Колибри

                  Пробуждение пришло не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна густого, химического болота. Последние дни сливались в одно мутное пятно — полоски света сквозь опущенные веки, горьковатый привкус таблеток на языке, расплывчатые силуэты, нависающие над кроватью. Леон. Его лицо, обычно маска холодного контроля, казалось напряженным, линии вокруг рта и глаз резче обычного. Его руки, мывшие ее тело губкой с каким-то дорогим, бездушным ароматом, расчесывавшие волосы с механической точностью. Его пальцы, вкладывающие в ее безвольный рот крошечные цветные капсулы снотворного, антибиотиков, обезболивающего. Потом — доктор Смит, его бледное, озабоченное лицо, холодное прикосновение тонометра, резкий щелчок термометра, унизительное ощущение его смазанных чем-то прохладным и липким пальцев там, где жгло и рвалось изнутри после джакузи. И тени. Тени Фреда. Бесшумное появление с серебряным подносом, полным аптечного арсенала, или с новым букетом — ярким, чуждым пятном в полумраке. Желтые розы. Оранжевые. Ярко-красные, как запекшаяся кровь. Все проплывало как в плотном, больном тумане, лишенное четкости, почти лишенное смысла. Сон наяву. Химический кошмар. Но сегодня… сегодня туман начал рассеиваться. Не полностью — тяжесть в конечностях, легкая ватность в голове оставались, — но достаточно, чтобы сознание, словно подводная лодка, всплыло на поверхность ледяной реальности. Ева лежала, глядя в потолок, ощущая каждый стежок на одеяле, каждый удар собственного сердца где-то глубоко в груди. Пустота. Огромная, бездонная пустота, заполнившая все пространство внутри, вытеснившая знакомый, жгучий комок страха. На его месте — холодное, почти минеральное принятие. Как будто ее душу выскоблили до блестящего, безжизненного камня. Она пошевелилась. Мышцы отозвались тупой ленью, протестом. Но воля — новая, хрупкая, как лед на луже, но воля — заставила их подчиниться. Она откинула одеяло. Холод комнатного воздуха обжег голую кожу. Леон не разрешал одежду. Никогда после… инцидента. Чтобы видеть. Контролировать. Напоминать о ее наготе, ее уязвимости. Она поставила босые ноги на пол. Ледяной пол. Мурашки побежали по коже, заставив напрячься. Она встала. Весь мир слегка качнулся, пол под ногами уплыл на мгновение, но она удержалась, вцепившись пальцами в край матраса. Голова кружилась, но не от страха. От слабости. От химии, все еще циркулирующей в крови. Шаги к ванной были медленными, неуверенными. Каждый шаг отдавался глухим стуком по полу в тишине комнаты. Она дошла. Закрыла за собой дверь. Не щелкнул замок — его сняли после… последней попытки. Только тихий шелест дерева о дерево. Здесь воздух был другим — влажным, пахнущим мылом и все той же, въедливой лекарственной стерильностью. Она подошла к раковине. Огромной, из мрамора с прожилками, как вены. Уперлась ладонями в холодный край. Подняла глаза. Зеркало показало призрака. Бледное лицо, казавшееся почти прозрачным в полумраке. Темные круги под глазами, глубже, чем синяки. Но сами синяки… засосы на шее, на груди, на внутренней стороне бедер — почти сошли, превратившись в легкие, желтовато-сизые тени, едва различимые на фоне фарфоровой белизны кожи. На внутренней стороне предплечий — две тонкие розоватые линии. Шрамы. Неглубокие. Аккуратные. Следы отчаяния, которое тоже казалось теперь чем-то далеким, почти не своим. Само тело… тело было почти идеальным. Чуть худее, чем раньше, ключицы резче выступали, ребра чуть проступали под кожей. Синяки — остатки пальцев Леона на бедрах, на талии — уже были не лиловыми, а грязно-желтыми, как старые сигаретные пятна. Рассасывались. Исчезали. Словно и не было ничего. Словно тело упорно пыталось забыть. Ногти на руках — безупречной формы, аккуратно подпиленные, отполированные. Леон ухаживал. Пока она спала. Ухаживал за своей игрушкой. Поддерживал товарный вид. Ева смотрела на свое отражение. Глаза, казавшиеся огромными на исхудавшем лице, смотрели на нее без выражения. Пустота. Только пустота смотрела из глубины зрачков. Ни трепета страха, ни искры надежды. Холодное, мертвое принятие. Она была готова. Готова к нему. К Леону. К его возвращению. К новой волне методичной, предсказуемой агрессии. Она запомнила его ритм. Знакомый танец унижения и боли. Он накатывал волнами, стабильными, как приливы. И ее не удивило бы, не вызвало бы ни малейшей искры протеста, если бы он сейчас, сию минуту, снес эту дверь своим плечом, ворвался с грохотом, как разъяренный бог, и взял ее прямо здесь, на этой холодной, красивой раковине. Прижал к мрамору, вогнал в нее со всей яростью, разбивая вновь обретенную хрупкость. Она приняла это. Как неизбежность. Как погоду. Она размяла шею, почувствовав хруст позвонков. Потом открыла кран. Вода хлынула с шипением, пар заклубился над раковиной. Она наклонилась, зачерпнула ладонями ледяную влагу, плеснула себе в лицо. Потом еще раз. И еще. Вода стекала по щекам, по шее, капала с подбородка на грудь, оставляя холодные дорожки. Она смотрела на мокрое лицо в зеркале. Пустота оставалась. Но где-то в глубине, как червь под камнем, шевельнулась мысль. Тактика. Если в ней больше нет страха… если она перестанет трепетать, выть от боли, молить о пощаде… станет ли она ему скучна? Эта тварь, Леон, питался ее страхом, ее унижением. А если кормушка опустеет? Что тогда? И тогда, резко, как удар ножом в тишине, в сознание врезалось воспоминание. Джакузи. Кипящая вода. Его руки, сжимающие ее талию как тиски. Его бедра, работающие как поршни, когда он, устав от ее медлительности, ее робости, потерял последние крохи терпения. Как он вгонял ее на себя с яростной силой, раз за разом, вода хлестала, ее тело рвануло вверх на гребне грубого, неожиданного, всепоглощающего наслаждения. Приятная волна, горячая и постыдная, прошла сейчас по ее телу от макушки до кончиков пальцев ног. Соски налились, напряглись под каплями воды. Низ живота сжался в сладком спазме. Ей нравилось. Господи, кому она лжет? Ей нравились эти его всплески ярости, переходящие в животную страсть. Нравилась сила, с которой он ломал ее сопротивление, физическое или моральное. Каждое насилие, каждый акт унижения не просто закалял ее — он превращался в извращенный фетиш, в тайный источник жгучего, запретного возбуждения. Кто бы мог подумать? Кто бы мог предсказать, что в глубинах ее души привьется такой чудовищный, такой сладкий паразит? Тишину комнаты разрезал звук. Тупой, металлический щелчок. Дверь в спальню открылась. Ева замерла у раковины, вода все еще стекала по ее подбородку. Леон? Нет. Он врывался бы с грохотом, с треском, заявляя о своем присутствии как божество, требующее поклонения. Эдгар? Он всегда стучался, робко и навязчиво. Оставался… Фред. Только Фред. Бесшумный призрак этого дома. Она услышала, как дверь открылась чуть шире, как кто-то вошел. И… остановился. Почти сразу. На пороге. Уверенный, что она еще спит, погруженная в химический сон? Потом — звук шагов. Негромких, осторожных, но отчетливых. Шаги направились не к кровати. Они шли сюда. К ванной. Прямо к этой двери. Ева знала. Она знала. Она успела тогда, в джакузи, сквозь боль, сквозь воду, брызгавшую в лицо, сквозь ярость Леона, уловить его взгляд. В щели. В той двери, что он так старательно подпирал плечом. Зеленый, холодный, как болотная тина, глаз. И в нем — не сочувствие, не ужас. В нем было… наслаждение. Спокойное, сосредоточенное наслаждение от картины ее унижения, ее боли. Она хотела тогда крикнуть. Крикнуть ему: «Помоги!» Но что он мог сделать? Что сделал бы? И этот взгляд… он застыл в памяти. Ева сделала глубокий, почти беззвучный вдох. Выпрямила спину. Расправила плечи, сбрасывая с них остатки ватной слабости. Вода капала с ее тела на пол. Она повернулась от раковины. Подошла к двери ванной. Ее отражение в зеркале осталось позади — бледный призрак с глазами, в которых пустота начала замещаться чем-то иным. Холодным. Расчетливым. Вызывающим. Рука легла на ручку. Плавное движение. Дверь ванной отворилась беззвучно, распахнувшись внезапно, как ловушка. Ева стояла на пороге, обнаженная, мокрая от умывания, капли воды стекая по ключицам, по впадине между грудями, исчезая в тени лобка. Она не прикрывалась. Воздух в спальне, все еще пропитанный лекарственной затхлостью и сладковатым душком терракотовых роз. Пол под босыми ступнями был холодным. Фред стоял в двух шагах. Его рука, занесенная для стука в ту самую дверь, застыла в воздухе — белый кожаный коготь, готовый коснуться дерева. На его обычно бесстрастном лице мелькнуло нечто неуловимое — не шок, не смущение, а скорее мгновенная переоценка обстановки, как у шахматиста, увидевшего неожиданный ход. Его глаза, холодные и зеленые, как болотная тина, скользнули по ней, от мокрых прядей волос, прилипших к вискам, до бледных стоп, вжавшихся в холодный пол. Оценка. Холодная, методичная. Как всегда. Ева позволила ироничной улыбке тронуть уголки своих губ. Безразличие, которое она натянула на себя как доспехи, казалось, звенело тишиной. Она прошла мимо него, ощущая на своей коже его взгляд, тяжелый и аналитический. Запах его — дорогого одеколона с ноткой чего-то химически чистого, как спирт, смешался с ароматом роз и лекарств. Она подошла к букету, яркие бутоны терракотового цвета, похожие на запекшуюся кровь. Затем она повернулась и опустилась на край огромной кровати. Пружины едва ахнули. Она откинулась назад, опершись на локти, демонстративно вытянув перед собой ноги, а потом плавно, соблазнительно закинула одну на другую. Нога легла на ногу, открывая взору всю сокровенную гладкость, розетку ануса и темную щель между половых губ. Она чувствовала холод воздуха на самых интимных местах. Страх? Да, где-то далеко, в запертом подземелье души, он копошился, крошечный и незначительный. Но на поверхности — только вызов. И странное, щекочущее нервы возбуждение. Леон выковал из нее это. Его ярость, его унижения, его животная страсть — все это превратилось в извращенное топливо. Кто бы мог подумать? Мысль о том, что ему это может наскучить, если она перестанет бояться, пронеслась как холодный ветерок, но тут же была сожжена вспыхнувшим внутри жаром. Она подняла руку, изящно согнув запястье, и поманила Фреда пальцем. Неспешно. Как змея, заманивающая жертву. Фред не колебался. Его лицо снова стало маской, но в глубине зеленых озер его глаз вспыхнул тот самый, знакомый по щели в двери, странный огонь — смесь любопытства, жестокости и… голода? Он подошел. Вплотную. Его безупречный костюм, идеальная линия брюк были теперь прямо перед ее распахнутыми ногами. Она смотрела на него снизу вверх, подбородок приподнят, взгляд — открытый вызов. — Зачем пожаловал? — спросила она, и ее голос звучал хрипловато от недавнего сна и напряжения, но твердо. — Цветы новые принес? Или просто проверить, дышит ли еще птичка в клетке? Фред не ответил сразу. Его взгляд скользнул от ее глаз к ее груди, к животу, к тому месту, которое было открыто его взору. Он дышал ровно, но Ева уловила легкое напряжение в его челюсти. — Босс, — начал он своим ровным, бесцветным голосом, — Леон. Вынужден был срочно уехать. Деловые переговоры. На несколько дней. — Он сделал микроскопическую паузу. — Он поручил мне присмотреть за вами. Убедиться, что у вас есть все необходимое. Пока он говорил эти формальные, пустые слова, Ева медленно вытянула ногу. Пальцы ее ступни, розовые и аккуратные, уперлись в плотную ткань его брюк, чуть ниже пояса. Она почувствовала под тонкой подошвой твердый, начинающий набухать валик. И провела. Медленно. От одного края к другому, по всей длине скрытого под тканью напряжения. — Присмотреть? — повторила она, и ирония в ее голосе зазвенела острее. — Как тогда? В джакузи? Я видела твой глаз в щели, Фред. Видела, как ты смотрел. Как наслаждался картиночкой. Хотелось крикнуть тебе тогда… но что бы ты сделал? — она провела пальцем ноги еще раз, сильнее надавив. — Остановил бы Леона? Или… присоединился? Фред не отпрянул. Не дрогнул. Но его зрачки, пристально смотрящие на нее, расширились, поглощая зеленую радужку, превращаясь в черные бездны. В них не было ни отрицания, ни смущения. Только… признание? И тот самый огонь разгорался ярче. — Кричать было бесполезно, — произнес он спокойно. Его рука в белой перчатке вдруг сжала ее лодыжку. Не больно, но как железными тисками. — Леон знает. Он знает все. — его голос опустился до шепота, ледяного и обжигающего одновременно. — Даже если бы я сейчас захотел… взять тебя. Вытрахать эту извращенную птичью душонку прямо здесь… он бы не сказал ни слова. Потому что ты — его. И только его. И все, что с тобой происходит, даже через других… это все равно его воля. Слова, такие грязные и такие… правдивые, ударили в Еву не страхом, а волной лихорадочного жара. Она представила это: Фреда, грубого, методичного, на ней. А потом — Леона. Врывающегося, яростного, ревнивого до бешенства, душащего Фреда голыми руками за то, что посмел коснуться его собственности. Картина была настолько яркой, настолько возбуждающей, что она глухо застонала, непроизвольно выгнув спину, подставив грудь. Ее рука сама потянулась к рту. Два пальца — указательный и средний — скользнули между губ. Она облизала их медленно, смакуя, не сводя с Фреда горящего, вызывающего взгляда. Она видела, как его пальцы в перчатке впились сильнее в ее лодыжку. Видела, как выпуклость в брюках стала отчетливее, тверже. Ее взгляд скользнул вверх, к углу потолка. Туда, где чернел безликий глаз камеры наблюдения. — Уверена, — прошептала она, вынимая мокрые пальцы изо рта, тонкая нить слюны повисла между ними и губами, — уверена, что ты их… выключаешь. Или перематываешь пленку. Когда заходишь сюда. Иначе… как бы ты объяснил Леону вот это? — она провела влажным пальцем по воздуху, указывая на себя, на него, на ее открытые ноги, на его руку на ее лодыжке. — Он бы ничего не сделал? Может быть. Но ты… ты не хочешь, чтобы он все знал, правда? Ты любишь свои маленькие… секретики. Фред замер. Его лицо оставалось каменным, но уголок губ дрогнул, приподнявшись в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Он наклонил голову набок, как хищная птица, рассматривающая добычу. — Умная пташка, — прошипел он. Тон был почти… одобрительным. — Очень умная. Он отпустил ее лодыжку. Резко. Ева почувствовала мгновенную пустоту там, где были его пальцы. Но у нее был другой план. Ее рука, только что игравшая у рта, опустилась вниз. Пальцы скользнули по животу, ниже, к тому месту, которое уже пульсировало от возбуждения и вызова. Она шире развела ноги, открываясь ему полностью, без стыда, с демонстративной откровенностью. Кончики ее пальцев коснулись влажной, набухшей плоти, нашли чувствительный бугорок клитора. Легкое прикосновение — и ее тело вздрогнуло, по спине пробежали мурашки. Она закатила глаза, издав тихий стон, и начала ласкать себя. Нежно поначалу, круговыми движениями, глядя при этом прямо в черные бездны его зрачков. Потом сильнее. Быстрее. Ее свободная рука потянулась к груди, сжала упругую плоть, щипнула сосок, закрутила его между пальцами. Постанывания становились громче, прерывистее. Воздух наполнился влажным звуком ее пальцев, скользящих по возбужденной плоти, ее тяжелым дыханием, ее тихими, похожими на молитву, стонами. Она видела, как его дыхание участилось, как напряглись мышцы челюсти, как выпуклость под тканью брюк стала почти угрожающей. Она была на грани. Волна оргазма, черная и липкая, сладкая и унизительная, поднималась из глубины, готовая захлестнуть. Но Фред двинулся. Резко, как пантера. Его рука в белой перчатке молнией метнулась вперед, схватила ее запястье — ту руку, что ласкала клитор, — и грубо отдернула в сторону. Ева вскрикнула от неожиданности и досады. И в тот же миг его пальцы — те самые, холодные от кожи перчатки — коснулись ее. Не грубо. Нежно-оскорбительно. Он провел по внешним губам, скользнул по складкам, собрал влагу, потом коснулся самого чувствительного места, того бугорка, что только что дрожал под ее пальцами. Легкое, исследующее прикосновение. Ева вздрогнула всем телом, подавшись навстречу, но оргазм отступил, сменился мучительным, томительным ожиданием. Фред навис над ней. Он не лег на кровать полностью. Он встал одним коленом на край, придавив простыню, его тело наклонилось вперед. Он все еще держал ее запястье, но теперь отпустил его. И прежде чем она успела понять, что происходит, его рука снова была там. Два пальца в белой коже перчатки уперлись в ее вход, раздвинули губы, и вошли внутрь. Глубоко. Жестко. Без прелюдий, без ласк. Просто вошли, заполнив ее, растягивая влажные, готовые к принятию, но все еще узкие мышцы. — Ах! — вырвалось у Евы. Не крик боли. Крик… вторжения. Принятия. Ее бедра сами собой приподнялись навстречу. Фред начал двигать пальцами. Сначала медленно, почти лениво, вытаскивая почти полностью и снова вгоняя до упора. Он смотрел на ее лицо. Пристально. Холодно. Как ученый, фиксирующий реакцию подопытного. Он видел, как ее глаза закатываются, как губы раскрываются в беззвучном стоне, как по лицу разливается румянец. Видел, как отступившая было волна оргазма снова начинает накатывать, подгоняемая этим методичным, грубым вторжением. Он ускорился. Резко. Удары его пальцев стали сильнее, глубже, яростнее. Перчатка скользила внутри нее, резиново-кожаное ощущение было чуждым, но от этого еще более возбуждающим. Она чувствовала каждый шов, каждую складку на его пальцах. Он трахал ее рукой, как инструментом, без эмоций, только с холодной, сосредоточенной жестокостью. И это сводило ее с ума. Она завыла, ее тело затряслось в конвульсиях надвигающегося пика. Она рванулась навстречу, схватившись руками за простыни, готовая взорваться. И взорвалась. Спазм пронзил ее от макушки до пят, выгнув дугой, вырвав из горла дикий, хриплый крик наслаждения, смешанного с болью от грубости. Мир померк. В тот самый миг, когда волны экстаза еще бились внутри нее, Фред выдернул пальцы. Резко. Безжалостно. И тут же, сложив пальцы вместе, ударил ее. Прямо по чувствительному, перевозбужденному клитору. Со всей силы. — Ай! — крик был другим. Острым, режущим, полным невыносимой боли, в которую тут же вплелось безумное, извращенное эхо только что пережитого наслаждения. Ева дернулась, свернувшись калачиком, слезы брызнули из глаз. Боль жгла, пульсировала, сливаясь с отступающими судорогами оргазма в какой-то невообразимый, адский коктейль ощущений. Фред спокойно встал с кровати. Поправил идеальную линию пиджака. Провел рукой по безупречно уложенным волосам. Затем снял ту самую перчатку — белую, теперь слегка влажную у кончиков пальцев. Он свернул ее аккуратно и сунул в карман. Его лицо снова было непроницаемым. Только в глазах еще тлели угольки того странного огня. — Если вам что-то потребуется, — произнес он своим обычным, ровным, бесстрастным голосом, глядя куда-то поверх ее согнутой, трясущейся фигуры, — я буду в гостевой комнате. В восточном крыле. Он развернулся и пошел к двери. Шаги его были бесшумны, как у призрака. Дверь открылась и закрылась за ним без звука. Ключ щелкнул дважды в замке. Надежно. Ева лежала, свернувшись, дрожа. Боль внизу живота медленно стихала, сменяясь странной, оглушающей пустотой и… ликованием? На ее губах расползлась блаженная, безумная улыбка. Она попыталась сдержать ее, но не смогла. Из горла вырвался смешок. Тихий, срывающийся. Потом еще один. Громче. И еще. Смех нарастал, катился волнами, сотрясая ее тело, смешиваясь со слезами, которые текли по щекам ручьями, горячими и солеными. Она смеялась истерично, захлебываясь, упираясь лицом в простыню, кусая ткань, чтобы заглушить этот дикий, сумасшедший звук. Она смеялась над собой, над Фредом, над Леоном, над желтыми и терракотовыми розами, над камерой в углу, над болью, над наслаждением, над этой нелепой, ужасающей куклой, в которую она превратилась. Смеялась, пока горло не свела судорога, а в груди не осталось воздуха. И тогда она просто лежала, всхлипывая, глядя в потолок, чувствуя, как влага между ног медленно остывает, а на душе — ни страха, ни надежды. Только ледяная, бездонная пустота и странное, горькое торжество птички, клюнувшей руку, сжимающей клетку.                   Тяжелый, словно пропитанный свинцом воздух коридора висел неподвижно. Шаги Фреда глухо отдавались по полированному мрамору, звук их поглощался пустотой огромного дома. Каждый шаг уводил его дальше от той комнаты, от того взрыва истеричного смеха, смешанного со слезами, что остался позади, за массивной, черной дверью. В ушах еще стоял тот дикий звук, как эхо сумасшествия, а в кармане брюк лежал свернутый комок белой кожи — перчатка. Он остановился. Не в своей комнате. Еще нет. В полумраке перехода, где единственным светом были слабые отблески от высоких, зарешеченных окон. Вытащил перчатку. Белая кожа была чуть помята, на кончиках указательного и среднего пальцев — едва заметное, липкое пятнышко, высохшее не до конца. Он поднес ее к лицу. Медленно. Почти ритуально. Сначала — вдох. Глубокий, через ноздри, втягивая воздух, смешанный с пылью пустых коридоров и… ей. Специфический, горьковато-сладкий аромат. Ее влага, смешанная с остатками дорогого, бессердечного мыла из ванной комнаты и… чем-то еще. Чем-то глубоко личным, животным. Сладковатым, но с неприятной, лекарственной ноткой — отзвуком антибиотиков, мазей, всего того химического арсенала, что поддерживал ее тело в презентабельном для Леона виде. Запах разрушения, прикрытый стерильностью. Запах неестественности. Извращенный. Фред закрыл глаза. Кончик языка, розовый и влажный, коснулся прохладной кожи перчатки как раз над тем липким пятном. Облизнул. Медленно. Смакуя. Вкус ударил в нёбо — солоноватый, слизистый, с той же горьковатой лекарственной подложкой и… чистотой. Чистотой, которая бесила. Чистотой, словно тело отчаянно пыталось смыть все следы, все метки, оставленные Леоном. На перчатке вкус ее унижения, принятого, почти желанного, смешанного с болью от его удара. Вкус ее власти над ним в тот миг, когда она заставила его пальцы войти в нее. Вкус… пустоты, которая оказалась сладкой. И этот вкус, этот запах, эта липкость на языке — они стали детонатором. В мозгу вспыхнуло. Не образ. Не мысль. Боль. Острая, жгучая. Утро. Кабинет Леона. Запах дорогой кожи, сигарного дыма и власти. Воспоминание врезалось, как нож:              Леон сидел за полированным столом, спина прямая, словно выточенная из гранита. Он что-то подписывал, ручка скользила по бумаге с тихим шелестом, единственным звуком в гнетущей тишине. Фред стоял напротив, руки за спиной, безупречный, как всегда. Статуя верности. — Мне нужно уехать. На пару дней. Северный контракт, — голос Леона был ровным, деловым, без интонаций. Глаза не отрывались от бумаги. — Все подготовишь. Досье, транспорт, связь на случай форс-мажора. Обычный протокол. Фред кивнул, автоматически, мысленно уже прокручивая списки, маршруты, точки связи. Его место было рядом с Леоном. Всегда. На переговорах, в засадах, в кабинетах врагов. Он был щитом. Тенью. Правой рукой, которая знала, когда нужно подать документы, а когда — нож. — Да, босс. Самолет будет готов к четырем. Я… — Ты не едешь. Слова прозвучали тихо. Спокойно, как констатация погоды, но они ударили Фреда между ребер, выбив воздух. Он замер. Даже дыхание остановилось на мгновение. Не едет? Он? Это… невозможно. Ошибка слуха. Галлюцинация от усталости. — Я… прошу прощения, босс? — его собственный голос прозвучал чужим, натянутым. Леон наконец поднял глаза. Холодные. В них не было ни сомнения, ни объяснения. Только факт. — Ты остаешься здесь. — он отложил ручку. — Кто-то должен присмотреть за Колибри. Доктор Смит будет навещать, но постоянный контроль — твой. Каменная маска Фреда, отточенная годами, дала первую, невидимую трещину. Под кожей щек дернулась мышца. Остается? Присматривать за ней? Пока Леон едет на опасные переговоры? Это… немыслимо. Оскорбление. Предательство доверия. Или… проверка? Леон заподозрил что-то? После того взгляда в щель, после его реакции на ее мучения? Страх, холодный и липкий, смешался с яростью. — Босс, — голос Фреда сорвался, стал резче, почти хриплым. Он пытался взять себя в руки, но трещина росла. — Я… должен быть с вами. Моё место — прикрывать вашу спину. Я не… — он сделал резкий вдох, пытаясь выдавить из себя слова, которые звучали как унижение, — я не нянька для этой… девки. Пусть Эдгар следит. Или кто-то из охраны. Они справятся. Леон откинулся в кресле. Медленно. Сложил пальцы домиком перед собой. Его взгляд стал тяжелее, пристальнее. Как будто Фред только что не предложил альтернативу, а плюнул ему в лицо. — Эта «девка», — голос Леона упал на полтона, став опасным, как лезвие бритвы, — моя птица. Моя собственность. Я не намерен ее отпускать или, не дай бог, лишиться. — он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду. — Никто. Никто не справится с этим лучше тебя, Фред. Никто не понимает… тонкостей. Ты знаешь, что нужно. Что я хочу видеть по возвращению. Усталость. Внезапная, всепоглощающая усталость навалилась на Фреда, как мешок с песком. Не физическая. Глубже. Отчаяние? Признание поражения? Он почувствовал, как его железная воля, его дисциплина, трещат по швам под грузом этого приказа и той… твари за черной дверью. Он опустил глаза, не в силах выдержать этот ледяной, всевидящий взгляд. — Босс, — прошептал он, и в его голосе прозвучала неприкрытая, горькая правда, которую он пытался похоронить годами. — Я боюсь… что не смогу сдержаться. Она… вызывает во мне что-то. Темное. Опасное. Я видел, как ты… — он сглотнул, — как ты ее ломаешь. И это… это заводит. Я не просто хочу смотреть. Я хочу… большего. Тишина в кабинете стала звенящей. Фред чувствовал, как капли пота выступают у него на висках под идеальной укладкой волос. Он признался. В своем уродстве. В своей болезни. Леон не вскочил. Не закричал. Он… вздохнул. Долгий, усталый выдох, как у человека, которому надоело разгребать чужие проблемы. Потом он встал. Медленно, величаво. Обошел стол. Подошел к Фреду вплотную. Запах дорогого табака, кожи и абсолютной власти обволок его. Леон поднял руку. Тяжелую, сильную. Положил ее на плечо Фреда. Не похлопал. Сжал. Пальцы впились в мышцы и ключицу с такой силой, что Фред чуть не ахнул от боли. Это было не прикосновение. Это был капкан. Предупреждение. — Слушай внимательно, — голос Леона был низким, властным, каждое слово — чеканный удар. — Ты можешь давать ей отсасывать. Можешь сам лизать ее, пока она не взвоет. Можешь трахать ее в любую дыру, которая тебе приглянется. Можешь смотреть, как она трахается сама с собой, и дрочить на это. — его пальцы сжались еще сильнее, боль пронзила Фреда до кости. — Но. Никаких меток, Фред. Никаких синяков. Никаких засосов. Никаких… насилий сверх того, что она может принять без видимых следов. Никакого унижения, которое оставляет шрамы на коже или в глазах, которые я потом увижу. Она должна быть… целой. Нетронутой. — он наклонился чуть ближе, его дыхание опалило щеку Фреда. — Как только я закончу дела и вернусь… ты подготовишь ее. Помоешь. Тщательно. Промоешь желудок от всей той химии, если надо. Приведешь в идеальный, чистый вид. Чтобы к моему приезду она сияла, как новенькая игрушка из коробки. Понял? Фред стоял, скованный болью в плече и ледяным ужасом от услышанного. Разрешение? Да. Но какое! Разрешение трогать святыню, но только в белых перчатках, не оставляя следов. Разрешение утолять свой голод, но только так, чтобы не испортить «товар». Унижение было глубже любого физического насилия. Он чувствовал себя не человеком, не охранником, а… обслуживающим персоналом для чужой собственности. Механиком, которому разрешили протестировать машину, но строго-настрого запретили оставить царапину на лаке. Он поднял глаза. Встретил взгляд Леона. Бездонный. Холодный. В нем не было доверия. Был расчет и предупреждение. Фред опустил голову. Плечо горело. Горло сжал ком. — Да, босс, — выдохнул он, голос безжизненный, как эхо в пустой пещере. — Сделаю. Все будет… в лучшем виде. Колибри… дождется вас.                   Воспоминание схлопнулось, оставив во рту вкус горечи и пыли кабинета. И… поверх него — все тот же, назойливый, сладко-лекарственный привкус. Фред стоял в полумраке коридора, сжимая в кулаке белую кожу. Сжимал так сильно, что костяшки побелели. В ушах еще звучал ее истерический смех. Перед глазами — ее распахнутая наготой, вызов в глазах, ее пальцы, ласкающие себя… и его собственные пальцы в перчатке, входящие в нее, жестко, методично, доводя до крика, а потом — удар. Удар, от которого она сжалась, зарыдав и смеясь одновременно. — Трахнуть мало… — прошептал он в тишину, и голос его был чужим, полым. Он боялся не просто перейти черту. Он боялся, что этой черты для него больше нет. Что голод, разбуженный ее принятием, ее извращенной силой, сожрет его самого. Что он захочет не просто войти в нее, а разорвать. Увидеть боль не как эхо удовольствия, а как цель. Оставить не просто запах, а шрам. Глубокий. Навсегда. И тогда… тогда Леон сдержит слово. Не словами. Делом. Тем же капканом, что сжимал его плечо, но на горле. Он разжал кулак. Развернул перчатку. Посмотрел на пятно. Потом снова поднес к губам. Не понюхал. Не лизнул. Просто прикоснулся к нему губами. Холодная кожа. Сладковатый, больной запах. Вкус пустоты, которая оказалась сладкой. Сладкой и смертельно опасной. Он сунул перчатку обратно в карман. Глубоко, будто пряча улику. Потом выпрямил пиджак, смахнул невидимую пылинку с лацкана. Маска бесстрастия, треснувшая утром, снова застыла на лице, замазав трещины ледяным цементом воли. Он повернулся и пошел. По направлению к своей комнате в восточном крыле. Шаги были такими же бесшумными, как всегда. Но внутри, под безупречным костюмом, бушевал ад. Ад голода, страха и горького осознания: он был не правой рукой. Он был сторожем. Смотрителем зверинца. И зверь, которого он охранял, был не только за решеткой. Часть этого зверя — темная, ненасытная — жила в нем самом. И Леон знал это. Знает. И разрешил играть с огнем. На его условиях. Под его неусыпным взглядом, даже сквозь сотни километров. Фред шел, смакуя на языке остатки ее вкуса. Сладкие. Лекарственные, как яд. И как обещание. Обещание адского, запретного пира, где он мог быть гостем, но никогда — хозяином. Дом вокруг него молчал, погруженный в ожидание. Ожидание возвращения Бога. И ожидание новой бури в клетке для Колибри. А Фред? Фред шел готовиться к своей роли. Сторожа. Наблюдателя. С белой перчаткой в кармане и черной дырой в душе.