Колибри

                  Дым сигареты вился в неподвижном воздухе спальни, сизой, ядовитой лентой. Ева стояла у окна, спиной к комнате, к той камере в углу, что чернела безликим оком. Один глубокий затяг. Густой дым вырвался из полуоткрытых губ, поплыл к потолку. Она не поворачивалась. Просто поднесла руку с тлеющей сигаретой к стоящей рядом вазе. Новые цветы от Леона — лилии, белые, восковые, неестественно совершенные. Кончик сигареты коснулся лепестка. Пепел, серый и хрупкий, осыпался прямо на белоснежную чистоту, оседая пятнами позора. Еще один затяг. Еще щепотка пепла — на воду, на стебель. Вандализм тихий, методичный. Только тогда она повернулась. Медленно. Прямо к камере. Ее взгляд уперся в черную линзу. Не сомнение, не вопрос. Уверенность. Он смотрит. Сейчас. Издалека, через сотни километров проводов и власти, но видит. Каждый пепельный след на его подарке. Каждый клуб дыма, плывущий в его пространстве. Она улыбнулась. Не иронично. Вызывающе. Оскал Колибри, вспомнившей крылья. Не отходя от камеры, сделала шаг к огромному гардеробу — резному монстру из темного дерева, набитому шелками, кашемирами, кожей. Дверцы распахнулись с глухим стуком. Пальцы с сигаретой, зажатой между указательным и средним, скользнули по вешалкам. Шелковый топ нежно-голубого цвета — отшвырнут на пол. Кашемировый свитер цвета топленого молока — летит следом, мягко шлепаясь о паркет. Платье-футляр черное — брошено с презрением. Она рылась, как в помойке, сбрасывая на пол символы роскошного плена. Дым струился от сигареты у ее губ, окутывая движения дымовой завесой бунта. И вдруг — остановка. Глубоко в недрах гардероба, почти забытый. Бордовый топик. Шелк, тонкий с кружевной паутиной на груди и спине. Полупрозрачный. Вызывающий. Как из другой жизни. Ева выдернула его. На мгновение замерла, ощущая под пальцами знакомую, скользкую прохладу шелка. Потом резко прикурила от почти догоревшей сигареты, затянулась глубоко, держа топик в другой руке. Дым выдохнула в сторону камеры. Затем, не глядя, сунула окурок в ту же вазу с лилиями. Прямо в воду. Шипение. Запах гари смешался с приторной сладостью цветов. Быстрым, почти грубым движением она натянула топик через голову. Шелк лег на тело, подчеркивая худобу, проступающие ключицы, но и изгибы груди, линию талии. Кружева приоткрывали больше, чем скрывали. Она не поправляла. Пусть лежит как легло. Взгляд снова метнулся к вешалкам. Юбка. Простая, из плотной ткани, до колен. Темно-синяя. Скучная. Практичная. Его выбор для прогулок под присмотром, которых не было. Ева схватила ее. Остальную одежду на полу она просто отшвырнула ногой в сторону, расчищая пространство. На полу — хаос дорогих тканей. В вазе — тонущий окурок и загаженные пеплом лилии. Она стояла посреди этого, в вызывающе-откровенном топике, с юбкой в руках, искала взглядом. Ножницы. Нож. Что-то острое. Ничего. Конечно. Леон вычистил комнату. Губы Евы сложились в гримасу раздражения. Она цокнула языком, звук сухой, как щелчок затвора. Взгляд упал на большое стоячее зеркало в резной раме рядом с кроватью. Его отражение — бледное лицо, бордовый шелк, дерзкий взгляд. Без раздумий. Резким движением ноги, почти ударом каблука (хотя на ней не было обуви), она пнула зеркало у основания. Оно покачнулось, неловко, потеряв равновесие, и рухнуло на бок с оглушительным грохотом, разбиваясь вдребезги о пол. Звон тысячи осколков, острый, пронзительный, заполнил комнату, смешавшись с запахом гари и сигарет. Ева не вздрогнула. Стояла над осколками, как победительница над поверженным врагом. Она наклонилась, выбирая кусок побольше, с длинным, относительно ровным краем. Опасный. Можно порезаться. Но ей было все равно. Положила юбку на уцелевшую часть зеркальной рамы, превратившуюся в жалкую подставку. И начала резать. Осколок впивался в плотную ткань, рвал ее неровно, с трудом. Она не старалась аккуратно. Резала высоко, выше колен, гораздо выше. Рваные края торчали клочьями. Она рвала их пальцами, усугубляя беспорядок. Получилось нечто уродливо-короткое, асимметричное, больше похожее на лоскут, кое-как прикрывающий бедра, чем на предмет одежды. Напоминание о «Ночном Экстазе». О шесте, о взглядах, о свободе, купленной другим видом рабства. Ева вытащила зажигалку — ту самую, что прикуривала. Щелчок. Маленькое, дрожащее пламя. Она поднесла его к торчащим нитям на рваном краю юбки. Запах паленой синтетики, резкий и токсичный, ударил в нос. Нити плавились, скручивались, чернели, слегка оплавляя край ткани, делая его чуть жестче, но не ровнее. Мини-юбка? Нет. Эмблема бунта. Грубая, опасная, как осколок в ее руке. Она надела ее поверх топа. Ткань едва прикрывала ягодицы, рваный край задирался при малейшем движении. Ева прошла в ванную, к уцелевшему зеркалу над раковиной. Встала перед ним. Отражение… Это была не жертва. Не игрушка Леона. Это была Колибри. Настоящая. Та, что кружила под тусклыми огнями стрип-клуба, продавая иллюзию власти над мужскими взглядами. Худая. Бледная. С темными кругами под глазами, которые не скрыть. Но во взгляде — огонь, а в одежде — вызов, брошенный в лицо всему этому дому, этой клетке, ему. Она вывалила на пол содержимое косметички, доставшейся от прошлой жизни. Тени, тушь, тональник — все отшвырнуто. Пока не нащупала знакомый цилиндрик. Тюбик красной помады. Почти пустой, засохший по краям. Но живой. Цвета крови. Цвета дерзости. Она с усилием выкрутила стержень. Поднесла к губам. Смотрела в зеркало, проводя по губам уверенной, почти небрежной линией. Ярко. Грубо. Без полутонов. Губы стали оружием. Поцелуя? Нет. Усмешки. Вызова. «Прекрасно», — прошептала она своему отражению. Голос хрипловатый от дыма, но твердый. Колибри настоящая. Не та, что дрожала в джакузи. Не та, что плакала в истерике. Та, что была до. До Леона. До этого ада в шелках и мраморе. Готовая к бою. К ужину. Она покрутилась перед зеркалом, наблюдая, как рваный край юбки задирается, открывая белую кожу бедер, как кружева топа приоткрывают бок, намекая на изгиб талии. Шлюха? Да. Но шлюха по ее выбору. По ее прихоти. Сегодня. Последний штрих. Она подошла к тумбочке. Среди таблеток на серебряном подносе лежала небольшая, невзрачная кнопка. Слоновая кость. Почти незаметная. Вызов. Для Эдгара. Дворецкого. Тени в костюме. Ева нажала на кнопку подушечкой пальца. Уверенно. Без колебаний. Звука не последовало, но она знала — сигнал ушел. Где-то в недрах особняка замигала лампочка. Эдгар услышит. Или почувствует. Она выпрямилась. Стояла посреди разрухи — разбитое зеркало, сваленная одежда, ваза с окурком и загаженными цветами, запах дыма и гари. В полупрозрачном бордовом топе, в рваной, опаленной мини-юбке, с алыми губами и взглядом, устремленным в черный глаз камеры. Готовая. Не к еде. К спектаклю. К тому, чтобы заставить его, даже издалека, почувствовать, как клетка вдруг заходила ходуном. Как Колибри, которую он сломал и собрал по-своему, внезапно напомнила, что у нее есть клюв. И когти. И она решила поужинать не в своей клетке, а в его столовой. Сегодня она диктовала правила. Пусть всего на один вечер. Пусть это было самоубийственно. Но она была готова сгореть ярко. И утащить за собой в этот огонь кусочек его безупречного, проклятого порядка.                   Тени в коридорах казались длиннее, гуще, когда Эдгар шел впереди. Его спина, прямая и безликая в темном костюме, была единственным ориентиром в полумраке. Шаги дворецкого были бесшумны по ковровой дорожке, а ее собственные босые ступни шлепали по холодному мрамору — наглый, вызывающий звук на фоне его молчаливого служения. Он не оборачивался. Не спрашивал. Не выражал ни малейшего удивления ее видом — бордовый топик, едва прикрывающий торс, рваная юбка, не скрывающая бедер, алая помада, как кровь на губах. Он просто вел. Провожал товар, приобретенный хозяином дома, к месту временной демонстрации. Атмосфера висела тяжелая, пропитанная запахом дорогой пыли и предчувствием бури, которую она несла в себе. Столовая. Огромный зал с высокими потолками, темным дубовым столом, способным усадить два десятка человек, и сейчас казавшимся гробницей для одного. Хрустальные люстры мерцали тускло, отбрасывая холодные блики на столовое серебро, аккуратно разложенное перед одним-единственным местом во главе стола. Местом Леона. Эдгар остановился у края стола, повернулся к ней. Лицо его было маской вежливости, вылепленной из льда и долга. — Ужин будет подан незамедлительно, — произнес он ровным, лишенным интонаций голосом. Ева не могла ему грубить. Он был пустым местом. Функцией. Как выключатель. Она лишь кивнула, коротко, пренебрежительно, и прошла мимо него прямо к хозяйской позиции. Стул Леона. Массивный, резной, словно трон. Она не села. Она взгромоздилась на него, развернувшись боком. А потом, медленно, с вызовом глядя в пустоту зала, закинула ноги на полированную столешницу. Голые, все еще бледные, с желтоватыми остатками синяков на бедрах, они легли поверх безупречной скатерти, рядом с хрустальным графином для воды. Пятки упирались в серебряную солонку. Ей было плевать. Плевать на нормы, на запреты, на священные для Леона ритуалы порядка. Если ему не нравится — пусть прилетает сквозь километры и наказывает. Сию же секунду. Тишину разрезал не звук шагов, а скорее сдвиг воздуха. Тень оторвалась от портьеры у входа и материализовалась в Фреда. Но не в того Фреда, которого знали стены этого дома. Ни пиджака. Ни галстука. На нем были серые брюки, белая рубашка с расстегнутой на две пуговицы верхней частью и темно-серый жилет. Волосы, обычно безупречно уложенные, были слегка растрепаны, как будто он провел рукой в раздражении. Лицо казалось усталым, осунувшимся. Он вышел из своей скорлупы, из комнаты, где, возможно, часами бился в тисках приказа Леона и собственного голода, оставив часть своей безупречной брони позади. Он не посмотрел на Еву. Совсем. Как будто ее вызывающая поза, ее ноги на столе хозяина — просто пыль на пути. Направился к бару, встроенному в темную панель стены. Движения были точными, выверенными, но без привычной театральности. Достал тяжелый хрустальный стакан. Налил виски — темно-янтарная жидкость зажурчала. Кинул один кубик льда из серебряного ведерка. Звон льда о стекло прозвучал громко в тишине. Только тогда он повернулся, прошел к столу и сел… не напротив. Рядом. Через одно кресло от нее. Все еще не глядя. Ева наблюдала за ним краем глаза. Этот новый, непривычно уязвимый вид Фреда был… интересен. Раздражающе интересен. Он сидел, отпивая виски, взгляд устремленный куда-то в пространство над столом. Его молчание было громче крика. И тут он двинулся. Не резко. Плавно. Его рука, свободная от стакана, легла на ее лодыжку, лежавшую на столе. Не сжимала. Просто коснулась. А потом смахнула. Одним движением, как смахивают крошку. Ноги Евы соскользнули со стола, стукнув пятками о пол. Ева цокнула, но ноги обратно не закинула. Сила его жеста была не в грубости, а в абсолютной, леденящей уверенности. Он имел право. По доверенности Леона. Здесь и сейчас, он — хозяин. И она, хоть и бунтовала, инстинктивно признала это. На время. Тишину нарушил Эдгар, вкативший тележку. На ней — шедевры кулинарного минимализма. Белая тарелка, на которой с математической точностью были расположены три тонких ломтика перепелки цвета загара, капля ярко-зеленого пюре из чего-то травяного, два жареных спаржина и что-то хрустящее и золотистое, размером с ноготь. Рядом — еще одна тарелка с микроскопической порцией чего-то воздушного и белого, похожего на облако. И бокал минеральной воды с ломтиком лайма. Эдгар поставил это произведение искусства перед Евой. Перед Фредом появилась аналогичная порция, чуть больше, но ненамного, и стакан той же воды. Ева посмотрела на свою тарелку. Потом на тарелку Фреда. Потом медленно подняла глаза на самого Фреда, который уже взял вилку и нож, собираясь начать свой безупречный, лишенный удовольствия ритуал поглощения калорий. — Эй, — голос ее прозвучал резко, нарушая церемониальную тишину. Фред не отреагировал, аккуратно отрезая крошечный кусочек перепелки. — Эй, Фред! Он медленно перевел на нее взгляд. Зеленые глаза, обычно скрытые за стеклами невозмутимости, сейчас казались просто усталыми. И немного раздраженными. — Я это есть не буду, — заявила Ева, отодвигая тарелку от себя так, что хрустящая крошка с нее упала на скатерть. — Закажи мне нормальной еды. Фред положил вилку и нож на тарелку. Звук металла о фарфор. Он взял стакан с виски, отпил. — Это нормальная еда, — произнес он ровно. — Питательная. Сбалансированная. — Бред собачий! — Ева топнула босой ногой по полу. — Я хочу бургер! Большой, жирный, с двумя котлетами, сыром, беконом, луком, помидорами, огурцами солеными… и соусом. Много соуса! Острого и обычного! И картошку фри. И колу. Ледяную колу! А не вот это… — она махнула рукой в сторону своих тарелок с презрением. — Искусство на тарелке. Падает внутрь как непонятное что-то. Не наешься! Фред смотрел на нее. Молчал. Его пальцы постукивали по стакану. Раздражение нарастало, как давление перед грозой. Он доел свой микроскопический кусочек перепелки. Выпил воды. — Жди, — наконец процедил он сквозь зубы, доставая из кармана брюк телефон. Его пальцы быстро пробежали по экрану. Короткий, неразборчивый разговор. Он положил трубку. — Жди. Ева удовлетворенно откинулась на спинку тяжелого стула Леона. Победила. Маленькая победа над системой. Она закинула ногу на ногу, рваный край юбки задрался еще выше. Начала болтать, глядя куда-то в потолок, на люстру. — Не понимаю, как можно так жить, — завела она, будто размышляя вслух. — Вечно эти крошки. Вкусно? Может, и вкусно. Красиво? Конечно. Но это… как воздух. Вдохнул — и голоден снова. Как вы тут все не сдохли с голоду? Особенно он… — она кивнула в пустоту, подразумевая Леона. — Вечно злой. Может, потому что вечно голодный? На такой еде звереть проще простого. Фред молча ел. Отпивал виски. Создавал вокруг себя кокон отстраненности. Его терпение было ледяным айсбергом, но Ева знала — айсберги тают. Она пела. Негромко сначала. Какой-то обрывок старой поп-песни. Фальшиво. Голос срывался на хрип, не дотягивал до нот, слова забывались и заменялись бессмыслицей. Она пела назло. Потому что могла. Потому что это резало его безупречный слух, его потребность в тишине и порядке. Терпение Фреда лопнуло не со взрывом, а с тихим шипением. — Заткнись, — произнес он тихо, но так, что слова прозвучали, как удар плетью по воздуху. Его глаза, наконец, впились в нее. Усталые, но с той самой зеленой искрой глубинного раздражения, которое она искала. Ева только усмехнулась и затянула громче, нарочито фальшиво. Он тяжело, с усилием втянул воздух, как ныряльщик перед последним рывком. Виски в его стакане дрогнул. Он поставил напиток на стол с чуть большим усилием, чем требовалось. И снова взялся за вилку. Ел. Молча. Игнорировал. Но напряжение вокруг него сгущалось, как смог. После случая в ее комнате, после ее смеха и его пальцев в перчатке, он дал себе слово. Клятву на осколках собственной гордости. Держаться. Не опускаться до уровня голодного зверя, которого она так легко провоцировала. Даже с разрешением Леона в кармане. Он хотел сохранить хотя бы видимость контроля. Над собой. Над ситуацией. Хоть крупицу достоинства перед самим собой. Ева увидела это напряжение. Увидела, как его челюсть сжата, как пальцы белеют на рукояти ножа. Она замолчала. Резко. И просто сидела, откинувшись, глядя на дверь. Выжидающе. Молчание стало еще тяжелее, насыщенным невысказанными словами и подавленной яростью. Тиканье старинных часов на каминной полке отмеряло секунды. Десять минут. Пятнадцать. Каждая минута — маленькая пытка для обоих. И вот шаги. Не Эдгара. Тяжелее, увереннее. Человек в черной униформе охраны, с лицом, лишенным эмоций, вошел, держа в руке бумажный пакет, прозрачный от жира на дне и по бокам. Поставил его аккуратно перед Евой на стол, поверх белоснежной скатерти, рядом с изысканной тарелкой с перепелкой. Кивнул Фреду и исчез. Ева вскочила так резко, что стул Леона скрипнул, отъехав назад. Она рванула пакет на себя. Запах ударил в нос — горячий, грубый, аппетитный: жареное мясо, лук, соус, подгоревшая булка. Лучше дорогих духов. Лучше обещаний. Лучше оргазма. Она вытащила огромный бургер, завернутый в жирную бумагу, из которого сочился сыр и майонез. Не села. Осталась стоять. И впилась зубами. Это был не ужин. Это было таинство. Жажда. Голод, накопившийся за месяцы изысканной тюремной пайки. Она ела, широко раскрывая рот, не обращая внимания на стекающий по пальцам жир, на капли острого соуса, падающие на дорогую скатерть, на крошки булки, прилипшие к ее алым губам и подбородку. Она чавкала. Глубоко, с наслаждением. Жир блестел на ее подбородке, пятна соуса проступали на полупрозрачном бордовом топе. Она была первобытна. Вульгарна. Совершенно неотразима в своем животном торжестве над навязанными нормами. Фред смотрел. Не отрываясь. Отвращение скручивало его желудок — к ней, к запаху, к этому варварству посреди храма порядка. Но было и другое. Глубокое, темное, подспудное. Красивая шлюха, испачканная, жующая с эротической жадностью, превращала акт еды в непристойный спектакль. Визуал был отвратителен. Но возбуждающе отвратителен. Он видел, как двигаются мышцы ее челюсти, как блестят губы, как язык скользит, смахивая крошку. Видел пятна на шелке, обтягивающем грудь. И вспоминал. Запах перчатки. Вкус. Ее стоны. Ее смех. Он медленно встал. Не допив виски. Просто встал, отодвинул стул. Посмотрел на нее — долгим, нечитаемым взглядом, в котором смешалось все: отвращение, усталость, нечто похожее на голод, и ледяная решимость держаться. Ничего не сказав. Просто развернулся и ушел. Его шаги растворились в коридоре быстрее, чем запах бургера заполнил столовую. Ева не заметила его ухода сразу. Она доедала, облизывая пальцы, смакуя последние крошки. Потом схватила банку колы — ледяную, как и просила. Открыла. Пена хлынула через край, облив ей руку, брызнув на юбку. Она глотнула глубоко, жадно, проливая липкую жидкость на себя, на стол. Потом громко икнула. И бросила банку на пол. Алюминий звякнул, покатился, оставляя за собой темную дорожку шипящей жидкости. Эдгар уберет. Не в первый раз. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав помаду и соус по щеке. Потом подняла голову. Глаза ее, блестящие, полные вызова и странного ликования, нашли черный глаз камеры в углу потолка. Она подошла ближе к тому месту, где сидел Фред. Взяла со стола его недопитый стакан виски. Поднесла к камере, как тост. А потом медленно, нарочито эротично, облизала край стакана, где касались его губы. Потом провела языком по своим перепачканным губам, соблазнительно, глядя прямо в объектив. «Смотри, Леон. Смотри, что я могу. Смотри, как я живу. Как пачкаю твой порядок. А тебя… тебя здесь нет.» Она поставила стакан на место Фреда. Подмигнула камере. Один раз. Дерзко. И повернулась, пошла к выходу. Босые ноги шлепали по паркету, оставляя жирные следы рядом с темной дорожкой от колы. Она уходила, унося с собой запах бунта, фастфуда и дешевой газировки. И чувствовала. Чувствовала, как сквозь километры, сквозь экраны и провода, до нее долетает волна чистой, бессильной злобы. Злобы Бога, на чей алтарь уронили грязную котлету. На сегодня спектакля Леону хватит.

***

                  Осколки хрусталя, как слепые алмазы, рассыпались по персидскому ковру люкса. Дорогой виски, темно-золотой, как моча дьявола, впитывался в шелковистый ворс, оставляя рваные, позорные пятна. Запах спирта и бешенства висел в воздухе, смешиваясь с ароматом лилий в хрустальной вазе — цветы, которые Леон ненавидел, но заказывал, потому что они подходили к интерьеру. — Шлюха! — его крик сорвался не с губ, а из глубины грудной клетки, хриплый, раздирающий горло, как ржавая пила по кости. Он видел. Видел все. Каждый кадр с камер в столовой, каждый пиксель ее дерзости, падал на его сетчатку, как капля кипящего свинца. — Тварь! Грязная мразь! Он шагнул к огромному окну, за которым ночной город раскинулся ковром из фонарей, холодных и далеких. Его отражение в стекле было искажено яростью: сведенные скулы, глаза, ставшие почти белыми от бессильного гнева. Пальцы впились в подоконник из черного мрамора, пытаясь сокрушить камень. Как она посмела? Как легко, с каким похабным, животным удовольствием она дала Фреду… трогать себя. Его пальцы. В перчатке. Внутри. Он видел, как она выгнулась, как застонала — не от боли, нет. От принятия. От вызова. А потом… потом этот цирк! Ноги на его столе. На его месте! Хаос из жира, соуса, сладкой газировки, рваной одежды и этого… этого ликующего, грязного торжества в ее глазах. Она пачкала его мир. Его порядок. Его власть. Нагло. Смеясь. Смотря прямо в камеру. Зная, что он видит. Зная, что он бессилен здесь и сейчас. Волна ярости, черная и густая, поднялась из желудка, сдавила горло. Он зажмурился, но картинки не исчезали. Ее алые, перепачканные соусом губы, облизывающие край стакана. Стакана Фреда. Жест был таким… интимным. Таким оскорбительным. Разрешил? Да, черт возьми, разрешил! Сам открыл клетку, выпустил пса к своей птице, уверенный в своем контроле, в своей незыблемости. И что? Теперь эта ревность. Дикая, иррациональная, пожирающая все нутро. Она жалила, как скорпион, в самое сердце его собственнической натуры. Фред. Его Фред. Его правая рука, его тень, его… соучастник. Трогающий его вещь. С его позволения. Но… под слоем ярости, под этой лавой ревности, копошилось что-то иное. Темное. Сладкое. Губительное. Наслаждение. Да. Он чувствовал его, как подземный толчок, сотрясающий фундамент его гнева. Его птичка… она не сломалась. Не превратилась в безмолвный, послушный придаток. Она живая. Отчаянно, грязно, вызывающе живая. Она бьется в клетке, брызжет ядом, пачкает перья, но бьется! И в этом бунте, в этом неугасимом огне ее духа — был новый смысл. Не просто владеть телом. Владеть этим духом. Ломать его снова и снова, чувствовать, как он гнется, но не ломается до конца. Как он поднимается, обагренный грязью и болью, чтобы бросить ему новый вызов. Она насыщала его. Не телом — борьбой. Адреналином этой вечной войны, где он — Бог, а она — бунтующая тварь, чей плен лишь подчеркивает его могущество. — Легко… — прошипел он в отражение, и голос его был уже другим — низким, хриплым, полным нездорового восхищения. — Легко дала… Легко устроила хаос… Легко села на мое место… Ах ты маленькая, грязная, прекрасная сука… Он видел, как она сама кует цепи. Не он приковывает ее к себе. Она пристегивает ремни своей дерзостью, своей болью, своей неукротимостью. Она вплетает себя в его жизнь не как жертва, а как… соучастница собственного плена. Добровольная пленница в золотой клетке, ключ от которой она швыряет ему в лицо каждый день. И был ли он против? Нет. Никогда. Воображение нарисовало картину: глубокая ночь. Его спальня. Тишина. И она. Прокрадывающаяся, как тень. С осколком зеркала в руке — тем самым, которым резала юбку. Глаза горят тем же вызовом, что и сегодня в столовой. Она подходит к кровати. Заносит руку… не для ласки. Для удара. Для разрезания глотки. И он… он проснется. Схватит ее. Начнется борьба. Тихая, яростная, на грани жизни и смерти. Но в этой борьбе… не будет страха. Будет экстаз. Экстаз борьбы, власти, близости на лезвии ножа. Ее ненависть, ее попытка убить — станет высшей формой их извращенного единства. Их танец на краю пропасти. И тогда он засмеялся. Сначала тихо. Потом громче. Голос срывался на визг, на хрип. Истерический, безумный смех потряс его тело. Он смеялся, глядя на свое искаженное отражение в окне, на пятна виски на ковре, на осколки хрусталя. Смеялся над своей яростью, над ревностью, над этой нелепой, ужасающей ситуацией. Смеялся над ней. Над Фредом. Над собой. — Моя… — выдохнул он сквозь смех, вытирая слезу ярости (или восторга?) с щеки. — Моя девочка… Моя Колибри… Смех стих так же внезапно, как начался. Оставив пустоту, звон в ушах и… странное успокоение. Ярость не ушла. Ревность тлела углями, но поверх них легла уверенность. Гранитная. Непоколебимая. Она его ждет. Не просто ждет. Она готовит ему возвращение. Своим бунтом, своей грязью, своим вызовом Фреду и всему миру. Она точит когти. Чистит клюв. Готовит новый спектакль в клетке, зная, что единственный зритель, который имеет значение, скоро вернется. Леон повернулся от окна. Прошел по осколкам, хруст под ботинками был музыкой разрушенного, но не побежденного порядка. Он подошел к бару мини-люкса, налил себе новый виски. Поднял его в сторону невидимой камеры, спрятанной где-то в потолке его же собственного номера. Как будто она могла видеть. — Жди, птичка, — прошептал он, и в голосе его снова зазвучала знакомая, ледяная власть, окрашенная теперь в цвета предвкушения. — Жди. Скоро я приеду. И мы… мы продолжим наш прекрасный, грязный танец. До самого конца. Он отпил. Виски горел, как обещание. Как начало новой главы их ада, а за окном город продолжал мерцать холодными огнями, равнодушный к буре в душе одного из своих самых темных обитателей. Буре, которую затеяла маленькая, яркая, смертельно опасная Колибри в золотой клетке.