения. Засунуть язык глубже, в эту узкую, горячую щель, ощутить ее пульсацию изнутри. Желание было острым, почти болезненным. Ева зажмурилась. Стыд жег ее изнутри. Он смотрел слишком откровенно, слишком оценивающе. Как на вещь. Это было неправильно. Унизительно. Она чувствовала его взгляд на своей самой интимной части, чувствовала влажность, которую выдавало ее тело вопреки воле. Слезы подступили к глазам. Леон оторвал взгляд. Не потому что насытился. Потому что терял контроль. Сейчас, здесь, в машине, под взглядом водителя (хотя тот был отделен глухим стеклом и не видел, но знал), он мог сорваться. Он хотел большего. Хотел довести начатое дома, до конца, по своим правилам. Он убрал руку из-под платья. Поправил сдвинутые трусики, скрывая от глаз то, что уже считал своей добычей. Платье опустилось, скрывая бедро. Но он не вытер пальцы. Поднес их к лицу. На подушечках блестела ее влага, смешанная с шелком. Он медленно, с нарочитой небрежностью, провел языком по пальцам, слизывая ее сок. Как будто только что съел что-то сочное, сладкое. Вкус был терпким, солоноватым, диким. Его. Совершенно его. — Ммм, — он издал низкий, удовлетворенный звук. Ева выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Облегчение? Стыд? Смесь всего. Она сжалась еще сильнее в своем углу. Леон потянулся к бардачку. Открыл его. Среди других предметов — пачка сигарет. Он вытащил ее, посмотрел на марку, потом протянул Еве. — Lucky Strike, — сказал он, не глядя на нее. — Вроде ты такие куришь. Ева взглянула на пачку. Знакомый красно-белый дизайн. Она машинально взяла ее. Когда она в последний раз курила? Днем того самого дня. До того, как он пришел. До того, как ее мир рухнул. Казалось, прошла вечность. В пальцах она ощутила знакомую форму, запах табака, слабый, но узнаваемый. Колебание длилось секунду. Она подняла на него глаза, вопрос застыл на губах. — Можно? — прошептала она. Леон лениво кивнул. Его взгляд был рассеянным, устремленным куда-то в темноту за окном, но Ева знала — он видел все. Он нажал кнопку, опустив ее стекло. В салон ворвался шум дождя, запах мокрого асфальта, городской сырости. Потом протянул ей дорогую металлическую зажигалку с монограммой. Ева вытащила сигарету. Движения были автоматическими, но пальцы слегка дрожали. Поднесла фильтр к губам. Щелчок зажигалки. Оранжевое пламя осветило ее лицо на мгновение. Она затянулась. Глубоко. Дым, резкий, горьковатый, знакомый, заполнил легкие. Потом медленный выдох в открытое окно, дым смешался с дождевой пеленой. Наслаждение. Физическое, почти животное. Расслабление, волной разлившееся по напряженным мышцам. Тепло в груди. Маленький островок контроля. Знакомый ритуал в этом море чужой воли. Она затянулась снова, закрыв глаза, позволяя дыму и шуму дождя унести часть напряжения. Леон наблюдал краем глаза. Удовлетворенно кивнул про себя. Пусть расслабляется. Наслаждается маленькой иллюзией свободы. Скоро они будут дома. В его доме. В его настоящей клетке.                   Машина плавно свернула с мокрого шоссе, въезжая в зону, отгороженную от остального мира. Высокие кованые ворота, похожие на челюсти какого-то темного существа, бесшумно распахнулись, впуская «Кадиллак» внутрь. Мерцающие красные огоньки камер, как глаза невидимых стражников, следили с каждых ворот, каждого угла. Машина бесшумно остановилась под широким козырьком. Две фигуры в идентичных темных плащах материализовались из ливня, словно порождения самого дождя. Одна тень бросилась к водительской двери, другая — к пассажирской, где сидел Леон. Но Леон уже распахнул свою дверь сам, резким, властным движением. Он вышел, игнорируя порыв ветра, забрасывающего дождь под козырек, игнорируя попытку «тени» накрыть его огромным черным зонтом. Капли немедленно засеребрили плечи его пальто, но он не обратил внимания. Его движение было отработанным, целеустремленным. Он обошел машину, отстранил легким, но не допускающим возражений жестом руку «тени», тянувшуюся к ручке двери Евы, и сам распахнул тяжелую дверь. Холодный, влажный воздух ворвался в салон. Леон стоял в проеме, его фигура заслоняла свет из дома. Он протянул Еве руку. Ритуал. Она медленно оторвалась от сиденья, затушив недокуренную сигарету. Ее пальцы, холодные и влажные от страха, легли на его ладонь. Он сжал их, не сильно, но не отпуская, и помог ей выйти. Тень немедленно накрыла ее зонтом, но дождь все равно хлестнул по лицу, по новому платью. Леон не выпускал ее руку, ведя к тяжелой, темной двери, которая бесшумно распахнулась изнутри. Их встретил Эдгар. Безупречный, как всегда. Он молча принял пальто Леона, аккуратно повесив его на вешалку в нише. Потом так же молча, с легким поклоном, протянул руки за пальто Евы. Она сбросила его, чувствуя, как холодный воздух дома касается ее оголенных плеч. Леон не стал ждать. Его пальцы снова сомкнулись вокруг ее запястья. Не больно, но неотвратимо. Он повел ее не в сторону знакомых коридоров, ведущих к ее комнате или столовой, а вглубь дома, туда, где она еще никогда не была. Они шли медленно, по длинным, слабо освещенным коридорам. Стены были отделаны темным деревом, пол — полированным камнем, глухо отражавшим их шаги. Ева не успевала разглядывать детали — тяжелые двери, закрытые наглухо, странные абстрактные картины в нишах, дорогие вазы. Ее взгляд был прикован к широкой спине Леона впереди, к его затылку, к тому, как его большая, сильная рука держит ее за запястье. За то самое, левое, которое все еще ныло тупой болью, заживая медленнее правого. Внутри Евы бушевали непонятные чувства. Леон был высок, крепок, его движения излучали силу, которая в редкие, мимолетные секунды могла показаться… защитой? Вызывала смутное, предательское тепло? Но эти секунды тонули в океане страха. Он был ее тюремщиком. Насильником. Палачом. Он впустил ее в свой мир только для того, чтобы сломать в первый же день. Она до сих пор не понимала причину его ярости тогда. Что она сделала? Почему он причинил ей такую боль? Почему насиловал с той первобытной жестокостью, от которой до сих пор болело внутри? Почему довел до того отчаянного шага, который навсегда останется двумя жуткими шрамами на ее запястьях? Ей отчаянно хотелось понять. Хотя бы чуть-чуть. Увидеть в этом монстре человека. Но стена была слишком высокой, слишком холодной. Они остановились перед массивной дверью из темного дерева. Леон отпустил ее запястье, чтобы открыть ее. Дверь отворилась бесшумно, выпустив волну теплого, влажного воздуха, насыщенного ароматом эфирных масел — эвкалипта, можжевельника. И звук. Глухое, ритмичное бульканье. Комната была просторной, с приглушенным светом. Центр ее занимала огромная, встроенная в пол джакузи из черного камня. Вода в ней бурлила и пенилась, дыша густым, молочно-белым паром, который стелился над поверхностью и рассеивался в прохладном воздухе комнаты. По стенам — ниши с пушистыми полотенцами, полки с дорогими маслами и солями. Никаких окон. Только искусственный, мягкий свет и этот первобытный гул воды. Леон вошел первым. Не оглядываясь на Еву, он начал раздеваться. Медленно, методично. Сначала снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку у стены. Потом жилет. Рубашку. Каждый предмет одежды был безупречен, дорог, и он обращался с ним бережно, складывая или вешая на специальные крючки в нише с вешалками. Его тело обнажалось — мощное, рельефное, с бледной кожей, покрытой старыми шрамами и свежими царапинами. Доказательства его мира. Он не стеснялся, не торопился. Это был его храм. Ева стояла у порога, наблюдая, ждала указаний. Сердце колотилось где-то в горле. Страх смешивался со стыдом от предстоящей наготы. От необходимости быть здесь, с ним, в этой интимной, опасной близости. Леон скинул последнюю преграду — боксеры. Он стоял перед ней полностью обнаженный, его член полувозбужден, реакция на ее присутствие, на предвкушение. Он повернулся к ней. Его серые глаза скользнули по ее фигуре, по новому платью, по запястьям, по лицу, застывшему в маске ожидания. — Раздевайся, — сказал он просто. Приказ. Спокойный, не терпящий возражений. Ева замерла на секунду. Потом ее пальцы, холодные и неуклюжие, потянулись к застежке на спине. Она расстегнула ее, позволив платью соскользнуть на пол шелковым шепотом. Потом сняла трусики. Каждый жест давался с трудом, под его пристальным, оценивающим взглядом. Она стояла перед ним голая, прикрывая грудь скрещенными руками, сжимая бедра. Защищаясь. Бесполезно. Леон развернулся и шагнул в бурлящую воду. Он погрузился в нее с низким стоном удовольствия, откинув голову на каменный подголовник, закрыв глаза. Как король, вступающий в свои владения. Вода покрыла его мощную грудь, живот. Он казался расслабленным, почти безмятежным. — Заходи, — бросил он, не открывая глаз. Ева осторожно ступила на теплый камень и опустилась в воду напротив него. Горячая вода обожгла кожу, потом принесла облегчение усталым мышцам. Она погрузилась по плечи. Расслабиться не получалось. Настороженность висела в воздухе гуще пара. Она прикрывала грудь рукой, скрещивала ноги под водой. Ждала. Леон открыл глаза. Его взгляд, медленный, томный, скользнул по ней. Отмечал, как она бережет руки, как пытается спрятать грудь, как сжимает бедра. Наслаждался ее напряжением, ее беззащитностью в этом теплом, манящем пространстве. Он вспомнил, как в машине разглядывал ее клитор, как хотел почувствовать его вкус. Слюна снова сглотнулась у него в горле. Желание вернулось, острое, как нож. Он резко подплыл к ней. Вода хлынула волной. Его лицо оказалось в сантиметрах от ее. Серые глаза, обычно холодные, сейчас горели темным, незнакомым огнем. Он не сказал ни слова. Просто притянул ее к себе и прижал губы к ее губам. Поцелуй был неожиданным. Не жестким, как раньше, а… тягучим. Глубоким. Его язык требовательно просил входа, и Ева, ошеломленная, потерявшая контроль на мгновение, непроизвольно ответила. Ее губы разомкнулись, ее язык встретился с его. Предательство тела. Она сама обвила его шею руками, потянулась к нему, к этому источнику тепла и власти, забыв на миг обо всем — о страхе, о боли, о стыде. Глухой стон вырвался из ее груди. Леон почувствовал ее податливость, ее отклик. Это было ново. Неожиданно. И это… погасило вспышку желания сделать ей больно. Не сегодня. Не в этот день, который он задумал как идеальную сказку для своей куклы. Сегодня он решил сыграть роль хорошего хозяина. Нежного. Но нежность его была на грани. В ней чувствовалась все та же власть, все тот же контроль, готовый в любой момент перерасти в жестокость. Ладонь скользнула по ее мокрой спине вниз, к ягодице. Сжала. Не больно, но властно. Он оторвался от ее губ, его поцелуи переместились ниже. По линии челюсти, по шее, к ключице. Потом губы нашли грудь. Он взял сосок в рот, облизывая его медленно, смакуя, как сладкую конфету. Язык кружил вокруг напряженного бугорка, зубы слегка покусывали. Ева закинула голову назад, не в силах сдержать протяжный стон. Звук вибрировал в теплом, влажном воздухе. Леон почувствовал, как ее тело откликается, как напрягаются мышцы живота. Воспоминание о машине, о ее влаге, о желании попробовать ее на вкус, нахлынуло с новой силой. Сдерживаться больше не хотелось. Он поднял ее за талию, посадил на широкий, гладкий бортик джакузи. Вода хлынула с ее тела. Он раздвинул ее колени руками, решительно, без вопросов. Теперь она сидела перед ним, открытая, мокрая, дрожащая, ее интимность выставлена на всеобщее обозрение под приглушенным светом. Его руки легли на ее бедра, прижимая ее к камню. Голова опустилась между ее ног. Первое прикосновение языка к клитору было как удар тока. Нежным, шершавым кончиком он коснулся крошечного, напряженного бугорка. Ева вскрикнула, резко, неожиданно для себя. Никто… никто никогда не делал ей такого. Это было слишком. Непривычно. Ошеломляюще. Ее пальцы невольно впились в его мокрые волосы, не отталкивая, а скорее пытаясь удержаться, найти опору в этом водовороте ощущений. Леон не останавливался. Его язык закружился вокруг клитора, лаская, пощипывая, надавливая с разной силой. Он чувствовал, как он пульсирует под его прикосновениями, как Ева извивается на камне, ее стоны становятся громче, отчаяннее. Ее пальцы сжимали его волосы, направляя или просто держась. Он погрузился в процесс. Вкус ее был терпким, солоноватым, чистым. Возбуждающе чистым. Он хотел больше. Его язык сместился ниже, скользнув по влажным складкам, нашел узкий вход во влагалище. И вошел туда. Глубоко. Ощущая горячую, пульсирующую плоть изнутри. Ева почти закричала, ее бедра задрожали, она приподняла таз, подставляясь ему глубже. Его язык работал — ласкал, исследовал, дразнил. Стоны Евы, громкие, потерянные, наполняли комнату, смешиваясь с бульканьем воды. Его рука опустилась вниз, к его собственному члену, стоящему колом, твердым и болезненно чувствительным. Он сжал его, проводя ладонью по всей длине. Удовольствие было острым, почти болезненным. Еще чуть-чуть — и он кончил бы просто от этого, от ее стонов, от ее вкуса, от ощущения власти и наслаждения. Что же эта девушка делала с ним? С его железным контролем? Он оторвался от нее резко, как будто обжегшись. Отплыл на шаг назад, тяжело дыша. Его глаза, темные, расширенные от возбуждения, были прикованы к ней. К ее раскрасневшемуся лицу, к мокрым, растрепанным каштановым волосам, к груди, высоко поднимающейся от учащенного дыхания. Он протянул руку. — Сюда, — его голос был хриплым. Он притянул ее к себе. Его руки скользнули по ее мокрой коже к бедрам. Он приподнял ее, направляя. Леон хотел дать ей иллюзию доминирования. Сейчас. В этой игре. Придерживая свой напряженный член, он помог ей опуститься на него сверху, медленно, чувствуя, как ее горячее, влажное влагалище принимает его, обволакивает. Она села на него, погрузившись до конца. Ее грудь оказалась на уровне его лица. Он притянул ее ближе, его губы нашли сосок, снова захватив его в плен. — Двигайся, — прошептал он ей в грудь, его голос был густым от желания. Он позволил ей. Только поддерживал ее за бедра, лишь слегка направляя. Ева начала двигаться. Плавно, неуверенно поначалу, преодолевая сопротивление воды. Она поднималась и опускалась на нем, ее движения были робкими, неопытными. Леон стиснул зубы. Томное, медленное трение сводило его с ума. Он чувствовал каждую складку, каждое сжатие ее внутренних мышц. Его руки сжимали ее талию, помогая ритму. Но терпение таяло. Оно было не для него. Не в его природе. Она откинула голову назад, зажмурившись, полностью отдавшись ощущениям. Этот жест, этот вид беззащитного наслаждения… Он стал последней каплей. Зверь внутри проснулся. Его руки сжали ее талию как клещи. Он резко приподнял ее, почти выдернув из воды, и тут же с силой опустил вниз, насаживая на себя. Потом снова. И снова. Резко, грубо, глубоко. Его бедра работали как поршни. Вода хлестала вокруг. Стон Евы превратился в визгливый крик — не только от удовольствия, но и от неожиданной силы, от потери контроля. Ее грудь бешено подпрыгивала в такт его яростным толчкам. Он смотрел на это, на ее искаженное экстазом и испугом лицо, на подрагивающие груди. Наслаждался. Владел. Ее тело сотрясла волна оргазма. Она закричала, сжимая его изнутри судорожными спазмами. Леон почувствовал это, но его собственное освобождение не приходило. Что-то блокировало его. Злоба? Неудовлетворенность? Желание большего унижения? Он выдернул ее с себя. Вода хлынула. Ева чуть не упала, но он удержал ее. Его лицо было искажено гримасой неудовлетворенной ярости. Ролевая игра нежного любовника кончилась. Сдерживаться больше не было сил. Он резко развернул ее, пригнул, заставив встать на четвереньки на широком бортике джакузи, спиной к себе. Поза «раком». Та самая, с которой начался их ад. Вода стекала по ее спине, ягодицам, бедрам. Ева поняла его намерение. Ужас пронзил ее. — Нет! — вырвалось у нее, голос сорвался. — Леон, пожалуйста, не надо! Ее мольба, ее страх — это был зеленый свет для его темной стороны. Да. Именно то, что он хотел. Чтобы она боялась. Чтобы молила. Чтобы помнила, кто здесь хозяин. Картина сказки рассыпалась в прах. Он провел головкой своего члена по ее половым губам, смазывая ее собственной влагой, смешанной с водой. Потом уперся в узкое, неприступное отверстие ануса. Ощутил паническое сопротивление мышц. Он надавил. Грубо. Без подготовки. Без смазки, кроме ее влаги и воды. — Пожалуйста… — Ева завыла от боли, пытаясь отползти, но его руки, как тиски, держали ее за бедра. — Пожалуйста, не надо! Он входил с трудом, разрывая нежную ткань, преодолевая судорожное сжатие. Чувствовал под головкой члена что-то твердое, сопротивление, потом — разрыв. Жар. Теснота, невероятная, болезненная даже для него. И запах. Резкий, неприкрытый запах крови и фекалий. Его зрачки расширились до предела. Сладость унижения. Абсолютная власть. Он вошел до конца и начал двигаться. Грубо. Глубоко. Ритмично нанося удары в самое сокровенное, самое унизительное место. Ева рыдала, ее тело сотрясалось от рывков, от боли, от позора. Он снова ее насиловал. Стирая с ее лица следы наслаждения, оставленные его же языком. Возвращая ее на место. В клетку страха и боли.

***

                  Тень стояла в темном проеме служебной двери, ведущей в техническую зону за стеной комнаты с джакузи. Дверь была приоткрыта на сантиметр — невидимая щель, известная только ей и, возможно, Эдгару. Через нее открывался идеальный обзор. Фред наблюдал. Спокойно. Бесстрастно. Как зритель в театре жестокости. Он видел, как Леон сначала играет в нежного любовника. Как ласкает ее языком, доводя до крика наслаждения. Как сажает ее на себя сверху, позволяя иллюзии контроля. Видел, как лицо Евы преображается экстазом, как она теряется в ощущениях. Видел ее оргазм, сотрясающий все тело. Потом он увидел, как что-то ломается в Леоне. Как нежность сменяется яростью. Как он ставит ее раком. Как начинается знакомый, жестокий ритуал насилия. Фред видел лицо Евы, повернутое почти в его сторону в этой позе. Видел, как экстаз сменяется ужасом, как по щекам текут слезы, как в глазах читается немой вопрос: «Что я опять сделала не так? Почему?» Видел кровь на ее бедре, смешивающуюся с водой. Видел, как ее тело дергается от каждого грубого толчка. В штанах Фреда стало тесно. Неожиданно, мощно. Эта картина — красота, доведенная до наслаждения, а затем растоптанная, униженная, разорванная в клочья — возбудила его как ничто другое. В нем проснулось темное, давно подавляемое желание. Не просто обладать, а ломать. Видеть именно это — красоту, превращающуюся в боль и страх. Он бы не был так мягок, как босс в начале. Он бы показал этой девчонке настоящий ад с первых секунд. Выбил бы из нее всю наивность, все глупые надежды одним жестоким ударом. Заставил бы молить о смерти, а не о пощаде. Но он держался. Сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Это была игрушка босса. Неприкасаемая. Священная корова в этом частном аду. Тронуть ее — значило подписать себе смертный приговор. Леон не простил бы. Никогда. Фред видел, как рыдания Евы становятся тише, переходя в бессильные всхлипы. Видел, как ее тело обмякло, покорно принимая удары. Она явно снова проведет несколько дней, зализывая раны. Физические и душевные. В постельном режиме своей роскошной клетки. Фред резко, почти судорожно, втянул воздух носом. Пахло паром, хлоркой, дорогими маслами… и медью крови. Он задержал дыхание, потом выдохнул долгим, шипящим звуком. Он слишком долго смотрел. Слишком глубоко погрузился в эту грязную красоту. Его собственное возбуждение было болезненным, требовательным. Ему нужна была разрядка. Срочно. И он знал, где ее найти. Не здесь. Не в этом доме. Он бесшумно отступил от щели, растворившись в темноте технического коридора. Его шаги, быстрые и решительные, затихли вдали. Он шел туда, где за деньги можно было найти боль и покорность, не боясь гнева хозяина. Чтобы слить там свою темную, клокочущую ярость и желание.