Колибри

                  Дождь барабанил по бронированной крыше «Кадиллака», превращаясь в глухой, монотонный гул, сливающийся с шуршанием дворников. Внутри салона царила тишина, нарушаемая лишь тихим шипением климат-контроля. Воздух был насыщен запахами: дорогая кожа сидений, виски в хрустальном графине у барной стойки, и что-то еще — холодное, минеральное, как запах влажного камня в подземелье. Леон откинулся в глубоком углу заднего сиденья, его мощное тело расслаблено, как у хищника, насытившегося и наблюдающего за своей территорией из укрытия. Серые глаза, обычно острые и всевидящие, смотрели в полумрак салона с непривычной рассеянностью, почти отрешенностью. Его левая рука покоилась на колене Евы. Не хваткой, не когтями, а тяжелой, теплой ладонью. Он медленно, ритмично проводил ей по тонкой ткани кожаных брюк, от колена к бедру и обратно. Гладкая кожа, под ней — упругость мышц, живое тепло ее тела. Каждый проход ладони — не ласка, а утверждение обладания, тихий ритуал, доставляющий ему глубинное, почти медитативное удовлетворение. Сегодня он вел свою Колибри на прогулку по его миру. И это было хорошо. Планово. Контролируемо. Ева сидела прямо, спина напряжена, взгляд прикован к запотевшему окну. Мир за стеклом был знакомым до тошноты, фоном ее прежней жизни: мокрые, облупившиеся фасады домов-коробок, темные подворотни, где копошились смутные тени, фигуры в грязных куртках, спавшие на картоне под скудными навесами, переполненные мусорные баки с вываливающимися пакетами, как внутренности. Ливень смывал городскую грязь в липкие, темные ручьи, текущие по трещинам асфальта. Никаких чувств. Только пустота за стеклом и тяжелая рука Леона на ноге, неумолимое напоминание о ее нынешнем месте. Машина плавно въехала на длинный стальной мост, уходивший в серую пелену дождя. Ева машинально следила за линиями тросов, за черной, неспокойной водой далеко внизу. Минут пятнадцать езды — и внезапно, словно пересекли невидимую, но непреодолимую черту, город изменился. Резко. Кардинально. Как будто перелистнули страницу убогого комикса и открыли глянцевый журнал. Машина съехала с моста. И попала в иное измерение. Асфальт стал идеально ровным, темным, без единой выбоины. Тротуары выложены светлой плиткой, чистой даже под ливнем. Фасады зданий — не коробки, а произведения: старинный камень с патиной времени, стекло и сталь, изящные кованые балкончики, увитые плющом. Витрины сияли теплым, приглушенным светом, в них не было решеток, только безупречно расставленные вещи, похожие на артефакты: тончайший фарфор, картины в тяжелых золоченых рамах, одежда, чьи ткани переливались благородными оттенками даже сквозь стекло и пелену дождя. Контейнеров для мусора не было видно вообще. Даже воздух казался другим — не вонючим, а прозрачным, а дождь — чище, не смывающим грязь, а лишь освежающим камень. Люди… люди шли под большими зонтами в пальто из качественной шерсти, их лица были спокойны, озабочены лишь собственным комфортом или тихим разговором. Никаких спящих на улицах. Никаких угрюмых теней в подворотнях. Чистота. Порядок. Богатство, не кричащее, а дышащее вековой укорененностью и уверенностью в своем праве. Ева невольно прижалась лбом к холодному стеклу. Глаза ее расширились, рот чуть приоткрылся от искреннего, глубочайшего изумления. Она никогда не была здесь. Этот длинный, серый мост был непреодолимой границей между всем, что она знала, и… этим. Она даже не подозревала, что такое существует так близко. Это было как попасть внутрь тех картинок, что она когда-то листала на пожелтевших страницах глянцевого журнала в дешевой парикмахерской, мечтая о недостижимом. Теперь она была здесь. Но не как хозяйка. Как экспонат. Леон заметил ее реакцию. Не поворачивая головы, он почувствовал, как ее тело чуть напряглось, как дыхание замерло на мгновение. Угол его рта дрогнул — не улыбка, а едва уловимое движение мышц, почти рефлекторное. Ему понравилось. Понравилось ее немое, детское изумление. Раньше такая наивность, такое незнание его мира, возможно, разозлили бы, показались бы слабостью, глупостью. Но сегодня… сегодня это было частью его плана. Частью демонстрации силы. Он хотел показать ей этот мир. Мир, который он вырвал клыками и когтями, утопил в крови, предательствах и слезах. Мир, где он был не просто участником, а негласным королем. И где теперь, в самой сердцевине его власти, нашлось место для нее. Его самой ценной, самой красивой вещи. Его Колибри в золотой клетке. И он знал — никогда не устанет украшать эту клетку, наполнять ее блестящими безделушками, наблюдая за ее реакцией. Это был его спектакль. «Кадиллак» бесшумно, как призрак, остановился у тротуара перед зданием, похожим на уменьшенный дворец. Витрины были неяркими, сдержанными, но за толстым, безупречно чистым стеклом мерцало холодное, завораживающее сияние множества ограненных камней. Двери машины со стороны водителя и пассажира распахнулись одновременно. Две тени Леона, в одинаковых темных плащах, встали под черными зонтами, готовые прикрыть хозяина от непогоды. Но дверь рядом с Евой открыл сам Леон. Он вышел первым, не обращая внимания на хлещущий ливень. Дождь, казалось, обтекал его, не смея коснуться безупречного темного пальто, сшитого по последнему слову. Он наклонился с грацией крупного хищника, взялся за ручку двери. Распахнул ее широко. И протянул руку Еве. Жест безупречного джентльмена, помогающего даме выйти из экипажа. Игра. Тщательно выверенный спектакль власти и обладания, где он был единственным режиссером и главным актером. Ева медленно, словно во сне, протянула ему руку. Ее пальцы были холодными, как лед. Он почувствовал их легкую дрожь, почти неосязаемую. Его собственная рука, сильная и точная, сжала ее с такой мгновенной, сокрушительной силой, что кости хрустнули под тонкой кожей. Небольшой, но властный рывок — и она оказалась перед ним, под зонтом одной из теней. Он был так близко, что чувствовал ее дыхание, смешанное с запахом дождя и ее шампуня. Он слышал ее сдавленный, почти неслышный вдох. Его взгляд, холодный и оценивающий, упал на ее шею, на багровые, еще свежие засосы. Иррациональная волна ярости, смешанной с острым, почти болезненным желанием, сжала его горло. Схватить. Прижать к мокрому, холодному капоту этой бронированной игрушки. Вдавить губы в эти метки, в эти синяки-клеймо. Заставить стонать здесь и сейчас, на глазах у всего этого чужого, чистого, высокомерного мира. Она сводила его с ума своей хрупкостью, своей покорностью, своей красотой, купленной и оплаченной его волей. Но он сдержался. Лишь пальцы, сжимавшие ее руку выше локтя, стали белыми от напряжения, прежде чем он ослабил хватку ровно настолько, чтобы не сломать кости. Ева отвела взгляд, пытаясь совладать с дрожью, и увидела Фреда. Он вышел из другой, припарковавшейся сзади машины. Все тот же безупречный серый костюм, белоснежная рубашка, темный галстук. Белые кожаные перчатки. Лицо — каменная маска, лишенная каких-либо эмоций. Он стоял под зонтом другой тени, чуть поодаль, наблюдая. Его зеленые, пустые глаза были устремлены на них, но, казалось, видели сквозь. Ева почувствовала ледяной укол тревоги где-то под ложечкой. Зачем Фред? Его присутствие всегда означало что-то… окончательное. Леон лишь слегка подтолкнул ее в сторону сияющего, тяжелого дубового входа магазина. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной, абсолютной уверенности в своем праве быть здесь и владеть всем, включая ее. — Идем, — сказал он просто, и это было приказом. Дверь ювелирного магазина открылась беззвучно, словно сама уступая дороге. Внутри пахло дорогой замшей, воском для полировки редких пород дерева и чем-то неуловимо драгоценным — холодным, чистым дыханием бриллиантов и металлов. Тишина была гулкой, почти соборной, нарушаемой лишь тихим перезвоном хрусталя под софитами и мерцанием сотен крошечных огоньков, играющих в гранях камней. Сотрудники в безупречных черных костюмах и белых перчатках замерли в почтительном, глубоком поклоне, едва они переступили порог. Леон негромко бросил в пространство, не глядя ни на кого: — Не мешать. Молчать. Его голос, тихий, ровный, без повышения тона, повис в воздухе железным приказом. Сотрудники застыли, словно превратились в дорогие, неподвижные манекены, часть интерьера. Ева замерла на пороге, ослепленная. Ее глаза, привыкшие к грязи, серости и убогим подделкам, не могли сразу охватить это буйство холодного сияния и совершенства. Витрины горели неярко, но с убийственной интенсивностью. Золото, платина, серебро — не просто металлы, а текучие линии, застывшие в изысканных, порой причудливых формах. Камни — не кричащие стекляшки с рыночных лотков, а глубинные озера цвета: рубины, как застывшая кровь под лупой, изумруды — капли тропического моря в лучах солнца, сапфиры — кусочки самого темного ночного неба. Бриллианты сверкали тысячами холодных, безжалостных звезд, рассыпанных по черному бархату. Это была не торговля. Это был храм драгоценных минералов, превращенных гением человеческих рук и бездонными кошельками в недоступные произведения искусства. Она не прыгала. Не визжала от восторга. Она впала в оцепенение, в транс. Ее шаги по толстому, беззвучному ковру цвета бордо были медленными, осторожными, будто она боялась раздавить хрустальный сон или оставить грязный след. Она подошла к первой витрине. Кольца. Каждое — крошечная, самодостаточная вселенная, заключенная в золото или платину. Потом — подвески, струящиеся, как капли жидкого металла, усыпанные искрами. Броши в виде фантастических птиц, экзотических цветов, загадочных символов. Ее пальцы невольно поднялись, желая прикоснуться к холодному, чистому стеклу, но остановились в сантиметре. Она не смела. Это был мир Леона. Мир, который он ей демонстрировал. Она была лишь временным зрителем в его театре абсолютного богатства и власти. Она двигалась дальше, как лунатик. Витрина с браслетами. Массивные золотые цепи, говорящие о невероятном весе и ценности. Тонкие платиновые нити, усыпанные бриллиантами, похожие на застывшие лунные дорожки. Ажурные фантазии из белого золота и цветной эмали, напоминающие кружева эльфов. И вдруг… ее взгляд наткнулся. Замер. Сердце сжалось, а потом упало в бездну ледяного ужаса. Он лежал на черном бархате чуть в стороне, не в центре экспозиции, но для нее он мгновенно стал единственным объектом во всем этом сияющем зале. Браслет. Золотой, не слишком широкий, но солидный, весомый. С тремя крупными, темно-красными, почти черными рубинами в глухой, массивной оправе. Между камнями — мелкие, но ярко сверкающие бриллиантовые вставки. Он выглядел старинным, немного тяжеловесным, лишенным изящества современных вещей. Почти… почти один в один как тот. Как у матери. В памяти вспыхнул образ, яркий и болезненный, как удар током: иссохшая, фанатично блестящая воспаленными глазами женщина. Отец, ее яростный, вечно недовольный глашатай. И этот браслет, единственная ценная вещь в их убогой, пропахшей плесенью и отчаянием квартирке, который мать носила не снимая. Как символ какой-то былой, несуществующей респектабельности. И как орудие пытки, как напоминание о ее греховности. Каждый раз, когда мать в припадке ярости хватала Еву за волосы, трясла, как тряпку, крича, что она — порождение Сатаны, что она — грязь, недостойная жить, этот браслет больно, до крови впивался ей в щеку или в нежную кожу шеи. Холод металла, острые края камней. «Грязь! Отродье! Ты погубишь нас всех!» — и запах перегара и дешевого вина, и хриплый, злобный голос отца, поддакивающий из угла: «Надо было придушить при рождении! Чтоб не позорила!» Радость, оцепенение от красоты — все испарилось в одно мгновение. Лицо Евы стало восковым, мертвенно-бледным. Глаза, только что сиявшие детским изумлением, потухли, уставившись в ненавистный металл с немым ужасом. Губы сжались в тонкую белую ниточку. Она почувствовала, как подкатывает тошнота, горький привкус во рту. Ее рука непроизвольно дернулась — не чтобы прикоснуться, а чтобы отшвырнуть, разбить эту витрину, уничтожить мерзкий символ прошлого. Леон заметил мгновенно. Его расслабленность, его удовлетворенное наблюдение испарились, сменившись привычной, мгновенной и острой бдительностью охранника своей собственности. Он подошел бесшумно, встал рядом, его тень накрыла ее. Его взгляд, холодный сканер, скользнул с ее побелевшего лица на злополучный браслет, потом обратно на нее. Вопрос прозвучал тихо, но в нем не было ни капли тепла или участия, только холодный анализ состояния важного актива: — Что случилось? Ева вздрогнула, как от удара плетью. Она резко отвела взгляд от витрины, уставившись в узоры дорогого ковра под ногами. Голова качнулась в отрицательном жесте, коротком и нервном. — Ничего. Все… все хорошо, — прошептала она, голос сорвался на последнем слове, став хриплым и чужим. Леон смерил ее взглядом. Скепсис. Легкое, но отчетливое раздражение. Эта внезапная бледность, этот немой ужас, эта дрожь — они портили картину. Они нарушали его удовольствие, его тщательно выстроенный спектакль. Портить его настроение сегодня было недопустимо. Ему наскучило ждать. Наскучило наблюдать, как она бродит в трансе, как дикарка на выставке. Он решил действовать. Взять инициативу, как всегда. Его рука обхватила ее локоть выше локтя — жест не для поддержки, а для управления, как рычаг. Поворот. Он повел ее прочь от злополучной витрины к другой, где сияли более изящные, современные, холодные вещи. Его взгляд, быстрый и безошибочный, пробежал по экспонатам. Остановился на комплекте: подвеска и серьги. — Вот эти, — сказал он продавцу, появившемуся как по волшебству из-за колонны, но державшемуся на почтительном расстоянии в три шага. Он указал, не глядя на него. Его выбор был мгновенным и окончательным. Комплект был из белого золота, легкий, воздушный, лишенный вычурности. Подвеска — не традиционный камень, а абстрактная, плавно изогнутая капля, усыпанная мелкими бриллиантами исключительной чистоты, которые переливались холодными искрами всеми цветами радуги под софитами. Серьги — такие же капли, но меньше, изящные. Не кричащие, не подавляющие. Современные, элегантные, подчеркивающие хрупкость и молодость. Идеально для фарфоровой куклы, которой он владел. Продавец, с почтительным полупоклоном, извлек комплект из витрины, используя специальный инструмент и бархатную подушечку. Леон взял подвеску своими сильными пальцами. Повернул Еву к себе. Его движения были точными, уверенными, лишенными сомнений. Пальцы нашли крошечный замочек цепочки. Холод металла коснулся кожи Евы у основания шеи. Он застегнул замочек одним легким щелчком. Его пальцы скользнули по тонкой цепочке, поправили бриллиантовую каплю, чтобы она легла точно в яремную ямку. Потом взял серьги. Мочки ушей Евы были проколоты давно, в каком-то подпольном салоне. Он вдел дужки серег быстро, без колебаний, с хирургической точностью. Его дыхание ровной струей коснулось ее щеки — спокойное, контролируемое. Он отступил на шаг. Оценил. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по новым, холодно сверкающим украшениям, по ее лицу, по багровым, еще не зажившим отметинам на шее, которые тонкая цепочка подвески не скрывала, а лишь подчеркивала, обрамляла, как дорогая оправа дефект. Противоречие: невинная, кукольная красота новых бриллиантов и клеймо его грубого обладания. Его творение. Его собственность, помеченная внутри и снаружи. Он кивнул. Себе. Потом Фреду, который, как тень, стоял у входа. — Оплатить, — бросил Леон, отводя взгляд от Евы, как от вещи, оценка которой завершена. Фред шагнул вперед к растерянному, но сдерживающему эмоции продавцу. Леон уже снова взял Еву за локоть, его пальцы сомкнулись чуть выше локтевого сгиба. — Дальше, — сказал он, направляя ее к выходу. Они снова вышли под неумолимый дождь. Следующая остановка — парфюмерия. Опять сияние витрин, роскошный интерьер, сложный, многослойный запах сотен цветов, пряностей, древесины и амбры, смешанных в воздухе в густой, дурманящий коктейль. Леон не стал ждать, пока она освоится. Он подошел к центральной стойке, бегло, но внимательно осмотрел ряды флаконов — произведения стеклодувного искусства. Выбрал один — высокий, строгий, из матового черного стекла с золотым шильдиком. Снял с полки пробник, брызнул на узкую бумажную полоску, поднес к носу, послушал аромат. Потом проделал то же с другим флаконом — из прозрачного хрусталя с серебряным декором. Сравнил запахи на полосках. Без колебаний взял первый флакон — черный, матовый — и, не спрашивая, не глядя на Еву, брызнул небольшое облачко духов на внутреннюю сторону ее запястья. Холодная, влажная пленка. Он взял ее руку, поднес к своему носу, глубоко вдохнул аромат. Холодные цитрусы в начале, сердце — белые цветы (жасмин, гардения), шлейф — что-то древесное (кедр, сандал), теплая амбра и чуть уловимая, животная нотка кожи. Сложно. Холодно. Дорого. Не для девочки. Для женщины. Для его женщины. Удовлетворенно хмыкнул. — Упакуйте, — сказал он продавщице. И снова к Еве, его пальцы уже снова смыкались на ее локте: — Идем. Магазин одежды прет-а-порте от кутюр. Леон выбрал платье — из шелка, цвета глубокой морской волны, простого, почти аскетичного кроя, но безупречно сидящее на Еве, подчеркивающее ее хрупкость, когда она вышла из примерочной под его оценивающим, как рентген, взглядом. Потом обувь — туфли на низком, изящном каблучке, но из кожи невероятной мягкости, цвета слоновой кости. Потом еще магазин. И еще. Белье из шелкового шифона и кружева. Аксессуары — шелковый шарф, перчатки. Солнечные очки с линзами цвета дымчатого топаза в тонкой золотой оправе. Ева перестала удивляться. Перестала восхищаться. Ее захлестнула волна богатой, бессмысленной суеты. Она превратилась в манекен, на который навешивали дорогие тряпки и безделушки, оценивали, снимали, вешали новое. Ее голова гудела от яркого света софитов, от навязчивых запахов духов и новой кожи, от тихих, подобострастных голосов продавцов, от тяжести бесчисленных пакетов в дорогих логотипированных сумках, которые тут же забирали «тени». Физическая усталость накатывала волнами, смешиваясь с эмоциональным опустошением и глухим шумом в висках. Она просто шла за Леоном, ее рука в его неотпускающей хватке, ее тело двигалось по его воле. Безразличие, тяжелое и апатичное, как свинцовое покрывало, окутало ее, защищая от реальности происходящего. Леон заметил. Его хорошее настроение не испортилось, но в нем появилась отчетливая нотка нетерпения. План был насыщенным, но кукла явно перегружена, перестала реагировать должным образом, превратившись в послушный, но безжизненный автомат. Он посмотрел на часы на запястье. Время. Пора подкрепиться. «Кадиллак» снова остановился. На этот раз у невысокого, но невероятно роскошного здания с коваными воротами и виноградной лозой, цепляющейся по старинным каменным стенам, несмотря на позднюю осень. Танец зонтов. Леон открыл дверь Еве. Его жест был таким же — протянутая рука джентльмена. Но когда ее холодные пальцы легли на его ладонь, его хватка была крепче, быстрее, почти грубой. Он вытащил ее из машины решительным рывком. И в этот момент она мельком увидела его лицо. Каменная маска дрогнула. В уголках губ играла усмешка. Тонкая, едва заметная, но… живая. Нетерпеливая? Предвкушающая? Зловещая? Она не поняла. Но в его хватке, в этом рывке чувствовалась новая, сдерживаемая энергия, как у хищника перед прыжком. Дверь ресторана открылась, выпустив волну теплого, густого воздуха, смешанного с ароматами свежеиспеченного хлеба, черных трюфелей, жареного на углях мяса и дорогого, крепкого кофе. Их встретил метрдотель, безупречный, как часовой, с лицом, вырезанным из старого, благородного дерева, и взглядом, видевшим все и ничто. — Месье Харрис. Мадемуазель. Ваш столик готов, — его голос был низким, бархатистым, идеально выверенным. Их провели не в общий зал, где тихо переговаривались изысканные пары, а в небольшую, уединенную нишу, отделенную от остального пространства высокими живыми фикусами в массивных кадках и легкой полупрозрачной ширмой из рисовой бумаги. Здесь царил полумрак, светили лишь несколько толстых восковых свечей в тяжелых хрустальных подсвечниках на столе и приглушенное бра на стене. Стол был накрыт белоснежной льняной скатертью, столовое серебро и хрустальные бокалы сверкали в мерцающем, таинственном свете. Где-то в глубине зала, за ширмой, тихо лилась живая музыка — томное соло контрабаса и сдержанные аккорды рояля, играющие что-то джазовое, меланхоличное и чувственное. Ева почувствовала себя неловко с первых же секунд. Внешне она была безупречна: новое платье цвета морской волны, идеально сидящее по фигуре, новые туфли цвета слоновой кости, бриллиантовая капля на шее, мерцающая в свете свечей, как слеза. Но внутри она была все той же девочкой с грязных улиц. Девчонкой, которую били за опрокинутую миску с дешевой похлебкой, за невымытый вовремя пол в притоне. Мир столовых приборов, расставленных в загадочном порядке (зачем столько вилок и ножей?), незнакомых запахов изысканной еды и томной музыки был для нее чужим, пугающим и враждебным. Она села на край стула, спина неестественно прямая, руки сжаты на коленях, спрятанные под скатертью. Пальцы правой руки непроизвольно коснулись шрамов на левом запястье — неглубоких, но еще розовых, болезненных линий, напоминающих о ее недавнем, отчаянном порыве к свободе. Метрдотель вручил им меню. Толстые, кожаные фолианты с тиснеными золотом буквами. Ева открыла свою. И утонула. Названия блюд были на французском, длинные, замысловатые, как заклинания. «Конфи из утиных ножек с вишневым гелем и пюре из сельдерея». «Тартар из тунца с авокадо, васаби-кремом и хрустящими водорослями». «Равиоли с трюфельной начинкой под соусом из белых грибов и золотом листа». Она понимала лишь отдельные, знакомые слова. Утка. Тунец. Равиоли. Грибы. Все остальное было тарабарщиной. Гель? Васаби? Конфи? Золотой лист? Она почувствовала на себе тяжелый взгляд Леона. Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула, его пальцы медленно водили по ножке бокала с чистой водой со льдом и лимоном. Он наблюдал. Молча. Ждал. Наслаждался ее растерянностью. К ним подошел официант, молодой, с безукоризненной осанкой и лицом, вышколенным до бесстрастности. — Готовы сделать заказ, месье? Мадемуазель? — его голос был тихим, почтительным. Леон кивнул в сторону Евы, не отрывая от нее взгляда. — Она начнет. Официант повернулся к ней, на лице его появилась вежливая, профессиональная улыбка. Ева покраснела. Она указала пальцем в меню на первое попавшееся, пугающе непонятное название. — Это… это что? — спросила она тихо, запинаясь, голос звучал чужим. — «Аспик из фуа-гра с портвейновым желе и тостами из бриоши», мадемуазель, — вежливо, но без тени снисхождения пояснил официант. Ева смущенно моргнула. — Аспик? Фуа-гра? Это… мясо? — она знала слово «фуа-гра» из журналов, но не могла представить это на тарелке. — Фуа-гра — это печень специально откормленного гуся, мадемуазель, — пояснил официант, слегка подняв бровь. — Аспик — это заливное. Блюдо подается холодным, с желе из портвейна и поджаренным, хрустящим хлебом бриошь. Ева смотрела на него большими, растерянными глазами. Печень гуся? Заливное? Холодное? Она ожидала чего-то понятного, вроде супа или котлеты. Она снова тыкнула пальцем в меню, пытаясь найти что-то знакомое. — А это? «Карпаччо из телятины с рукколой, пармезаном и трюфельным маслом»? — она выговорила название с трудом. — Да, мадемуазель. Очень тонко нарезанная, практически сырая телятина высшего качества… — Сырая? — голос Евы дрогнул от непонимания и легкого отвращения. — Но… ее же есть нельзя? Она же… с кровью? Это опасно! Официант слегка растерялся, его профессиональное спокойствие дало трещину. Он привык к знатокам, к тем, кто кивал с пониманием, обсуждая тонкости вкуса. — Это деликатес, мадемуазель. Мясо высшего качества, маринованное в специальном соусе, абсолютно безопасно… Ева уже листала меню дальше, ее тревога росла, лицо горело от стыда. Она чувствовала взгляд Леона, как физическое давление. — А вот это? «Суп-крем из артишоков с хрустящим трюфелем и микрозеленью»? А микрозелень? Это трава? Маленькая трава? — ее голос звучал все тише, все более потерянно. Официант начал слегка паниковать под пристальным, ледяным, не отрывающимся взглядом Леона. Он пытался объяснить про микрозелень (молодые побеги салатов, рукколы…), но Ева слушала с все большим недоумением, задавая все новые, наивные вопросы, выдававшие ее абсолютную принадлежность к другому миру. «А трюфель — это гриб? Почему он такой дорогой? А «крем» — это как суп-пюре? Как картошка толченая?». Она выглядела как дикаренок, впервые попавший в цивилизацию и растерянный ее сложностью. Ее нелепость, ее полное незнание правил этого мира, ее происхождение — все было оголено здесь, под мягким, но беспощадным светом свечей, на глазах у бесстрастного официанта и, главное, у Леона. Леон наблюдал. Не прерывал. Его серые глаза были непроницаемы, как сталь, но в их глубине что-то происходило. Он видел в ее растерянности, в этих детских, почти глупых вопросах, в ее смущенном румянце… отголоски. Глухие, но отчетливые отголоски чего-то очень давнего. Своего. Он отхлебнул ледяной воды. Вкус был чистым, безжалостным. Как тогда… дождевая вода, стекавшая по лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Память врезалась резко, как нож между ребер:                   Холод. Пронизывающий, до самых костей. Мелкий дождь… противный, ледяной, пробирающий под ветхую одежду. Он, молодой, тощий, с уже тогда серыми, старыми глазами в юном лице, копошится в перевернутом мусорном баке у черного, облупленного хода дорогого ресторана. Его пальцы, обмороженные, липкие от грязи и жира, лихорадочно рылись в объедках, в жирной бумаге, в острых костях. Он вытащил полуобглоданную куриную ножку, кусок хлеба с синеватой плесенью по краям, несколько листьев салата, пропитанных маслянистым соусом. Что-то сунул в рот сразу — холодный жир, приторная сладость соуса, чужой голод. Что-то более-менее целое — в мокрый, прозрачный пластиковый пакет. Тело дрожало от холода и слабости, живот сводило от голода. Он ждал здесь часами, прячась в тени, пока кухня не выбросит остатки богатого ужина. Это была удача — относительно свежее. Он уже собрался уходить, подобрав последний кусок, когда… Над ним нависла тень. Большая, расплывчатая, жирная. Прежде чем он успел обернуться, сильный, грубый толчок в спину швырнул его лицом вниз, в лужу с мутной, вонючей водой, смешанной с помоями. Он захлебнулся, поперхнулся грязью, почувствовав ее противный вкус во рту и носу. Грубые, сильные руки вцепились в его ветхую, промокшую куртку, переворачивая, как тряпку. Помощник повара, краснорожий, с налитыми кровью глазами, в грязном, заляпанном фартуке. Его кулак, тяжелый, как молот, со всей силы врезал Леону в поддых. Воздух вырвался со стоном. Еще удар. По ребрам. Боль, острая и жгучая, пронзила все тело. — Заебали, шавки! — сипло прошипел мужчина, его дыхание пахло дешевой водкой, чесноком и перегаром. — Крысы помойные! Гадите тут! Он схватил Леона за шиворот и за шкирку, как щенка, и потащил, волоча по мокрому асфальту. Вышвырнул в темный, забитый пустыми ящиками и битым стеклом переулок, далеко от заветного бака. Леон упал на колени, содрогаясь от кашля, выплевывая грязь и кровь, на вкус похожую на ржавчину. Помощник повара стоял над ним, тяжело дыша, его тень накрывала Леона. Плюнул. Густой, липкий плевок шлепнулся Леону на щеку, медленно сползая вниз. — Чтоб ноги твоей тут больше не было, гнида! — рявкнул он хрипло и ушел, хлопнув черной, тяжелой дверью с грохотом. Леон остался сидеть в луже, в темноте переулка. Дождь хлестал по спине, проникая под одежду. Боль в животе и ребрах пульсировала, напоминая о каждом ударе. Голод был сильнее боли. Он стиснул зубы до хруста, сжимая в кулаке мокрый пакет с жалкой добычей. Слезы? Нет. Слез не было. Была только черная, липкая, как эта лужа, ненависть. Ко всему. Ко всем. К этому ресторану, откуда пахло едой. К этому жирному, пьяному ублюдку. К этому миру, который его выбросил, как мусор, и теперь пинал ногами. Вернулся во французский ресторан. В тепло. В роскошь. В свое бесспорное королевство. Он видел Еву, все еще смущенно слушающую официанта, объяснявшего ей про «тартар» и безопасность сырого мяса. В ее детской растерянности, в этом незнании элементарных для его нынешнего круга вещей, он видел отблеск своего прошлого. Своего унижения. Своей голодной, затоптанной, грязной юности. Когда он в последний раз испытывал что-то похожее на… радость? На чистый, неомраченный восторг? Он перебирал в памяти. Никогда. Даже первые большие деньги, первая настоящая власть не принесли радости. Только холодное, безэмоциональное удовлетворение. Только уверенность в том, что его больше не швырнут лицом в лужу и не плюнут в лицо. — Достаточно, — его голос, тихий, но режущий, как лезвие по шелку, оборвал объяснения официанта. — Я закажу. Принесите бутылку Гленфиддик 30 лет. Лед отдельно. И для мадемуазель… — он бегло, но окончательно взглянул в меню, — «Кассуле» из утки. И салат из сезонных овощей. Без микрозелени. И воды с лимоном. Официант, явно облегченный, поклонился чуть глубже и исчез в полумраке зала, как по волшебству. Леон снова уставился на Еву. Его взгляд скользнул по ее лицу, по холодному сиянию бриллиантовой капли на шее, и остановился на багровом засосе чуть ниже мочки уха, который выглядел особенно темным на ее бледной коже в мерцании свечей. Его засосе. В этой детской растерянности, смешанной с ее новой, искусственной красотой и следом его грубой страсти, было что-то… невыразимо эротичное. Его мысли, всегда контролируемые, потекли по опасному, темному руслу. Принесли еду. Его виски — золотисто-янтарный, с глубоким, сложным ароматом дуба, ванили и специй — налили в тяжелый хрустальный стакан. Ее «кассуле» — густое, ароматное рагу из утки, белой фасоли, свиных колбасок и копченостей, подаваемое в глиняной горшочке. Простое по сути, но сытное, роскошное качеством ингредиентов. И салат — свежие, хрустящие овощи ярких цветов, политые оливковым маслом холодного отжима и каплей бальзамика. Ева сначала ела осторожно, боясь сделать что-то не так, снова опозориться. Потом, почувствовав вкус настоящей, горячей, изысканной еды, забылась. Голод, настоящий физический голод, взял верх над смущением, страхом и усталостью. Она ела с жадностью, но не по-звериному, а с каким-то наивным, чистым удовольствием, забыв о манерах, о Леоне, о ресторане. Она отламывала кусочек хрустящего, теплого хлеба, макала его в густой, насыщенный соус рагу. Откусывала. Жевала, закрыв на мгновение глаза, наслаждаясь взрывом вкусов. Потом — кусочек нежной, тающей во рту утки. Вилка с овощем: она откусила кончик молодой, сладкой морковки. Хруст. Сочность. Капля оливкового масла и бальзамика повисла на ее нижней губе. Леон не ел. Он пил виски, маленькими, точными глотками, и смотрел. Смотрел, как она ест. И в его голове, привыкшей к расчету и контролю, разворачивался другой, темный сценарий, под аккомпанемент томного джаза. Ее губы, обхватывающие морковку… это были ее губы, обхватывающие его член. Неопытные, неумелые, но жадные, послушные. Этот сочный хруст… это был стон, вырывающийся из ее горла под его ладонью. Капля соуса на уголке губ… это была его сперма, смешанная с ее слюной, капля, которую он сейчас слижет своим языком, заставив ее сглотнуть. Ее пальцы, сжимающие ножку бокала с водой… это были ее пальцы, впивающиеся ему в бедра, цепляясь, когда он вгоняет в нее всю свою ярость и желание. Жар от горшочка с рагу разлился по его паху, превратившись в жаркую, пульсирующую волну желания. Он представлял, как встает. Как опрокидывает скатерть. Звон падающего хрусталя и серебра. Как прижимает ее к холодному, полированному дереву стола, к белой льняной ткани. Как рвет это новое платье цвета морской волны, обнажая хрупкое тело. Как входит в нее грубо, глубоко, здесь и сейчас, под чувственные звуки контрабаса, на глазах у этого всего… этого богатого, сытого мира, который когда-то вышвырнул его в грязь, как мусор. Его кукла. Его Колибри. Соблазнительная в своей невинной жадности и абсолютной покорности. Поток картин был настолько ярок, настолько властен, что его пальцы сжали стакан так, что хрусталь мог треснуть. Он с усилием, почти физическим, отвел взгляд. Нашел внутренний карман пиджака. Достал тонкий, черный телефон. Холод стекла и металла в руке немного остудил пыл, вернул контроль. На экране — сообщение от Фреда: «Звонил Грей Дэвис. Настойчиво просит встречи 3-го. По поводу просроченной оплаты за «крышу» «Мулен Руж». Ждет подтверждения времени». Леон замер на долю секунды. Грей Дэвис. Человек в галстуке, который посмел прикоснуться к его вещи. К Еве. К его собственности. Леон мысленно вернулся к тому ливню, к тому переулку за клубом «Ночной Экстаз», к своей слепой ярости. К его пальцу, грубо стирающему след чужого поцелуя с ее губ. Он планировал заняться Греем. Основательно. Жестоко. Наказать за дерзость. Напомнить, что значит — трогать собственность Леона Харриса. Сломать его бизнес, его жизнь, его самомнение. Сделать его таким же нищим и униженным, каким был он сам когда-то. Но потом появилась Ева. Она вошла в его золотую клетку. Добровольно? Или под давлением обстоятельств? Неважно. Она была здесь. Она затмила все. Даже жажду мести. «Мулен Руж», этот клуб, эта мелкая крысиная нора с его грязными деньгами за «крышу» — все это стало незначительным фоном, серым и неинтересным. Грей Дэвис был мелкой, назойливой мушкой, которую можно прихлопнуть позже. Когда это доставит больше удовольствия. Когда его Колибри будет полностью его, сломлена и послушна, и само имя Грея будет вызывать у нее только приступ паники и стыда. Он быстро, почти машинально, набрал ответ Фреду, который, он знал, стоял где-то в тени ресторана, наблюдая: «Отказать». Леон отложил телефон на белую скатерть рядом со стаканом виски. Его взгляд снова нашел Еву. Она доедала последний кусочек утки, аккуратно собирая густой соус хлебом, ее движения были сосредоточенными, почти детскими. Следы детской радости от простой, сытной еды еще светились на ее усталом лице, смешиваясь с глубокими тенями под глазами. Багровые засосы на ее шее казались особенно темными, почти черными в призрачном свете свечей. Его метки. Его собственность. Леон сделал большой глоток виски. Жгучая, теплая волна прошла по горлу, разливаясь по телу. Деньги Грея были ему не нужны. Пусть пока живет. Пока что Леон был занят. Очень занят. Его новая, самая ценная игрушка требовала всего его внимания, всей его темной, сосредоточенной энергии. И он не собирался отвлекаться.

***

                  Дождь. Он не прекращался. Вечный, монотонный аккомпанемент к этому городу-трясине. Капли стекали по замутненному окну забегаловки «Джо», рисуя извилистые, грязные дорожки на стекле. Внутри пахло пережаренным жиром, дешевым кофе и отчаянием. Грей сидел в углу, уткнувшись в пустую кружку. Пальцы его нервно барабанили по липкому пластику столешницы. Отказ секретарши Леона Харриса все еще звенел в ушах, холодный и безжизненный, как эхо в пустой склеп. «Извините, но Леон Харрис не сможет вас принять в ближайшее время». Никаких объяснений. Никакой надежды. Тупик. Опять. Дверь скрипнула, впустив порцию влажного, холодного воздуха и шум улицы. Грей не поднял головы. Шаги — твердые, неспешные — приблизились к его столику. Тень упала на стол. Только тогда он взглянул вверх. Генри Райс стоял перед ним. Не в плаще с капюшоном, а в простом темном пальто, капли дождя блестели на плечах. Лицо — все та же высеченная из камня маска усталости, но в карих глазах не было ни капли удивления. — Не получилось, — хрипло выдавил Грей, прежде чем Райс успел сесть. Голос звучал чужим, надтреснутым. Райс кивнул. Опустился на противоположный пластиковый стул, который жалобно скрипнул под его весом. Он снял перчатки, мокрые от дождя, положил их рядом. К столику подошла получонная официантка. Поставила перед новоприбывшем гостем кружку и налила кофе, после ушла. — Леон Харрис, — произнес Райс, отхлебнув кофе. Голос был ровным, констатирующим факт. — Не тот человек, кого можно застать врасплох телефонным звонком. Или заманить в ловушку вежливости. — он посмотрел на Грея поверх кружки. — Не ваша вина. Он… неприступен. Особенно сейчас. «Особенно с ней», — мысленно закончил Грей. Образ Евы в бронированном «Кадиллаке», куклы в золотой клетке, снова встал перед глазами. Остро. Болезненно. — Значит, все? — спросил Грей, в его голосе прозвучала горечь, граничащая с истерикой. — Значит, смириться? Ждать, пока он… пока он ее сломает окончательно? Или пока не пришлет своих людей за мной? Райс не ответил сразу. Его взгляд скользнул по грязному полу, по засаленным стенам, по одинокой фигуре бармена, лениво вытиравшего стаканы. Казалось, он взвешивал что-то. Что-то тяжелое и опасное. Тишина между ними натягивалась, как струна. Шум забегаловки — шипение плиты, приглушенный гул телевизора — казался далеким, нереальным. — Ждать, — наконец сказал Райс. Слово прозвучало тихо, но с неожиданной твердостью. — Но не смиренно. Активно. Он достал из внутреннего кармана пальто не новый, а старый, потрепанный кнопочный телефон. Дешевая модель, каких уже не найти. Потертый черный пластик, крошечный экран. Он положил его на стол перед Греем. Телефон лежал между ними, как артефакт из другого времени, из другой, более грязной войны. — Это твой якорь, — пояснил Райс. Голос его понизился до шепота, едва слышного под шум дождя за окном. — Единственный способ связаться. Со мной. Только со мной. Грей взял телефон. Он был холодным и невесомым. Он открыл его. Экран тускло засветился синим. В списке контактов — пусто. Только одна запись в памяти набранных номеров. Один-единственный номер, не начинающийся с привычных кодов города. — Один номер, — подтвердил Райс, следя за его взглядом. — Мой. Но не прямой. Ретранслятор. Одноразовый. — он сделал паузу, его карие глаза пристально впились в Грея. — Правило одно. Только один звонок. Короткий. Два гудка. И кладешь трубку. Понимаешь? Не больше. Грей кивнул, сжимая дешевый пластик в ладони. Телефон казался одновременно и спасательным кругом, и билетом в один конец. — Если… если ты не ответишь? — спросил он, чувствуя, как подступает знакомый холод страха. — Если не отвечу сразу, — Райс отхлебнул кофе, его лицо оставалось непроницаемым, — значит, рядом тени. Или я не уверен в чистоте эфира. Или… или меня уже нет. — он произнес это без эмоций, как констатацию погоды. — В таком случае — жди. Не звони снова. Никогда. Это будет сигналом отбоя. Навсегда. Забудь этот номер. Выбрось телефон. Плыви по течению. Выживай как можешь. Тяжесть слов повисла в воздухе. «Или меня уже нет». Грей подавил ком в горле. Мир за окном казался еще более враждебным, пропитанным невидимыми угрозами. — А если ответишь? — прошептал он. — Значит, чисто. Значит, слушай. И делай точно то, что скажу. Без вопросов. Без колебаний. — Райс положил свою крупную, сильную руку поверх руки Грея, сжимавшей телефон. Прикосновение было кратким, но обжигающе серьезным, — запомни, Грей. В этом городе доверять нельзя никому. Ни воздуху. Ни стенам. Ни случайным прохожим. Ни собственному отражению в витрине. Леон вездесущ. Его уши слышат шепот через три квартала. Его глаза видят в темноте, — он сжал руку Грея на мгновение сильнее. — Этот кусок пластмассы — твоя единственная ниточка. Не теряй ее. И используй только тогда, когда другого выхода не будет. Только тогда. Понял? — Понял, — Грей кивнул, глотая. Телефон в его руке внезапно показался невероятно тяжелым. — Но… что я жду? Сигнала от тебя? Или… он сам появится? Райс убрал руку. Его взгляд стал отрешенным, он смотрел куда-то сквозь грязное окно, в серую пелену дождя. — Он появится, — сказал он с ледяной уверенностью. — Леон Харрис не оставляет долгов. Особенно долгов, за которые заплачено кровью и предательством. Особенно теперь, когда он уверен, что держит все нитки. — в его голосе прозвучало что-то вроде презрительного удивления. — Отсрочка для Эрика… это был жест. Или проверка. Или часть какой-то его извращенной игры, но время вышло. Он придет за своим. Лично. Чтобы посмотреть в глаза должнику. Чтобы напомнить, кто здесь Бог. — Райс перевел взгляд обратно на Грея. В его карих глазах горел холодный, нечеловеческий огонь знания. — Он придет. В назначенный час. Или близко к нему. Твоя задача — быть готовым. И ждать моего сигнала. Если он прозвучит, — он поднял кружку с кофе, как тост. Но тоста не последовало. — Жди, Грей. Держись. И не делай глупостей. Тупик — это только иллюзия. Иногда нужно просто… переждать бурю. Он допил кофе залпом, встал. Пластиковый стул снова жалобно скрипнул. Райс положил купюру за кофе, натянул перчатки и поправил воротник пальто. Он снова стал тенью, готовой раствориться в сером мраке за дверью. — Береги телефон, — бросил он напоследок. — И береги себя. До связи. Он развернулся и пошел к выходу. Не оглядываясь. Дверь открылась, впустив порцию холодного влажного воздуха и навязчивый стук дождя по асфальту. Захлопнулась. Грей остался один. С пустой кружкой и с потрепанным телефоном в руке, который лежал на липком столе, как единственная граната в окопе перед атакой. Он взял его, сжал. Пластик впился в ладонь. За окном город тонул в ливне, серый и безразличный. «Он придет». Слова Райса звучали в голове, как приговор и как обещание. Страх был все тем же, ледяным и всеобъемлющим, но теперь в нем появилась точка опоры. Маленькая, ненадежная, как этот дешевый телефон. Точка ожидания. Точка возможного удара. Он спрятал телефон во внутренний карман пиджака, почувствовав его холодок у сердца. Грей заплатил за кофе, встал. Шагнул в вечный дождь. Навстречу ожиданию. Навстречу встрече с дьяволом, который обязательно придет. И в этот раз Грей должен был быть готов. С телефоном в кармане и смертью на кончиках пальцев. Шанс. Всего лишь шанс. Но больше, чем ничего.