Колибри

                  Дверь в квартиру захлопнулась с таким глухим стуком, будто хоронила весь мир за спиной. Грей прислонился к холодному дереву, выдох превратился в стон. Боль в груди смешалась с острой колющей иглой в боку — последствия падения, спотыкания о тела в «Мулен Руж». Он не зажигал свет. Сумеречный городской отсвет, пробивавшийся сквозь грязные окна, рисовал призрачные очертания знакомой мебели. Все казалось чужим. Искаженным. Как в кривом зеркале после кошмара. Запах дорогого паркета, кожи дивана, кофе, оставленного в чашке — все это было из другого времени. Из времени, когда он был Грей Дэвис, управляющий «Мулен Руж», человек цифр и светских улыбок, а не окровавленный беглец с разбитым лицом и душой, вывернутой наизнанку. Он сбросил порванный, пропитанный порохом, кровью (чужой? своей? он уже не различал) и грязью смокинг. Ткань шлепнулась на пол с мокрым звуком, как падающее тело. Рубашка под ней была липкой от пота и копоти. Он стоял посреди гостиной в одних брюках, дрожа, не от холода (хотя промозглая сырость ночи проникала сквозь стены), а от адреналинового похмелья, от шока, от ненависти. Она поднималась из глубины, как черная нефть, заполняя все внутри. Ненависть к городу, пропитанному ложью и кровью. К его дождливым, серым улицам, ведущим только в тупики насилия. К его фальшивому блеску, скрывающему гниль. К Леону Харрису, этому чудовищу в человеческом обличье, превратившему все в ад. К Генри Райсу, принесшему смерть в его клуб. К Фреду с его тупой, верноподданнической жестокостью. К охранникам, палачам, куклам в этом спектакле смерти. К самому себе — за слабость, за страх, за то, что не смог… не смог спасти. Но сильнее всего горела ненависть к непониманию. К образу Евы, стоящей в нише. К ее руке, которая так легко, так добровольно выскользнула из его дрожащей, окровавленной ладони. К ее шагу назад. К Леону. К ее крику, указавшему Фреду на Генри. Предательство? Расчет? Спасение… но кого? Его, Грея? Зачем? Чтобы он сбежал один? В этом жесте, в этом выборе была бездна, в которую он боялся заглянуть. Любил ли он ее? По-настоящему? Или это чувство было лишь миражом, выросшим на почве его долгого, удушающего одиночества? Иллюзией света в темном тоннеле его существования, за которой он ухватился, как утопающий? Была ли Ева реальной женщиной, или просто проекцией его тоски по чему-то живому, настоящему, в этом мире дорогого бархата и холодной стали? Вопросы, как осы, жалили мозг, не давая ответа, только добавляя боли к физической агонии. Любил ли? Да. Безумно. Отчаянно. Но теперь эта любовь была похожа на красивый фарфоровый сервиз, разбитый вдребезги — собрать обратно невозможно, осколки только режут руки. Сдавленный вой, прерывистый и полный тревоги, донесся из спальни. Альпи. Массивная, с густой шерстью цвета рыжего золота и темными, умными глазами, которые сейчас светились беспокойством в полумраке. Она чуяла. Чуяла состояние хозяина, чуяла запахи крови, пороха, страха, принесенные с собой. Она не бросилась, не прыгала. Подошла осторожно, большая голова потыкалась в его дрожащую руку, холодный нос коснулся колена. Молчаливый вопрос. Молчаливая преданность. В этом прикосновении, в этом тихом вое, было больше человечности, чем во всем этом проклятом городе. Грей опустился на корточки (боль в груди пронзила остро), обхватил мощную шею пса, зарылся лицом в густую шерсть. Запах собаки, теплый, знакомый, живой, на секунду перебил запах смерти. Он не заплакал. Слез не было. Была только бесконечная, леденящая пустота. Альпи тихонько заскулила, лизала ему щеку, чувствуя соль пота и, возможно, невыплаканную горечь. — Пора, моя хорошая, — прошептал Грей, голос сорванный, чуждый самому себе. — Пора валить из этого ада. Навсегда. Он заставил себя подняться. Движения были резкими, экономичными, продиктованными животным инстинктом бегства. В ванной он плеснул ледяной воды на лицо. Кровь с разбитой губы размазалась, вода стекала розоватыми струйками. Он не смотрел в зеркало. Боялся увидеть того, кто вернулся с войны, в которой проиграл все, кроме жалкой жизни. Быстро, почти механически, он натянул темные джинсы, простую черную водолазку, толстый свитер, потрепанную, но теплую куртку из непромокаемой ткани. Одежда обычного человека. Не управляющего клуба. Не участника кровавой бойни. Одежда призрака, готового раствориться. Из сейфа, спрятанного за фальш-панелью в шкафу, он достал толстый конверт. Паспорт. Пачка крупных купюр. Небольшая коробочка с безымянными кредитками из офшоров. И два билета. «Эконом». Рейс завтрашним утром. Афины. Греция. Солнце. Море. Белый камень. Иллюзия чистого старта. На одном билете — его имя. На втором… «Ева». Буквы казались сейчас насмешкой. Гротескным памятником его глупости. Он сжал второй билет в кулаке, бумага хрустнула. Боль в груди вспыхнула с новой силой — не физическая, а та, что глубже. Любил ли он ее? Или просто хотел спасти? Спасти от Леона? Спасти себя от одиночества с ее помощью? Ответа не было. Только пустота и горечь пепла. Он сунул билет обратно в конверт. Выбрасывать было глупо. Пусть лежит. Как надгробный камень на могиле несбывшегося. Чемодан был уже собран — неприметный, средних размеров, на колесиках. Одежда. Несколько книг. Аптечка. Документы на Альпи. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о прошлой жизни. О «Мулен Руж». О городе дождей и смерти. Он схватил чемодан, свистнул собаке. Альпи встала мгновенно, настороженно, готовая к действию. Гараж под домом. Холодный, пахнущий маслом и бетоном. Его черная «Ауди» стояла как бронированный островок в этом подземном мире. Он открыл багажник, сунул чемодан внутрь. Альпи запрыгнула на заднее сиденье без команды, улеглась, положив массивную голову на лапы, темные глаза бдительно следили за хозяином. Грей сел за руль. Кожа сиденья холодная. Запах салона, обычно успокаивающий, сейчас казался чужим, синтетическим. Он вставил ключ, повернул. Двигатель заурчал низко, мощно, послушно. Звук нормальности в ненормальном мире. Он выехал из гаража. Дождь. Всегда этот проклятый, назойливый, холодный дождь в этом городе. Он хлестал по лобовому стеклу, превращая огни фонарей и фар встречных машин в расплывчатые, слепящие пятна. Дворники монотонно метались туда-сюда, отвоевывая клочки видимости. Грей прибавил газу. Ауди плавно, но неумолимо набирала скорость, разрезая мокрый асфальт. Городские пейзажи мелькали за окном — мрачные громады домов, зарешеченные витрины, темные переулки, редкие прохожие, сгорбленные под зонтами, похожие на скользящие тени. Каждый кирпич, каждый фонарный столб, каждый поворот кричал ему о боли, о предательстве, о смерти. О Сьюзи. О Генри. О Еве. О его собственных разбитых иллюзиях. О ее глазах, пустых, когда она сделала шаг назад. Он мчался по мокрой трассе, ведущей к аэропорту, к единственному мосту из этого ада. Скорость была не бегством, а отрицанием. Отрицанием всего, что осталось позади. Альпи тихо поскуливала на заднем сиденье, чувствуя напряжение, исходящее от хозяина. В бардачке лежал конверт. В конверте — два билета. Один — на свободу. Другой — на память о самом страшном предательстве. О любви, которая, возможно, была лишь отражением его собственной тоски в зеркале чужой беды. Грей сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. Город дождей и смерти оставался позади, растворяясь в серой мгле. Впереди была только неопределенность и ледяное дыхание одиночества. И вечный вопрос, на который не было ответа: что было реальным — чувство или отчаяние? Он не знал. Знал только, что назад дороги нет. Только вперед. Сквозь пепел и дождь.

***

                  Тяжелые шаги, грубое дыхание, хриплые команды. Тело Леона Харриса, бесформенное и кровавое, болталось в руках его людей. Они не несли — влачили, спотыкаясь о пороги, скользя по паркету, оставляя за собой мрачный пунктир из темных капель и размазанной грязи. Ад «Мулен Руж» остался позади, запечатанный дымом и смертью, но его тень нависла над всей процессией, вцепившись в подол платья Евы, въевшись в запах крови и пороха, который они принесли с собой. Спальня Леона встретила их гробовой тишиной и запахом дорогой пыли, смешанным с едва уловимыми нотами старого дерева и… чего-то еще. Чем-то сладковатым и тревожным. Их втолкнули внутрь, и дверь захлопнулась, отрезав последние отголоски суеты внизу. Воздух здесь был неподвижен, словно застывший янтарь. Фред, лицо которого было искажено яростью и животным страхом за босса, бросил свирепый взгляд вокруг. — На кровать! Осторожнее, черт вас дери! — его голос, привыкший реветь, сейчас был сдавленным, хриплым от напряжения. — Вот так… Да поддержите голову, идиоты! Голова! Они уложили Леона на широкое ложе, покрытое черным шелком. Тело бессильно погрузилось в мягкость. Лицо, обычно такое властное и холодное, было пепельно-серым, запавшие глаза закрыты. Дыхание поверхностное, прерывистое. Кровь сочилась сквозь временные повязки из разорванной рубашки Фреда, окрашивая дорогую ткань в мрачные, расплывающиеся узоры. Именно тогда Ева посмотрела на нее. Та самая картина. Колибри. Символ хрупкости. Символ свободы. Символ чего-то навсегда утраченного. Она замерла, глядя на птицу, чувствуя, как холодная пустота внутри сжимается в еще более тугой, невыносимый узел. Контраст был жестоким, почти кощунственным. Эта красота висела над ложем, где сейчас истекал кровью человек, превративший ее жизнь в тюрьму. Фред, закончив с укладкой босса, выпрямился. Его рукав был окровавлен до локтя. Он обвел взглядом комнату, его грудь вздымалась от невысказанной ярости и беспомощности. — Где этот чертов доктор Смит?! — его голос сорвался на крик, гулко отдавшийся в тишине спальни. Он ударил кулаком по резной спинке кресла рядом. — Где его носит, этого выжившего из ума шарлатана?! Босс истекает, а его, как всегда, нет, когда нужен больше воздуха! Кто последний его видел? Говорите! Его люди переглянулись, беспомощно пожимая плечами. Один, помоложе, с нервным подергиванием щеки, пробормотал: — Он говорил, что уезжает на пару дней, Фред. На консилиум, что ли… Говорил, что все спокойно, дел нет… — Спокойно?! — Фред задохнулся от бешенства. Он шагнул к парню, и тот инстинктивно отпрянул. — Видишь это спокойствие?! — он ткнул пальцем в сторону неподвижного тела Леона. — Видишь эту тишину?! Это не спокойствие, кретин! Найти его! Взломать его проклятую клинику, поднять на уши весь его богом забытый консилиум! Притащить сюда, хоть в наручниках, хоть на носилках! Сейчас же! Все, кто стоит, как истуканы — вон! Ищите! Люди бросились к двери, толкаясь в проеме, спеша выполнить приказ. Фред остался посреди комнаты, тяжело дыша, сжимая и разжимая окровавленные кулаки. Его взгляд, дикий и невидящий, блуждал по роскошным, но чуждым сейчас деталям интерьера, пока не упал на Еву. Она стояла у края кровати, почти вплотную к Леону, все так же глядя на картину, будто ища в ней ответа или просто убежища от кошмара. Ее алое платье было покрыто темными пятнами — брызги, отпечатки, следы прикосновений к ранам Леона. Она казалась призраком в этом мрачном великолепии. Раздражение Фреда, и без того закипавшее, выплеснулось на нее. Он резко шагнул к ней. — А ты… Чего уставилась? Иди в свою комнату. Сиди там. Не мешай. — он схватил ее за предплечье выше локтя, грубо, без церемоний, намереваясь развернуть и вытолкнуть за дверь. Ева не сопротивлялась. Она позволила ему повернуть себя, ее тело было послушным и безвольным, как тряпичная кукла. Ее взгляд оторвался от колибри, опустился на пол, на темные капли, ведущие к кровати. Пустота в глазах не дрогнула. Но в тот самый момент, когда Фред уже хотел потянуть ее к двери, случилось нечто. Лежавший без движения, казалось бы, на грани потери сознания Леон, вдруг пошевелился. Его правая рука, лежавшая поверх одеяла, окровавленная, со сломанными, грязными ногтями, резко дернулась. Не в сторону Фреда. Не для защиты. Пальцы, слабые, но цепкие, с неожиданной силой вцепились в запястье Евы. Он не схватил ее — он накрыл ее запястье своей ладонью, прижав к краю матраса. Жест был не агрессивным, а… удерживающим. Фред замер, ошеломленный. Он обернулся, увидел бледную руку босса, лежащую на тонком запястье Евы. Увидел, как пальцы Леона слегка сжались. В комнате воцарилась напряженная тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием раненого. Леон не открыл глаз. Губы его дрогнули, побелевшие, сухие. Звук, который вышел из них, был едва слышен, шепотом, выдыхаемым сквозь боль, но он прорезал тишину с леденящей ясностью: — Фред… — пауза, вдох, похожий на стон. — Успокойся… — еще пауза, дольше, мучительнее. — Оставь… ее… — последние слова были почти неслышны, но смысл их висел в воздухе тяжелым, неоспоримым приказом. — …в покое… Рука Фреда, все еще инстинктивно сжимавшая предплечье Евы выше локтя, разжалась. Он медленно отпустил ее, отступив на шаг. Его лицо выражало смесь недоумения, ярости и внезапно нахлынувшего страха — не за себя, а за босса, который в таком состоянии все еще нашел силы вмешаться. Он смотрел на бледное лицо Леона, на его руку, лежащую на Еве, словно якорь, удерживающий ее здесь. — Босс… — начал было он, голос потерял всю свою прежнюю грозность, став неуверенным. — Она… будет мешать… Но Леон уже не отвечал. Его рука на запястье Евы оставалась на месте, но напряжение из нее ушло. Он снова погрузился в полузабытье, только слабое движение грудной клетки под окровавленной рубашкой указывало на то, что он еще дышит. Приказ, однако, был отдан. И Фред, скрепя сердце, подчинился. Он бросил на Еву взгляд, полный немой угрозы и предупреждения, но больше не трогал ее. Он отвернулся, зашагал к окну, снова сжал кулаки, уставившись в темноту за стеклом, будто силой воли мог притянуть оттуда доктора. Ева не шевельнулась. Запястье, где лежала тяжелая, горячая ладонь Леона, казалось, горело. Она не пыталась освободиться. Ее взгляд снова поднялся на картину. Колибри. Алый цветок. Бесполезная красота. Она медленно, почти незаметно, опустилась на край кровати, рядом с его бедром, стараясь не задеть раны. Пружины мягко вздохнули под ее весом. Она сидела прямо, отстраненно, глядя куда-то в пространство между картиной и окном, которое созерцал Фред. Ее собственная рука, та, что не была прикована его хваткой, лежала на коленях, сжатая в кулак так сильно, что ногти впивались в ладонь. Она чувствовала его тепло сквозь тонкую ткань платья, слышала его хриплое, неровное дыхание, видела бледность его лица в полумраке. Он умирал. Или нет? И почему он потребовал, чтобы она осталась? Чтобы умирать на глазах у своей собственности? Чтобы в последний раз ощутить власть над ней? Или… Или в этом жесте, в этой слабой хватке было что-то еще? Что-то помимо привычного обладания? Вопросы висели в воздухе, как ядовитый смог, не находя ответа. Она сидела. Ожидая. Оцепеневшая. Пленница у ложа своего тюремщика. Время текло тягуче, как загустевшая кровь. Каждая секунда казалась вечностью, наполненной только дыханием Леона и нервным постукиванием пальцев Фреда о стену возле окна. Взгляд Евы скользнул вниз, к ранам. Повязки промокали насквозь. Темное пятно на черном шелке постепенно расширялось, приобретая зловещие очертания. Она видела рваные края ткани, прилипшей к мясу, сгустки, смешанные с грязью. Видела бледность кожи вокруг ран, отдающую синевой. Знание основ первой помощи, почерпнутое когда-то из книг, холодной змеей заползало в сознание: кровопотеря, шок, риск заражения… Каждая минута могла быть последней. И доктора все не было. Фред не выдержал. Он сорвался с места, как раненый бык, и снова бросился к двери. — Где они?! — его рев прозвучал за дверью спальни, в коридоре. — Вы что, по городу пешком ползаете?! Если через пять минут Смита здесь не будет, я сам вас всех на куски порву! Его голос удалялся, растворяясь в гулких коридорах особняка, но эхо его ярости еще вибрировало в стенах спальни. Ева вздрогнула, непроизвольно. Шум вернул ее к реальности, более жестокой, чем оцепенение. Она посмотрела на Леона. Его губы посинели еще больше. Дыхание стало еще поверхностнее, почти незаметным. Страх, холодный и острый, впервые за этот бесконечный вечер пронзил ледяную пустоту внутри нее. Не страх за него. Страх перед тем, что наступит после. Перед Фредом, оставшимся один на один с яростью и горем. Перед неизбежной расплатой за все. За Грея. За ее миг свободы. За то, что она дышит, а он… возможно, умирает. Она неосознанно наклонилась чуть ближе, ее взгляд скользил по его лицу, ища признаков… чего? Сознания? Жизни? Он выглядел как изваяние из мрамора, покрытое трещинами и копотью. Только легкая дрожь века выдавала борьбу, происходившую где-то в глубинах его существа. Рука его на ее запястье была тяжелой и горячей, как раскаленный камень. Она не пыталась убрать свою. Это было бы бессмысленно. И, возможно, опасно. Его подсознание, цепкое, как клещи, могло среагировать. И тогда, сквозь гул в ушах и нарастающее напряжение, она услышала новые звуки. Не рев Фреда. Не шаги его людей. Быстрые, уверенные шаги по коридору. Несколько пар. И голос, резкий, отрывистый, лишенный эмоций, но несущий в себе авторитетность: — …и немедленно стерилизовать все, что можно. Антибиотики, капельницу с физраствором и плазмозаменителем, набор для перевязки грязных ран, наркоз наготове. Быстро! Дверь распахнулась. В спальню стремительно вошел доктор Смит. Он не выглядел выжившим из ума или шарлатаном. Он выглядел как воплощение ледяной эффективности. За ним следовали два ассистента — молодые, сосредоточенные, с огромными сумками, набитыми оборудованием и медикаментами. Запах антисептика и лекарств ворвался в комнату, перебивая запах крови и страха. Доктор Смит одним взглядом окинул комнату: Фреда, застывшего в дверях с выражением дикого облегчения и остаточной ярости; Еву, сидящую на краю кровати, бледную, с пустым взглядом; и, наконец, Леона. Его взгляд сузился. Он шагнул к кровати, отстранив Еву легким, но недвусмысленным движением руки, даже не глядя на нее. Его пальцы уже тянулись к запястью Леона, чтобы проверить пульс. — Время? — бросил он через плечо одному из ассистентов, открывая чемоданчик с инструментами, которые блеснули холодной сталью. — Двадцать три сорок семь, доктор Смит, — четко ответил ассистент, начиная раскладывать стерильные салфетки и пакеты с растворами на придвинутый к кровати столик. — Шок, кровопотеря, множественные огнестрельные ранения мягких тканей, вероятно, осколочные повреждения, — доктор Смит констатировал факты голосом, лишенным интонаций, пока его пальцы ловко снимали пропитавшиеся кровью тряпки. Он осмотрел раны, его движения были быстрыми, точными, без лишних прикосновений. — Начинаем. Один из ассистентов уже подносил иглу к обнаженной руке Леона. Другой готовил растворы. Смит взял ножницы, чтобы срезать остатки одежды с ран. Он на мгновение поднял глаза, его холодный взгляд скользнул по Фреду и задержался на Еве. — Все посторонние — выйти, — произнес он ровно. — Сейчас здесь операционная. Мешаете. Фред кивнул, готовый вытолкнуть кого угодно, лишь бы доктор делал свое дело. Он сделал шаг к Еве, снова протянул руку, чтобы схватить ее за плечо и вывести. Но Леон застонал. Глубоко, протяжно. Его веки дрогнули, но не открылись. И его рука — та самая рука, что лежала на запястье Евы — снова сжалась. Слабо, но ощутимо. Пальцы впились в ее кожу не больно, а с упорством утопающего, хватающегося за соломинку. Доктор Смит нахмурился, оторвавшись от раны на боку. — Она мешает, — констатировал он, глядя на хватку Леона. — Уберите ее. Леон зашевелил губами. Шепот был еле слышен, как шелест сухих листьев, но слова вышли четко, пробиваясь сквозь боль и морфий, который только начал вводить ассистент: — Нет… — вдох, хриплый. — …Ева… — еще вдох, мучительный. — …остается… Фред замер, рука, уже почти коснувшаяся плеча Евы, опустилась. Смит посмотрел на бледное, искаженное болью лицо Леона, затем перевел свой безэмоциональный взгляд на Еву. Она сидела неподвижно, ее запястье все еще в его хватке, ее лицо — маска. В ее глазах не было ни страха, ни протеста, только та же ледяная пустота, что и у картины с колибри. Доктор Смит пожал плечами, крошечное движение, выражавшее профессиональное безразличие к капризам пациентов, если они не мешают срочным процедурам напрямую. — Как хотите, — сказал он сухо. — Но сидите смирно. Не двигайтесь. Не касайтесь ничего. И не падайте в обморок. — Он снова склонился над раной, его руки, в стерильных перчатках, уже держали пинцет и антисептик. — Продолжаем. Зажим. Тампон. Давление? Ева не шелохнулась. Она сидела на краю огромной кровати, островок алого бархата в море черного шелка, залитого кровью. Ее запястье сжимала горячая, слабеющая рука. Перед ней разворачивалась безжалостная процедура спасения его жизни — жизнь, которая была ее тюрьмой. Холодные стальные инструменты блестели в свете лампы ассистента, воняло лекарствами. А над всем этим, яркая и невозможная, парила колибри в своем мире вечной красоты, недосягаемая и равнодушная к кровавой драме под ней. Она осталась. По его приказу. Чтобы быть свидетелем. Чтобы якорем. Чтобы напоминанием. Цена спасения Грея продолжала расти, капая вместе с физраствором в вену Леона Харриса, секунда за секундой, в тихие часы ада. И вдруг, в этой точке предельного напряжения, когда реальность казалась сном на грани бреда, внутри Евы что-то надломилось. Не треснуло, не разорвалось — просто перестало сопротивляться. Ледяная пустота, ее надежный кокон, дала трещину, и из глубин, из самых черных, запечатанных склепов ее души, хлынула лава. Не гнев. Не ненависть. Не отчаяние. Нечто иное. Темное. Липкое. Запретное. Тиран. Мысль пронеслась, как змея, но не с осуждением, а с… странным, извращенным признанием. Да. Он был им. Властным, беспощадным, сокрушающим любую волю, кроме своей собственной. Руки, что сейчас так слабо держали ее запястье, были теми самыми руками, что ломали ее сопротивление, связывали, причиняли боль — физическую, душевную, невыносимую. Руки, знавшие только владение и наказание. Насильник. Картина вспыхнула перед внутренним взором с пугающей, смачной четкостью. Она вспомнила его мгновенную вспышку ярости. Беспомощность. Ярость. Страх, граничащий с безумием. И его — нечеловеческую силу, животную ярость в глазах, превратившихся в щелочки, холодный расчет, с которым он рвал ее одежду, игнорируя удары, царапины, мольбы. Боль. Острую, разрывающую. Чувство уничтожения, стирания личности. Она плакала тогда. Рыдала. Чувствовала себя грязной, разбитой, умершей. Но сейчас, сидя у его постели, слушая его хриплое дыхание, чувствуя жар его кожи, Ева поймала себя на другом воспоминании, всплывшем из той же самой темной бездны. Вспомнила не только боль и унижение. Вспомнила… его. Его абсолютную, неоспоримую власть в тот момент. Его силу, перед которой она была ничем. Пылью. И в этом уничтожении было что-то… очищающее. Освобождающее от выбора, от ответственности, от самой необходимости быть кем-то. Быть Колибри. Быть Евой. Быть человеком. Он сделал ее вещью. И в этой простоте вещи — только боль и послушание — была своя чудовищная, извращенная гармония. Вспомнила ярость в его глазах, превращавшуюся в нечто иное, первобытное, почти голодное, когда он входил в нее. И свое собственное тело, преданное, ответившее на эту ярость непроизвольным спазмом, волной тепла, стыдливым, предательским откликом сквозь слезы и боль. «Нет!» — кричал ее разум. «Да…» — шептало что-то глубоко внутри, темное и влажное. Леон играл с ее страхами, надеждами, одиночеством, как виртуоз на расстроенном инструменте. Обещал безопасность — и тут же фотографии Сьюзи. Смотрел, как она сходит с ума от горя и ужаса. Смотрел и брал. Снова. Грубо. Без слов. И она… она приняла его. Потому что страх был сильнее отвращения. Потому что в этом насилии была близость с самим дьяволом, гарантия, что больше таких «подарков» не будет. Не будет фотографии с Карен или Мирой. И опять — предательство тела. Дрожь не только от страха. Волна жара. Стыдливое возбуждение, смешанное с леденящим ужасом. Он знал. Знал, что ее сломает не только боль, но и эта извращенная связь страха и… чего-то еще. Тело ее ныло. Каждый мускул кричал от напряжения пережитого в клубе. Ушибы под платьем, растяжения, общая разбитость — все это было физическим эхом хаоса. Но сейчас, сидя здесь, Ева вдруг перенесла эту боль. Представила, что эти синяки на бедрах, это ноющее напряжение в плечах — его работа. Его пальцы, впивающиеся в плоть. Его зубы на шее. Его вес, пригвождающий к кровати. Фантомная боль слилась с реальной, и внизу живота, глубоко и предательски, возникло знакомое тепло. Тяжелое. Липкое. Желанное. Она ощутила пульсацию между ног. Легкую, но неоспоримую. Возбуждение. Грязное, ядовитое, невыносимое возбуждение от близости к его беспомощности, от воспоминания о его неконтролируемой силе, от осознания, что даже сейчас, умирая, он держит ее. Его власть была абсолютной. И ее темное зеркало внутри отражало это, не отвращаясь, а тянулось к этому пламени, готовое сгореть. Слезы подступили к глазам. Горячие, жгучие слезы стыда и ненависти — прежде всего к себе. Она зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, другую, позорную. Нет. Нет. Нет. Это не она. Это не может быть она. Она ненавидит его. Она хотела сбежать. С Греем… Грей. Имя вспыхнуло в сознании, как фонарь в тумане. Попытка спасти. Побег. Мысль о том свете, о другой жизни, где нет Леона, нет крови, нет этой извращенной тьмы внутри нее, вызвала не облегчение, а… панику. Острую, леденящую. Она представила это с пугающей ясностью. Узкую комнатку где-то на окраине. Дешевые обои. Запах пыли и чужих жизней. Грей, избитый, но живой, смотрит на нее с любовью и надеждой. Он пытается прикоснуться. Нежно. Ласково. Как к равной. Как к любимой. И она… она отшатнется. Ее кожа покроется мурашками не от желания, а от недостатка. От отсутствия той первобытной силы, той животной агрессии, того страха, который был прелюдией к… к чему? К обладанию? К уничтожению? К тому единственному моменту, когда она чувствовала себя по-настоящему живой, пусть и в аду? Она представит его нежные прикосновения — и внутри все сожмется от тоски по грубости. По боли, которая была знаком владения. По тому чувству полной отдачи себя во власть нечеловеческой силы. Она попытается улыбнуться Грею. Сказать, что все хорошо. Лечь с ним. Позволить ему ласкать ее тело — тело, которое помнило только Леона. И в самый интимный момент, когда Грей войдет в нее с осторожной нежностью, она зажмурится и… увидит его. Увидит свинцовые глаза Леона, полные холодного обладания. Услышит его хриплый шепот: «Ты моя». И тело ее, преданное тело, останется холодным. Немой куклой. Предательством для того, кто рисковал всем ради нее. А потом… потом придет ярость. Не к Леону. К себе. К Грею за его слабость, за его неспособность взять ее так, как брал он. За то, что он не может дать ей того адского огня, к которому ее приучили. И эта ярость сожжет все — и его надежду, и ее последний шанс на что-то светлое. Она не смогла бы жить «нормально». Слово казалось теперь насмешкой. Что такое «нормально»? Утренний кофе? Работа? Поход в кино? Смех? Она забыла, как это. Ее норма — это золотая клетка, запах его кожи, смешанный с дорогим табаком, ожидание его шагов в коридоре, страх и… то темное, липкое возбуждение, что поднималось в ней, когда он смотрел на нее как на вещь, которую сейчас возьмет. Ее норма — это боль, унижение и та запретная, позорная искра жизни, что вспыхивала в самой глубине падения. Убежать с Греем значило вырвать себя с корнем из этой адской почвы. И что останется? Пустота. Большая, чем та, что была внутри нее до сих пор. Растение, вырванное из привычного гниющего ила и пересаженное в чистый, стерильный песок, умрет. Медленно и мучительно. Доктор Смит выпрямился, снимая окровавленные перчатки. Его лицо, освещенное снизу резким светом лампы, было усталым, но непроницаемым. — Кризис миновал. Пока, — его голос был сухим, как хирургическая бумага. — Потеря крови катастрофическая, но восполняем. Шок купирован. Раны очищены, осколки извлечены, — он бросил взгляд на бледное лицо Леона, на капельницу, по которой медленно капала плазма, — следующие пять часов решающие. Потом с ним все будет хорошо. Я напишу список нужных лекарств. Фред, стоявший как каменное изваяние у изголовья, выдохнул со стоном, сжимая виски пальцами. Облегчение, смешанное с остатками адреналина и страха, исказило его черты. — Спасибо, доктор… — прохрипел он, голос сорвался. — Спасибо… Доктор Смит кивнул, уже отдавая распоряжения ассистентам об установке мониторов, продолжении инфузии, смене повязок. Потом его взгляд упал на Еву. На ее руку, все еще прикованную к Леону его ослабевшей, но цепкой хваткой. На ее лицо — бледное, отстраненное, с мокрыми от невыплаканных слез дорожками на щеках, но с глазами, горевшими изнутри каким-то странным, нечеловеческим огнем. Не страха. Не горя. Не любви. Не ненависти. Нечто иного. Глубинного. Темного. — Она… — начал было Фред, следуя за взглядом доктора, его голос снова стал жестким. — …мешать не будет? Доктор Смит на секунду задержал взгляд на Еве. Его аналитические глаза, казалось, пронзали ее насквозь, видя не только внешнюю неподвижность, но и тот ураган саморазрушения, что бушевал внутри. Видя грязь души, смешанную с кровью на ее платье. Он покачал головой, крошечное движение. — Пусть остается, — сказал он неожиданно тихо, почти беззвучно. — Если он так хочет… Пульс стабилизировался, когда она рядом. Психосоматика, возможно. Или просто… привычка. — он пожал плечами, выражая профессиональное безразличие к странностям человеческой психики, особенно в таких экстремальных условиях. — Только пусть сидит смирно. И не трогает ничего. — он отвернулся, погружаясь в записи показаний мониторов. Ева услышала это. «Пульс стабилизировался, когда она рядом». Слова ударили, как молот. Не радостью. Не облегчением. Признанием. Ее присутствие было ему нужно. Как воздух. Как наркотик. Как часть его выживания. И это… это укрепило ту темную волну внутри. Она почувствовала не власть над ним — он все равно был сильнее, даже при смерти. Она почувствовала свою необходимость. Как ключевой винтик в его адской машине. Как ту самую картину с колибри — яркую, хрупкую, но висящую именно здесь, в его логове, частью интерьера его власти. Она не убрала руку. Не попыталась освободиться от его слабой хватки. Наоборот, ее пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжались. Ногти впились в ладонь, но уже не от стыда. От… чего? От осознания своей роли? От предвкушения? От той самой темной тяги, что пустила корни в разрушении? Она подняла глаза. Не на доктора. Не на Фреда. На Леона. На его бледное, безжизненное лицо. На сомкнутые веки. На губы, чуть приоткрытые в хриплом дыхании. Он был слаб. Беспомощен. Как никогда. И в этом его бессилии была своя, новая, извращенная сила над ней. Сила, требующей жертвы. Сила разрушителя, прикованного к постели, но все равно владеющего ею. И Ева поняла. Поняла с ледяной, беспощадной ясностью. Побег с Греем был бы не спасением. Он был бы бегством от самой себя. От той темной, изуродованной, возбужденной болью, что выросла в тени Леона Харриса. Эта часть хотела быть здесь. Хотела этой боли, этого унижения, этой извращенной связи. Хотела его. Даже умирающего. Особенно умирающего. Потому что только рядом с ним, в его аду, она чувствовала себя… живой. По-своему. По-чудовищному. Но живой. Она останется. Не потому, что он приказал. Не потому, что боится Фреда. А потому, что корни ее души вросли слишком глубоко в этот ядовитый грунт. И вырвать их значило убить себя. Она останется. Чтобы смотреть. Чтобы ждать. Чтобы, возможно, в его выздоровлении или в его смерти, найти новую дозу того адского огня, без которого ее темная половина уже не могла жить. Она останется. Потому что ее клетка была не только из шелка и стали. Она была выкована из его воли и ее собственного, позорного, возбуждающего согласия с адом.

***

                  Тишина спальни была иной. Не гробовой, как вчера, а густой, насыщенной остаточным смрадом антисептика, лекарств и подсыхающей крови, но уже без острой ноты паники. Ее прорезало лишь ровное, механическое тиканье монитора, отсчитывающее ритм выживания, да тихое жужжание холодильника для плазмы в углу. Свет утра, робкий и пыльный, пробивался сквозь тяжелые портьеры, выхватывая из полумрака острые грани мебели, тусклый блеск капельницы и неподвижную фигуру в кресле у кровати. Ева уснула там, не в силах бороться с опустошением, наступившим после бури самоосознания. Сон был беспокойным, провальным, как падение в колодец с мокрыми стенами, где тени прошлого сливались с призраками будущего. Она проснулась не от звука, а от ощущения. Чувства пристального, тяжелого взгляда, впившегося в нее сквозь дремоту. Инстинктивное, животное чувство наблюдения. Она открыла глаза, моргнула, пытаясь стряхнуть липкие остатки кошмара. И увидела его. Леон Харрис полусидел на кровати, опираясь на гору подушек. Лицо все еще было бледным, под глазами — глубокие синяки усталости и боли, но глаза… Глаза были открыты. Ясные. Холодные. В них не было тумана шока или морфия. Была лишь привычная, ледяная концентрация. Он держал в руках тонкий планшет, его пальцы — бледные и аккуратно забинтованными — медленно листали что-то на экране. Рядом, на стойке, тикала капельница, прозрачная жидкость медленно утекала по трубке в его вену. Повязки на груди и боку были свежими, белыми, лишь кое-где проступали слабые розовые пятна. Он дышал ровно, хотя и чуть глубже обычного, как будто каждый вдох требовал усилия. Он почувствовал ее пробуждение. Не повернул голову сразу. Закончил абзац на экране. Потом медленно поднял взгляд. Серые, бездонные озера остановились на ней. Ни удивления, ни гнева, ни даже привычной оценки собственности. Просто констатация факта: она здесь. Она проснулась. Ева замерла под этим взглядом. Ночь, со всеми ее откровениями и саморазрушительными прозрениями, сжалась в тугой комок где-то под ложечкой. Она чувствовала себя обнаженной, хотя была одета в то же измявшееся алое платье. Он видел. Он всегда видел. Видел ли он ту тьму, что вырвалась наружу? Чувствовал ли ее позорное возбуждение у своего смертного ложа? Она встала. Ноги были ватными, тело ломило от неудобной позы. Но она встала, выпрямилась, пытаясь найти хоть каплю достоинства в этой разбитой кукле. Подошла к кровати. Шаг за шагом. Остановилась у края, на расстоянии вытянутой руки. Леон молча убрал планшет на прикроватный столик. Его движение было чуть скованным, но все еще исполненным привычной экономии сил. Он не сказал ни слова. Просто перевел взгляд с ее лица вниз, на ее платье, запачканное, помятое, а потом… поднял глаза и кивнул. Не в ее сторону. В сторону двери в ванную комнату. Один раз. Четко. Не приказ, озвученный вслух. Приказ, высеченный в камне его воли. «Иди. Смой следы вчерашнего ада. Вернись к тому, чем ты являешься — чистой поверхностью, ждущей моего прикосновения.» Ева почувствовала, как внутри все сжимается. Старое унижение вспыхнуло ярким пламенем, смешавшись с новым, ночным стыдом. Но она не колебалась. Не опустила глаз. Она повернулась и пошла. Плечи прямые, походка, какой она могла ее сделать, — достойной. Она вошла в ванную, закрыла дверь, не щелкнув замком — замки были бессмысленны здесь. Прохлада мрамора, запах дорогого мыла и его одеколона. Она скинула платье, смотрела на свое отражение в огромном зеркале. Синяки на бедрах и плечах, усталость во взгляде, но и что-то еще… Что-то неуловимо изменившееся в постановке головы, в глубине зрачков. Темная птица внутри расправила крылья. Она включила воду, как можно горячее. Пар затянул зеркало, скрыв ее лицо. Она стояла под почти кипящими струями, смывая с себя копоть, запах страха, медикаментов, кровь — его кровь. Смывая, как могла, память о своей ночной слабости. Но вода не могла смыть корни, проросшие вглубь. Она вернулась. Голая. Кожа покрасневшая от горячей воды, влажные волосы темными змеями спускались на плечи. Она остановилась у кровати, не пытаясь прикрыться. Ее тело было его территорией, картой, которую он знал наизусть. Пусть осмотрит. Леон изучал ее. Медленно. Внимательно. Его взгляд скользил по знакомым изгибам, по синякам, оставленным хаосом клуба, а не его руками. Он искал нечто конкретное — опасные раны, скрытые повреждения. Его пальцы, когда он протянул руку (движение далось ему нелегко, губы на мгновение сжались от боли), коснулись ее живота, провели вниз к лобку. Холодные, точные прикосновения врача, а не любовника. Он проверил лодыжки, колени, бедра. Его дыхание было ровным, лицо — сосредоточенным. Никакого намека на вожделение. Только оценка состояния собственности. — Цела, — произнес он наконец, голос хриплый, ослабленный, но твердый. Он откинулся на подушки, его взгляд стал тяжелее, проницательнее. — Почему? Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Почему помогла? Почему выстрелила? Почему осталась? Он не уточнял. Он знал, что она поймет. Ева не отвечала сразу. Она смотрела на него. На бледность, на повязки, на капельницу — знаки его временной немощи. И видела под ними того же Леона. Несокрушимого. Властного. И это зрелище… оно снова разожгло тлеющий уголек внутри. Темный. Позорный. Она сделала шаг ближе. Не робкий. Вызов. — А ты? — ее голос звучал тише, чем обычно, но без дрожи. — Зачем ты меня тогда оттолкнул? Зачем прикрыл собой? — она смотрела ему прямо в глаза, ища там ответа, или хотя бы трещины в его броне. Это была ее атака. Ее маленькая, отчаянная попытка перехватить нить. Ее победа — в том, чтобы заставить его объясниться. Леон не отвечал мгновенно. Его глаза сузились, изучая ее лицо, ее позу, эту новую дерзость, смешанную с древним страхом. Потом угол его рта дрогнул. Не в улыбку. В нечто неуловимое. Он поднял руку — ту, что не была опутана трубками. Медленно. Он взял ее за руку, и притянул к себе, чтобы их лица были на одном уровне. Его пальцы коснулись ее влажных волос у виска. Нежно. Неожиданно нежно. Он откинул прядь за ее ухо, его прикосновение было легким, как крыло мотылька, но обжигающе знакомым. Потом его пальцы скользнули по линии челюсти, к подбородку. И он потянул ее к себе. Мягко, но неотвратимо. Ева не сопротивлялась. Она позволила его губам найти свои. Поцелуй был не грубым. Не властным. Он был… исследующим. Глубоким. Влажным. Как будто он пробовал ее на вкус заново, искал в ней следы той ночи, той тьмы, что она в себе обнаружила. Она ответила. Не сразу. Но ответила. Ее губы приоткрылись под его натиском, и в этот миг что-то внутри нее сдалось, рухнуло. Не сопротивление. Какая-то последняя перегородка. Он отпустил ее губы, но не лицо. Его пальцы все еще касались ее щеки. Его дыхание, согретое поцелуем, касалось ее кожи. — Ты моя, — прошептал он хрипло. Два слова. Простые. Окончательные. Ответ на все ее «почему». Потому что она его. Собственность. И собственность защищают. Даже ценой боли. Даже ценой риска. Особенно такую ценную. Особенно такую… Ева закрыла глаза. По ее щеке скатилась слеза. Не от горя. От освобождения. От необходимости думать. От признания правоты его слов. От ужасающей ясности этого. — Я… — голос ее сорвался. Она открыла глаза, смотря куда-то в пространство над его плечом. — Я не смогу… Больше жить по-другому. — слова выходили с трудом, рвано, как будто она вытаскивала их из самой глубины, где гнездилась правда. — Там… снаружи… — она сделала жест, словно отмахиваясь от призрака Грея, от призрака нормальной жизни, — …там пустота. Холоднее, чем здесь. Я… сгнию там. — она посмотрела на него, и в ее глазах была не мольба, а констатация. — Не тронь его. Грея. Пожалуйста. Он… он просто заблудился. Не понимал. Обычный человек… Пока она говорила, Леон опустил голову ниже. Вниз. К ее груди. Его язык нашел напряженный сосок, круговым, влажным движением он провел по нему, потом взял в рот. Сначала нежно, лаская. Ева вздрогнула, стон вырвался из ее губ непроизвольно. Потом его зубы сжались. Остро. Больно. Преднамеренно больно. — Ааа! — она вскрикнула, инстинктивно попыталась отпрянуть, но его рука на талии удержала ее. Он отпустил ее сосок, на котором уже краснели следы зубов. Поднял глаза. Его взгляд был темным, горячим, полным презрения и… одобрения? Он притянул ее лицо к своему вплотную. — Мне плевать, — прошипел он ей прямо в губы, его дыхание обжигало, — на этого мелкого червя. Пусть живет. Он — пыль. Ты — моя, — он впился губами в ее рот снова, поцелуй стал влажным, жадным, почти звериным. Потом оторвался, его губы скользнули к ее уху. — Хочу тебя попробовать, моя Колибри, — его шепот был горячим, как раскаленный металл, вливаясь прямо в мозг. — Сядь мне на лицо. И стони мое имя так, будто хочешь докричаться до самого Бога. И тогда… — он чуть отстранился, его глаза пылали огнем, — …я сделаю тебе еще один подарок. Приказ. Не просьба. Не предложение. Священнодействие. Исполнение — единственный возможный ответ. И Ева… Ева повиновалась. Не из страха наказания (он был слишком слаб, чтобы наказывать сейчас), а потому что жаждала. Темная птица внутри, та самая, что расправила крылья в ночной тишине, захлопала ими теперь в лихорадочном, ликующем экстазе. Да. Да. Да. Пульсация между ног стала навязчивой, влажной молитвой. Леон сполз ниже по подушкам, его лицо оказалось в зоне доступа. Движение далось ему дорого — губы искривились в беззвучном стоне, бледность усилилась. Но глаза… глаза горели непоколебимым огнем владыки, принимающего жертву. Он кивнул, едва заметно, давая разрешение, которое было лишь формальностью. Ева закинула ногу через его тело. Осторожно, с почти хирургической точностью, избегая белоснежных повязок на его боку и бедре, обходя змеящиеся трубки капельницы. Ее колени опустились на дорогую ткань простыни по обе стороны от его головы. Поза владычицы над поверженным богом. Его дыхание стало горячим, влажным облачком на самой ее сокровенной плоти. Он не сводил с нее взгляда, снизу вверх — этот ракурс делал его взгляд еще более всепроникающим, почти физическим прикосновением. В нем читалось ожидание, нетерпение хищника и абсолютная уверенность в том, что его трапеза подана. Она опустилась ниже. Медленно, как в ритуальном танце. Чувствовала, как его выдохи, горячие и прерывистые, обжигают тончайшую, нежнейшую кожу ее внутренних губ. Каждый нерв на этом участке взвыл от чувствительности. Она опускалась, пока не почувствовала легчайшее, дрожащее прикосновение своих влажных, распухших от возбуждения половых губ к его губам. К его рту. Контраст был шокирующим: нежность ее плоти — жесткость его черт, ее дрожь — его неподвижная властность, ее уязвимость — его мощь. Он не заставил себя ждать. Его язык — сильный, ловкий, знающий каждый изгиб ее географии — выскользнул, как клинок из ножен. Не ласка. Не поцелуй. Вторжение. Он нашел ее вход сразу, без поисков. Коснулся, обвел круговым, влажным движением, заставив ее вздрогнуть всем телом и издать первый, прерывистый стон. Потом — вошел. Нежно, но неумолимо. Глубоко. Его язык скользил внутрь, исследуя, владение на клеточном уровне. Он знал ее отклик, знал, где спрятана кнопка взрыва. Его кончик нашел бугорок — тот самый, чувствительный до боли — и атаковал. Не лаская, а играя. Быстрыми, вибрирующими движениями, потом сильным, ритмичным нажимом, потом снова вибрацией. — Леон… — имя сорвалось с ее губ не криком, а стоном-молитвой, выдохом утопающей. Она закинула голову назад, оголив горло, вцепилась пальцами в резное дерево изголовья. Притворство было немыслимо. Волны удовольствия накатывали, не давая передышки — горячие, маслянистые, несущие не просто наслаждение, а разрушение всех барьеров. Они смешивались с жгучим стыдом и сладким, унизительным осознанием: она делает это здесь. Над ним. Беспомощным телом, но всемогущим духом. Пока мониторы тикают рядом. Пока его кровь, чужая и своя, еще витает в воздухе. Она начала вращать бедрами. Чуть-чуть. Непроизвольно сначала, потом — подчиняясь властному ритму, который задавал его язык внутри нее. Глубокие, хриплые стоны рвались из ее горла, становясь громче, отчаяннее, превращаясь в сплошной, прерывистый вой. — Леон… ааа… — его имя стало мантрой, единственной реальностью в мире, который сузился до точки соприкосновения его рта и ее плоти. Она чувствовала, как все внутри сжимается в тугой, болезненный узел наслаждения. Как волна поднимается не из глубины таза, а из самых черных, самых потаенных уголков ее души, неся не просто оргазм, а капитуляцию. Абсолютную. Безоговорочную. — Леон! — ее крик сорвался, когда волна взорвалась. Тело выгнулось в дуге немого экстаза, пальцы впились в дерево так, что ногти побелели. И тогда случилось то, чего она никогда не испытывала с такой силой. Не просто спазмы. Потоп. Горячая, обильная, почти неостановимая волна влаги хлынула из нее, заливая его рот, подбородок, щеки, стекая по бокам его шеи на подушку. Сквирт. Дикий, неконтролируемый, животный. Позорный и в то же время ослепительный в своей откровенной телесности. Она чувствовала, как он не отстраняется, а пьет ее. Как его язык, не прекращая своей работы, ловит струи, как он продолжает ласкать ее клитор и вход даже в этот момент полного распада, выжимая из нее последние, самые острые спазмы, продлевая оргазм до невыносимой, космической грани, где боль и наслаждение сливались воедино. Она кричала, закатив глаза так, что виделись только белки, ее тело билось в конвульсиях чистого, первобытного освобождения-падения. — Леон! Леон! — ее голос сорвался на визг, эхом отдаваясь в роскошной, пропитанной медикаментами спальне. Он не останавливался. Ни на секунду. Пока последняя судорога не вырвала у нее хриплый всхлип, пока она не рухнула вперед, дрожа всем телом, как осиновый лист на ветру, едва удерживаясь на коленях над ним. Лицо ее было залито потом, волосы прилипли ко лбу и щекам, губы полуоткрыты. Он откинул голову на подушку. Его лицо сияло ее влагой. Губы, подбородок, скулы — все блестело, сливаясь с потом на его лбу. Он смотрел на нее — на ее разбитое экстазом лицо, на грудь, бешено вздымающуюся, на живот, все еще подрагивающий от отголосков, — с видом не просто владельца. С видом победителя, созерцающего самый ценный, самый откровенный трофей. С видом демона, только что принявшего самую сокровенную жертву и нашедшего ее более чем достаточной. Его язык медленно, нарочито облизал губы, смакуя ее вкус — солоновато-сладкий, с горьковатым оттенком ее темной души. — Хорошая… — прохрипел он, голос был густым, как патока, довольным до глубины потрохов, — …очень хорошая птичка. — легкий, одобрительный шлепок по ее бедру заставил ее вздрогнуть. — Теперь слезай. Дай посмотреть на тебя. Она, все еще дрожа, отползла, опустилась на свободное место на кровати рядом с ним. Он перевернулся на бок, к ней, его глаза скользили по ее телу, которое все еще мелко подрагивало от неотпускающих отголосков оргазма. Он облизал свои губы — медленно, нарочито, смакуя ее вкус. — Твоя благодарность… восхитительна, — усмехнулся он, его палец провел по ее бедру, собрал струйку влаги, стекавшую к простыне. Он поднес палец к ее губам. Ее язык скользнул по его пальцу, слизывая остатки ее же влаги. Солоновато-сладкий. Позорный. Возбуждающий снова. Она видела его глаза, горящие темным огнем, видела выпуклость под одеялом на его бедре. Она знала, чего он хочет. Чего хочет она. Без слов, лишь с хриплым выдохом, Ева сползла вниз по кровати, как змея с дерева. Ее ладонь легла на его живот — не ласка, а принуждение к возвращению в позу. Пальцы, холодные и цепкие, впились в резинку его боксеров, стянули их вниз одним резким движением. Его член встал перед ней. Горячим, пульсирующим животной жизнью, игнорирующей бледность кожи, повязки, близость смерти. Ни кровопотеря, ни раны не имели власти над этой плотью, жаждущей слияния. Она обхватила его ствол рукой, ощутив знакомую, почти пугающую тяжесть, грубую текстуру кожи, яростную пульсацию вен. Влажность ее собственной плоти ответила мгновенным спазмом. Поднявшись на колени, она нависла над ним. Взгляд скользнул вниз, к месту их неизбежного соединения. Одной рукой она направила его набухшую головку к своему входу, другой — грубо, почти болезненно, раздвинула свои половые губы, обнажив влажную, темно-розовую плоть, вздрагивающую от каждого прикосновения воздуха. И начала опускаться. Медленно. Мучительно медленно. Словно растягивая момент проникновения до пытки. Его головка, широкая и горячая, уперлась в напряженное колечко мышц, растягивая его, заставляя ее вскрикнуть — не от боли, а от невыносимой полноты ощущения. Она опускалась дальше, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как он входит в нее, заполняет до отказа. Каждая складка ее внутреннего пространства сжималась в ответ, обволакивая его горячей, липкой хваткой. Это было не принятие, а поглощение. Глубокое, до самого основания, когда его лобок уперся в ее плоть, а она почувствовала его внутри себя как продолжение собственного нутра — инородное, жгучее, необходимое. Тихий, непрерывный стон, похожий на рычание, вырвался из ее сжатых губ. Теснота была невероятной, болезненной и экстатичной одновременно. Его руки, как клещи, впились ей в бедра. Не утверждая — фиксируя. — Никогда, — его хрип был похож на скрежет камня, глаза, дикие и голодные, прикованы к месту их сращения, к тому, как ее растянутая, сияющая влагой плоть обнимает его, — не устану смотреть, как ты впускаешь. Как горишь изнутри. Моя ненасытная Колибри. Ева начала двигаться. Не лаская, а долбя. Сначала медленные, глубокие толчки, вынимая его почти полностью, чувствуя, как холодный воздух касается обнаженных внутренностей, а затем с силой, до хруста в костях, насаживаясь обратно, принимая всю его длину и толщину. Потом ритм участился. Стал яростным, неистовым. Она прыгала на нем, как бешеное животное, стремясь не к удовольствию, а к самоуничтожению через него. Каждый удар ее ягодиц о его бедра отдавался гулким шлепком, смешиваясь с хлюпающими, мокрыми звуками их соединения. Она откинулась назад, опираясь руками о его ноги, выгнув дугой спину, выставив напоказ вздрагивающий живот, прыгающую грудь. Стоны превратились в непрерывный, хриплый вой, прерываемый всхлипами. Она измывалась над собой, над его телом, над самой идеей связи, превращая акт в примитивное трение плоти, в котором не осталось ничего, кроме жажды трения, влаги, жара и боли. Запах их пота, ее возбуждения, его крови под повязками и лекарств слился в один звериный миазм. Стук. Ева инстинктивно сжалась внутри, мышцы влагалища судорожно сжали член. Но Леон лишь сильнее впился пальцами в ее бедра, его ногти оставили полумесяцы на коже. — Продолжай, — его приказ был выдохом, полным презрения к пришедшему и к ней. Глаза пылали — вызов всему миру за дверью. Она повиновалась. Снова задвигала бедрами, уже не так высоко, но глубже, сильнее вгоняя его в себя, чувствуя, как волна нового, извращенного возбуждения поднимается от осознания, что их увидят. Она повернула голову к двери, ее взгляд был стеклянным от животной страсти, губы растянуты в оскале, похожем на гримасу боли и наслаждения. — Войди, — бросил Леон, голос ровный, лишь слегка напряженный от усилия удерживать контроль. Он не сводил глаз с ее лица, наблюдая, как на нем смешиваются экстаз и унижение. Дверь распахнулась. Фред застыл, как истукан. Его глаза, привыкшие к виду расчлененных тел, расширились от первобытного шока. Он видел: голую Еву, покрытую потом, ее безумные глаза, раздутые от крика губы, тело, яростно вздымающееся на члене его босса. Видел, как ее грудь бешено колышется, как стон вырывается из ее горла, пока она смотрит прямо на него — не смущаясь, а демонстрируя. Видел Леона — бледного, перебинтованного, пригвожденного к постели, но с руками, как тиски, на ее бедрах, и со взглядом, полным нечеловеческого обладания и удовлетворения. Фред резко отвел глаза, его челюсть сжалась, глоток слюны был слышен в тишине, нарушаемой только хлюпающими звуками и ее стонами. Он шагнул к кровати, поставил поднос с грохотом, от которого задрожали пузырьки. — Босс… — голос Фреда был пустым, лишенным интонаций, взгляд уставился в стену. — Все… в порядке? — абсурдность вопроса висела в воздухе тяжелее запаха секса. Леон медленно повернул голову. Движение было скованным, но взгляд… Взгляд был ледяным скальпелем, рассекающим притворство. Ева продолжала двигаться, ее стоны стали громче, натужнее, спектакль для зрителя. — Вчера, Фред, — голос Леона был тихим, но каждое слово падало, как окровавленный топор, — ты был груб с тем, что принадлежит мне. — ударение на «мне» было физическим. Его пальцы сжали ее бедра так, что она вскрикнула. — Никогда больше. Ни прикосновения. Ни взгляда свысока. Понял? Фред побледнел, как полотно. Кулаки за спиной сжались до хруста. Кивок был резким, почти самоуничижительным. — Понял, босс. Простите, — он перевел взгляд на Еву, на ее тело, все еще ритмично вздымающееся, на ее лицо, искаженное немым смехом. — Я перешел все границы. Простите, — слова были выдавлены сквозь зубы, полные ненависти и стыда. Ева рассмеялась. Резко, истерично, как крик чайки над падалью. Затем прижалась к Леону, обвила его шею, впилась губами в его рот — влажный, жадный поцелуй на глазах у Фреда. Ее шепот был горячим и ядовитым прямо в губы Леону: — Гони его. Он уже насмотрелся на твою Колибри. Леон усмехнулся, обнажив зубы в гримасе триумфа. Легкий жест — отмахнуться от мухи. — Вон. Фред вылетел, тихо закрыв за собой дверь. Леон впился губами в ее шею, укусил до крови. — Грязная, наглая тварь, — его шепот обжигал, руки скользнули вниз, впились в ее ягодицы, помогая яростному ритму. — Но сегодня… ты заслужила быть такой. Я разрешаю. Ева ответила диким рычанием. Она задвигалась с новой, бешеной силой, подчиняясь зову плоти и тьмы внутри. Она долбила себя на нем, как молот, стремясь к разрыву, к распаду. Его лицо исказилось не от боли ран, а от чистейшего животного экстаза, когда волна накрыла его. Он не закричал. Сдавленно простонал, выдыхая ее имя, как последний звук перед небытием: — Ева… Она почувствовала пульсации внутри — горячие, обильные толчки, наполняющие ее глубины липким семенем. Она сделала еще несколько судорожных толчков, выжимая последние капли, ощущая, как он сдувается внутри. Приподнялась. Теплая, густая жидкость хлынула из нее ручьем, смешиваясь с ее собственной влагой, стекая по его яичкам на простыню. Она сползла вниз, между его ног. Ее пальцы, не колеблясь, собрали густую, белую слизь с его лобка. Поднесла пальцы ко рту. Глаза, полные мрачного торжества и покорности, не отрывались от его взгляда. Ее язык медленно, смачно облизал пальцы один за другим, сглотнув смесь их выделений. Соленое. Густое. Грязное. Знак. Физическое клеймо его власти, принятое и поглощенное. Она рухнула рядом с ним. Он обвил ее рукой, притянув к своему боку, к запаху крови, пота, спермы и власти. И в ее помутневшем сознании пронеслась мысль, холодная и ясная: «Затишье». Перед новым витком боли, унижения, насилия. Он не изменится. Не полюбит. Но она… сомневается, что сможет дышать воздухом, где нет этого запаха, этой грязи, этого животного огня, что выжигает душу, оставляя лишь жаждущую плоть. Буря неизбежна. Но сейчас эта грязь, эта боль, этот животный секс — единственная правда ее существования.