Колибри

                  Тишина в «Мулен Руж» перестала быть просто отсутствием звука. Она стала физической субстанцией, густой, как сироп, тяжелой, как свинцовый балдахин, нависший над полупустым залом. Она впитывала в себя последние обрывки приглушенного джаза из колонок, превращала шепот гостей в неслышное движение губ. Эта тишина была не покоем, а сжатой пружиной, натянутой до скрипа тетивой, напряжением перед ударом молнии в высохшее дерево. Воздух, еще минуту назад пропитанный запахом дорогих духов, выдержанного коньяка и воска для полировки, теперь казалось, выцвел, стал стерильным и опасным, в нем затаился едва уловимый, металлический привкус — предвестие крови и пороха. Грей Дэвис стоял за глянцевой поверхностью бара, его пальцы с бессознательной, нервной точностью расставляли хрустальные бокалы, уже расставленные десять раз. Его лицо, застывшее в маске учтивого внимания, было бледным под мягким светом бра, тени под глазами казались фиолетовыми провалами. В гарнитуре, плотно прилегающей к уху под аккуратными прядями волос, еще вибрировал низкий, хриплый, как скрежет по гравию, голос Генри Райса: «Жди сигнал. И держись подальше, мальчик.» Сигнал. Прямая атака. Кровавая баня в его клубе. Его мозг, привыкший к балансам, к калькуляциям прибыли, к тонкой игре интриг, отказывался принять чудовищность замысла. Адреналин, холодный и едкий, как кислота, разъедал его изнутри, смешиваясь с тошнотворным страхом и слепой, бессильной яростью. Его взгляд, против воли, снова и снова скользил к той злополучной нише у колонны. Там, в полумраке, за бархатной спинкой дивана, как за крепостной стеной, сидела Ева. Неподвижная. Застывшая в своем алом шелковом саване. Ее профиль, обрамленный безупречными, мертвенными локонами, был обращен в пустоту зала, но не видел ничего. Пустой взгляд. Пустота, которая была страшнее слез или крика. Его Ева. Его живая, дерзкая, танцующая у шеста Колибри — превращенная в холодную, отстраненную куклу этого монстра. Мысль о том, что через мгновения эта хрупкая фигура может оказаться в эпицентре свинцовой бури, что пуля, предназначенная Леону, может найти ее… Эта мысль сводила с ума, парализуя волю ледяными клещами. Провал. Полный, оглушительный провал снайперского плана. Они сидели в клетке, а теперь им предстояло самим стать мясниками в собственном загоне. Отчаяние, острое и горькое, как полынь, подкатило к горлу. Он сглотнул, ощущая, как безупречный галстук душит его, как удавка. Напротив него, в нише, Леон Харрис не суетился, спокойно держал стакан с виски. Он откинулся на спинку дивана. Его глаза, лишенные блеска, методично, с хищной неторопливостью, сканировали пространство. Не ложу, которую ему приготовили как эшафот, а весь зал. Столики с их подозрительно нервными обитателями. Барную стойку. Тени в углах. Его взгляд был холодным, аналитическим скальпелем, вскрывающим плоть притворства. Один из его охранников — каменная глыба с короткой шеей и глазами, как у дохлой рыбы. Медленно, с тяжелой поступью медведя, двигался вдоль бара. Его задача была проста: проверить. Проверить новых «официантов». Проверить на прочность. Проверить на лояльность. Его массивная фигура заслонила свет, падающий на барную стойку. Запах дешевого одеколона и пота смешался с ароматом дорогого алкоголя. Ева, внутри своего ледяного кокона, почувствовала, как ее сердце, казалось бы замершее навеки, вдруг рванулось в бешеной, хаотичной пляске. Ее взгляд, скользящий по барменам в их чуть мешковатых фраках, вдруг зацепился за одно лицо. Он стоял у дальнего края стойки, протирая уже сияющий бокал, но его глаза, темные и слишком живые для этой роли, метались. От тени, к нише Леона, к Грею за баром, к другим «официантам». В них читался не просто страх. Читалось предчувствие. Предчувствие ужаса, который вот-вот должен был обрушиться. И в этот миг, повернув голову на сантиметр, ее взгляд — пустой, отстраненный — случайно, как падающая игла, встретился со взглядом Грея. На долю секунды. Меньше, чем мгновение. Но этого хватило. В его глазах она увидела не учтивого хозяина, а животный, неприкрытый ужас. Ужас за нее. Увидела отражение собственного нарастающего кошмара. Увидела немой вопрос и полное отсутствие ответа. Немой крик двух душ, понимающих, что они уже падают в пропасть, но не в силах ничего изменить. Потом взгляд Грея рванулся в сторону, к «официанту», к охраннику Леона, и маска хозяина вернулась на место. Охранник подошел к «официанту» вплотную. — Ты… новенький, — голос был глухим. Он не спрашивал. Он констатировал. И требовал объяснений. Парень кивнул, слишком резко, стараясь избежать прямого взгляда. Его пальцы сжали тряпку для протирки. — Да… сегодня первый день… — голос его дрогнул, выдавая нервную дрожь. — Покажи руки, — приказ был прост и неумолим. Он знал, где прячут оружие. У пояса. В голенище. Он протянул свою лапу, ожидая, что «официант» поднимет руки для осмотра. Но он не поднял руки. Он замер. Его взгляд метнулся в сторону Генри (где-то в тени колонн), к другим своим, потом обратно к каменному лицу человеку Леона. В его глазах мелькнула паника дикого зверя, загнанного в угол. Адреналин, страх провала, страх смерти — все смешалось. Он не выдержал этого давления, этого ожидания. Его рука, все еще сжимавшая тряпку, инстинктивно рванулась вниз, к поясу, к скрытой кобуре у бедра. Не чтобы стрелять. Просто чтобы почувствовать холодную рукоятку. Чтобы убедиться. Чтобы… Щелчок. Звук был негромким. Сухим. Металлическим. Как щелчок выключателя в гробовой тишине. Но в этой напряженной, звенящей тишине зала он прозвучал громче любого крика. Звук снятия предохранителя. Звук последнего падающего песчинки перед лавиной. Звук, переломивший хребет предгрозовой тишине. Тень Леона, профессионал до мозга костей, среагировала мгновенно. Его рука, как пружина, рванулась к кобуре под пиджаком. Его лицо исказила гримаса ярости и понимания. Он не кричал. Он уже действовал. «Официант», увидев это движение, понял — конец. Провал. Его глаза расширились от животного ужаса. Его рука, уже у пояса, дернулась вверх, вытаскивая компактный, черный «Веблей-Скотт». Он не целился. Он просто выстрелил. От страха. От отчаяния. В упор. В эту нависшую над ним каменную глыбу. Грохот в замкнутом пространстве роскошного клуба был не просто громким. Он был физическим. Он ударил по барабанным перепонкам, по грудной клетке, по позвоночнику. Огненная вспышка из дульного среза на миг осветила перекошенное лицо парня и каменную маску «тени», на которой вдруг появилось выражение удивления. Пуля, выпущенная почти в упор, рванула ткань пиджака на груди, высекла сноп искр от пуговицы, но… не пробила бронежилет. Охранник лишь качнулся назад от удара. Но выстрел «официанта» был не первым? Или первым? Или одновременно? Время сплющилось, потеряло линейность. Потому что почти синхронно, или чуть позже, или чуть раньше — никто уже не разберет — грянул второй выстрел. Глухой, тяжелый. От «тени». Его массивный «Кольт» выплюнул огонь и свинец. Пуля, выпущенная профессионалом, не дрогнувшей рукой, вошла парню чуть ниже ключицы, с хрустом ломая кость, вырывая клок плоти и ткани фрака. Он вскрикнул — нечеловеческим, визгливым звуком, больше похожим на предсмертный хрип раненого животного. Его отбросило назад, он опрокинулся на стойку, с грохотом увлекая за собой пирамиду хрустальных бокалов. Звон разбитого стекла слился с его хрипом в жуткую симфонию начала конца. В этот момент джазовая мелодия, лившаяся из колонок, оборвалась на высокой, пронзительной ноте саксофона, словно удивленный крик, перехваченный за горло. И наступила тишина. Не прежняя, звенящая напряжением. А мертвая, шокирующая тишина после взрыва. Тишина, в которой звенели уши, и только хрип человека Райса и звон оседающих осколков нарушали этот вакуумный ужас. Это длилось микросекунду. Меньше. Но в этой микросекунде уложилась вечность. Вечность, где каждый мозг, каждая нервная клетка в зале осознала: началось. Мир «Мулен Руж» взорвался. Не плавно, а с чудовищным, раздирающим реальность грохотом. Женский визг, оборвавшийся на пике, стал детонатором. Столы опрокидывались с дребезжащим лязгом, увлекая за собой хрустальные вазы с лилиями, бутылки дорогого шампанского, пепельницы в виде полуобнаженных танцовщиц. Стулья, тяжелые, резные, летели, как щепки в урагане. Гости — эти нарядные манекены вечернего выхода — превратились в обезумевшее стадо. Крики — нечленораздельные, первобытные, полные животного ужаса — слились в один оглушительный рев. Кто-то падал, прикрывая голову руками, кто-то полз по липкому от пролитых напитков полу, кто-то метнулся к запасным выходам, создавая давку, в которой захлебывались истерические вопли. Воздух, еще секунду назад стерильно-напряженный, мгновенно наполнился запахами апокалипсиса: едкий пороховой дым, сладковатый медный дух крови из ран, резкий перегар разлитого алкоголя, терпкий аромат раздавленных цветов и острый, панический запах человеческого пота. Люди Генри, до этого игравшие роль неуклюжих официантов и нервных гостей, сбросили маски. Движения стали резкими, экономичными, смертоносными. Фраки распахнулись, обнажив кобуры у поясов, подмышек. Из-под столов, из складок портьер появились спрятанные обрезы — короткие, уродливые, дышащие свинцовым адом. Характерные щелчки снятия предохранителей потонули в общем гуле, но их металлический привкус висел в воздухе. Они не метались. Они действовали по плану, пусть и сорванному преждевременно. Их глаза горели не страхом, а холодной яростью и решимостью обреченных. Цель была одна: ниша у колонны. Леон Харрис. Охранники Леона — один, уже оправившийся от удара пули в бронежилет, и двое других, вынырнувших словно из тени, — были квинтэссенцией профессионализма в этом хаосе. Ни крика, ни суеты. Только молниеносные действия, отточенные до автоматизма. Они не стали стрелять в рассыпную. Двое — могучий увалень и быстрый, как кобра, — буквально накрыли Леона и Еву своими телами, образуя живой, бронированный частокол. Их мощные спины в дорогих, но практичных пиджаках стали первым щитом. Леон нырнул в самую глубину ниши, к самой стене, под прикрытие высокой спинки дивана и массивной каменной колонны. Притянул к себе Еву, ошеломленную, не сопротивляющуюся. Она — живой щит. Безжалостная, но эффективная тактика. Свинцовый ливень обрушился на «Мулен Руж». Это был не методичный обстрел, а хаотичная, яростная мясорубка. Тяжелые пули из обрезов, предназначенные крошить кости, с воющим звуком рвали воздух и впивались в роскошные ткани. Бархатные портьеры, еще недавно символ роскоши и тайны, вздрагивали, как от ударов кнута, и расползались огромными дырами, из которых сыпалась набивка, похожая на черные внутренности. Сквозь дыры виднелись оштукатуренные стены, уродливо израненные свинцом. За барной стойкой огромное зеркало, отражавшее некогда элегантную суету, стало эпицентром разрушения. Первые пули, выпущенные людьми Генри в сторону ниши, но попавшие мимо, звонко ударили в стекло. Паутина трещин поползла по поверхности. Потом еще выстрел. И еще. Зеркало не выдержало. Оно взорвалось не громко, а с жалким, высоким звоном, рассыпаясь на тысячи острых осколков, которые, сверкая в свете уцелевших бра, дождем посыпались за стойку, на пол, на спину пригнувшегося Грея. В этих осколках, еще секунду висящих в воздухе, как блестящая пыль, отражались искаженные, разорванные сцены бойни: мелькающие тени стрелков, перекошенные лица, вспышки выстрелов — сюрреалистичный калейдоскоп ада. Столы из полированного темного дерева превратились в ненадежные баррикады. Пули пробивали их насквозь, высекая снопы щепок, оставляя рваные, дымящиеся отверстия. Люди, прижавшиеся к ним, в ужасе отползали, натыкаясь на опрокинутые стулья, падая в лужи вина и крови. Кто-то не успевал. Пронзительный крик, переходящий в булькающий хрип, — и еще одно тело добавлялось к хаотичному интерьеру, его нарядная одежда быстро пропитывалась алым. Пол, недавно сиявший, как черное озеро, теперь был усеян осколками стекла, гильзами, пачками сигарет, разбитыми цветами и темными, расплывающимися пятнами. Люди Генри, используя опрокинутые столы и колонны как укрытия, пытались прорваться к заветной нише. Они стреляли короткими, яростными очередями из обрезов, посылая град картечи в сторону охраны Леона, пытаясь подавить огонь, заставить их отступить. Но охрана Леона отвечала меткими, экономичными выстрелами. Профессионалы против фанатиков. Очередной человек Генри, выскочивший из-за колонны с криком, получил пулю точно между глаз. Его тело дернулось, как марионетка с оборванными нитями, и рухнуло. Еще один, пытавшийся зайти с фланга, был сражен двойным выстрелом в грудь и живот — бронежилета у него не было, тело согнулось пополам. Люди Генри несли потери, но лезли вперед, подгоняемые хриплыми криками своего лидера и сознанием, что отступать некуда. Генри появился не сразу. Как призрак, материализовавшийся из дыма и теней у дальних колонн. Снайперская винтовка осталась на мостках — бесполезный хлам. В его руках теперь был мощный револьвер «Кольт Питон», длинный, тяжелый, калибр которого обещал не ранение, а гарантированное уничтожение. Генри не бежал. Он двигался низко, пригнувшись, используя каждый выступ, каждую тень, каждое тело (живое или мертвое) как укрытие. Его движения были плавными, кошачьими, невероятно эффективными для его возраста. Его лицо, покрытое сажей и потом, было каменной маской. Только глаза — маленькие, карие, нечеловечески — горели изнутри пламенем ярости и абсолютной концентрации. Он не орал. Его команды доносились хриплым, сдавленным шепотом, но они резали гул боя, как нож: — Прижать их к колонне! — его обрубленные пальцы, уродливые, как корни мертвого дерева, ловко перехватывали массивный револьвер, взводили курок, целились с хирургической точностью. Выстрел. Один из охранников Леона вскрикнул и схватился за шею, из которой хлестала алая струя. Пуля прошла в щель между бронепластинами. — Без глупостей! — его голос был как скрежет камня по камню, слышимый сквозь грохот. Он видел Еву, видел, как ее используют как щит. Но он не дрогнул. Цель была одна. Леон. Правосудие. Или смерть. Его собственные люди, слыша его голос, собирались в более организованную группу, пытаясь под прикрытием огня нескольких стволов подобраться ближе к нише. Генри был их стержнем, их палачом и их обреченным знаменем. В глубине ниши, прижатый к холодной стене, Леон не выглядел загнанным зверем. Даже когда его люди, прикрывая своими телами, вздрагивали от ударов пуль по бронежилетам, даже когда брызги чужой крови попадали на его безупречное пальто. Его лицо было бледным, но спокойным. Лишь тонкие губы были плотно сжаты, а в глубине серых глаз горел не страх, а холодный, расчетливый огонь и… странное, извращенное удовлетворение. Он наблюдал. Оценивал. Как дирижер, видящий, что оркестр вышел из-под контроля, но все еще пытающийся уловить ритм в хаосе. — Не подставляйте голову. Уберите главного, — его приказы звучали тихо, но с металлической твердостью, перебивая грохот. Он не кричал. Его услышали бы. Его рука не дрожала, когда он достал из-под полы пальто собственный пистолет — компактный, матово-черный «Глок», инструмент, а не игрушка. Он прижал Еву к себе спиной, его рука, обхватывающая ее талию, была как стальной обруч. Его губы коснулись ее уха, шепот был горячим, как дуло пистолета, и ледяным, как смерть: — Видишь, моя Колибри? Видишь, что бывает с теми, кто лезет не в свое дело? Они мрут, как мухи, — в его шепоте была фатальная неизбежность. Потом он резко развернул ее, поставив перед собой, и высунул руку с «Глоком» поверх ее плеча. Не целясь, навскидку. Выстрел. Один из людей Генри, пытавшийся перебежать открытое пространство, дернулся и упал, хватаясь за бедро. Леон стрелял метко. Пуля, выпущенная кем-то из людей Генри в сторону охраны Леона, ударила в каменную колонну у самого края ниши. Каменная крошка брызнула во все стороны. Острый, как бритва, осколок гранита, размером с ноготь, с диким шипом просвистел в воздухе и вонзился Леону в открытое место у ворота рубашки, чуть выше ключицы. Не глубоко. Но больно. И унизительно. — Блядь! — Леон впервые издал звук — не крик, а сдавленное ругательство, полное ярости и неожиданности. Его идеальное самообладание дало трещину. По белоснежной ткане тут же расползлось алое пятно, маленькое, но яркое, как флаг восстания. Его лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой злобы. Он не испугался. Он взбесился. Как зверь, уколотый иголкой. Его пальцы впились в плечо Евы так, что она вскрикнула от боли. — Убейте их всех! Никого, блядь, не жалеть! — его голос, сорванный на крик, резанул по ушам даже сквозь грохот боя. Рана была пустяковая, но она была оскорблением. Посягательством на его неприкосновенность. Его охрана, услышав ярость босса, удвоила интенсивность огня. Хаос достиг нового витка.                   За барной стойкой, в царстве разбитого стекла, луже дорогого алкоголя, смешанного с кровью лежащего рядом и тихо хрипевшего парня, и осыпавшихся осколков зеркала, трясся Грей Дэвис. Он прижался спиной к массивным дубовым шкафам с бутылками, чувствуя их холодную твердость сквозь ткань смокинга. Его бронежилет, казавшийся таким надежным утром, теперь ощущался как картонная коробка. Каждый удар пули в барную стойку, в шкафы над его головой, заставлял его вздрагивать всем телом. Дребезжали уцелевшие бокалы. Свист пуль пролетал то слева, то справа, то над самой головой — зловещий, ныряющий звук смерти. Он сжался в комок, обхватив голову руками, его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Животный страх, первобытный и всепоглощающий, сковал его мышцы, вытеснил все мысли, кроме одной: «Не убили. Не убили. Не убили.» Тошнота подкатывала к горлу волнами, смешиваясь со вкусом пороха и страха. Он видел, как пули, выпущенные в сторону ниши, прошивали бархатную обивку дивана всего в метре от того места, где, как он знал, была Ева. Видел, как от камня колонны откалывались щепки рядом с ее головой. Каждый такой выстрел был ударом ножом в его собственную грудь. Он видел гибель людей Генри — молодых парней, чьи лица он смутно помнил с плановых встреч. Видел, как их тела дергались под пулями охраны Леона и падали, как тряпичные куклы. Бессмысленно. Потом его взгляд, скользящий в панике по залу, сквозь дым и мельтешение теней, уловил его. Генри Райса. Тяжелую, пригнувшуюся фигуру, двигающуюся как призрак между укрытиями. Как бульдозер, неотвратимо пробивающийся сквозь хаос. Его «Питон» разряжалась с грохотом небольшой пушки, и после каждого выстрела кто-то падал — охранник Леона, его собственный человек, оказавшийся на линии огня, случайный гость. Генри шел к нише. Прямо к Леону. И к Еве. В этот момент что-то в Грее надломилось. Страх не исчез. Он был все тем же ледяным комом в желудке. Но поверх него накатила волна чего-то другого. Отчаяния, стыда за свою трусость, безумной, иррациональной ярости на Леона, на Генри, на весь этот кровавый цирк. И главное — дикого, неконтролируемого порыва. «Ева. Она там. Сейчас Генри доберется, и начнется рукопашная. Или Леон пристрелит ее сам, если почует конец. Или ее убьет случайная пуля. Или…» — мысль не закончилась. Решение созрело не в голове, а где-то в глубине спинного мозга, в первобытном инстинкте, сильнее страха смерти. Спасти Еву. Вытащить ее из этой ниши. Увести. Хотя бы попытаться. Даже если это последнее, что он сделает в жизни. Это было не геройство. Это была агония души, задыхающейся в бездействии. Это был выбор между смертью от пули и смертью от стыда. Он впился взглядом в фигуру Генри, пробивающего путь к колонне, затем — на нишу, где мелькал алый шелк платья Евы. Его пальцы, скользкие от пота, нащупали край барной стойки. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. «Сейчас. Надо сейчас.» Он собрался с духом, готовясь к прыжку в самое пекло, в последний, отчаянный бросок сквозь свинцовый ад.                   Люди Генри, уцелевшие от первой волны, отчаянно отстреливались из-за опрокинутых столов и колонн. Охрана Леона, поредевшая, но ожесточенная, отвечала методичным, смертоносным огнем. В центре этого пекла, у своей бархатной ниши-крепости, Леон Харрис, прижатый к стене, ощущал ярость, смешанную с ледяной струйкой страха. Его люди таяли. Генри, хоть и раненый, был как демон-мститель, неумолимо продвигающийся сквозь свинцовый ливень. И тогда новый звук ворвался в какофонию боя. Не выстрел. Не крик. Глухой, мощный удар. Как будто гигантский молот обрушился на тяжелые дубовые двери главного входа. Еще удар. И еще. Дребезжание замков, треск ломающегося дерева. Это был не штурм — это был взлом. Кто-то методично, с чудовищной силой, выбивал преграду. Леон, его серые глаза сузились. Он почувствовал, как в груди зашевелилась крошечная, холодная надежда. Фред. Это мог быть только он. Его правая рука. Его верный пес. Но дверь держалась. Кто-то предусмотрительно заблокировал ее изнутри — возможно, последний акт отчаяния людей Генри, пытавшихся запереть Леона в ловушке вместе с ними. Удары участились. Стали яростнее. Каждый удар отдавался в полу, вибрировал в костях. Напряжение в зале достигло новой точки кипения. Люди Генри, поняв, что их заперли на смерть с врагом, рванули в последнюю, отчаянную атаку на нишу. Пули засвистели с новой силой, цокая о камень колонны рядом с Леоном, впиваясь в бархатную спинку дивана, за которым он укрывался с Евой. Один из его последних охранников метнулся вперед, чтобы прикрыть фланг, и тут же рухнул, сраженный очередью в грудь. Второй, молодой парень получил пулю в горло и захлебнулся собственной кровью у ног Леона. Ниша осталась практически беззащитной. Только Леон, Ева и тяжело раненый последний охранник, истекающий кровью у входа в укрытие. Генри, видя брешь, рванул вперед, его «Питон» грохотал, посылая тяжелые пули в сторону Леона. Леон инстинктивно рванул Еву перед собой, используя ее как живой щит, как он делал всегда. Его пальцы впились в ее плечо сквозь шелк платья, больно, до синяков. Она вскрикнула. В этот миг из дыма вынырнул человек Генри с обрезом. Ствол, широкий и уродливый, метнулся в их сторону. Леон увидел вспышку выстрела. Увидел, как картечь, предназначенная ему, летит прямо на Еву. И тогда случилось необъяснимое. Его рука, державшая Еву как щит, ослабла. Не по приказу мозга. По велению какого-то древнего, глубинного инстинкта, который пересилил расчет и паранойю. Он не толкнул ее к пулям. Он рванул ее на себя и вбок, в глубь ниши, подальше от линии огня, одновременно разворачиваясь своим телом, пытаясь прикрыть ее. Картечь впилась ему в бок и бедро. Не смертельно сразу, но сокрушительно больно. Он вскрикнул, споткнулся, кровь хлынула из новых ран, смешиваясь с кровью на плече. Его пальцы окончательно разжались, выпустив Еву. Он рухнул на одно колено, опираясь о стену, его «Глок» выпал из ослабевшей руки. Боль и потеря крови погасили ярость, оставив только ледяную слабость и шок от собственного поступка. «Зачем?» — мысль пронеслась, как молния, но ответа не было. Только жгучая боль и взгляд на Еву, отброшенную к стене, но целую. Его щит стал… чем-то другим? На мгновение. Именно в этот миг абсолютной уязвимости, когда внимание Генри и его последних людей было приковано к прорыву Фреда (удары в дверь стали оглушительными, треск ломающегося дерева заполнил зал), Грей нашел в себе последние силы. Он не видел жертвы Леона. Он видел только: охрана у ниши мертва, Леон ранен и обездвижен, Ева — свободна на секунду. Используя столы и колонны как укрытия, спотыкаясь о тела, падая в липкие лужи, он прополз, пробежал последние метры. Он ворвался в нишу как призрак из дыма, его смокинг — грязное, окровавленное тряпье. Не глядя на Леона, не думая об угрозе, он рванулся к Еве. Его рука, сильная от отчаяния, схватила ее за запястье. — Ева! Со мной! Сейчас! — его голос был хриплым, надорванным, полным невыносимой боли и последней надежды. Он потянул ее к себе, к проходу из ниши, в сторону кулис, к черному ходу. — Бежим! Пока… пока это возможно! Я выведу тебя! Ева ошеломленно смотрела на него. Его лицо было перекошено болью и страхом, кровь текла из разбитой губы, смешиваясь с потом и грязью на щеке. В его глазах горело безумие отчаянной попытки спастись. Она почувствовала его дрожь, его слабость. Но почувствовала и его жажду жизни. Для них обоих. На мгновение в ее ледяной пустоте вспыхнул ответный огонек. Желание бежать. Уйти от этого ада. С ним. Даже таким, израненным и безумным. Ее пальцы инстинктивно сжались на его руке. Она сделала шаг. Маленький. В его сторону. — Ева… — голос Леона был едва слышен сквозь грохот ломаемой двери и стрельбу. Не рев. Не приказ. Шепот. Хриплый, слабый, но проникающий в самую душу. Он не пытался встать. Не тянулся к ней. Он просто смотрел на нее. Его серые глаза, потускневшие от боли, были полны не ярости, а невероятной, первобытной боли потери. Как будто он видел, как утекает его последний воздух. — Не… уходи… И в этом шепоте, в этом взгляде, была страшная, обнаженная правда его одержимости, лишенная привычной власти. Он был не владыкой. Он был раненым зверем, теряющим единственное, что давало смысл его темному существованию. Ева замерла. Шаг к Грею замер в воздухе. Взгляд метнулся от безумных, полных надежды глаз Грея к глазам Леона — полным мольбы и обреченности. Она видела кровь, хлещущую из его новых ран, его беспомощность. Видела Грея — избитого, еле стоящего, с лицом, на котором боль и страх боролись с любовью и отчаянием. И она видела Фреда. Двери с грохотом поддались. Массивные створки рухнули внутрь. На пороге, окутанный дымом, как демон из преисподней, стоял Фред. За ним — его верные головорезы, уже поднимавшие стволы, сканируя зал. Его взгляд, дикий и яростный, сразу нашел нишу. Нашел своего босса, истекающего кровью на полу. Нашел Еву. И нашел Грея, который держал ее за руку и пытался утащить. Озарение ударило Еву с леденящей ясностью. Если она уйдет с Греем сейчас, Фред убьет его. Немедленно. Без вопросов. Сломленный Грей не пройдет и пяти шагов. Его спасение станет его немедленной казнью. Леон, даже умирая, успеет прохрипеть приказ — и Фред выполнит его с радостью. Но если она останется… Если она вернется к Леону… Возможно, Фред, занятый спасением босса и добиванием врагов, пропустит Грея. Даст ему шанс уползти, исчезнуть в дыму. Шанс выжить. Ценой ее свободы. Ее сердце сжалось в ледяной комок. От отчаяния и понимания цены. От осознания, что свобода — мираж, а единственная реальная валюта в этом аду — жизнь. Жизнь Грея. Ради нее она заплатит собой. Последняя жертва. Бесполезная, отчаянная, но единственно возможная. Ева вырвала свою руку из слабеющей хватки Грея. Не грубо. Твердо. Ее взгляд, когда она посмотрела на него в последний раз, был полон невыразимой скорби, прощения и… предупреждения. «Беги. Сейчас.» — она не произнесла слов. Она развернулась. Сделала шаг не к выходу, а назад. К Леону. К своей судьбе. Но не к нему как к спасению. К нему как к орудию спасения Грея. Ее глаза скользнули по полу. Рядом с мертвым телом лежал пистолет — матово-черный «Глок», похожий на тот, что выпал у Леона. Она наклонилась. Ее пальцы, тонкие и нежные, непривычные к тяжести стали, схватили холодную рукоятку. Оружие было невероятно тяжелым, чужим, опасным. Она подняла его. Неуклюже. Дрожащей рукой. Ее взгляд метнулся по залу, сквозь клубы дыма. И она увидела. У стойки бара, за опрокинутым столом, медленно, как смертельно раненный зверь, полз к нише Генри Райс. Он был весь в крови, его лицо было серым, но в глазах еще тлел последний уголек ярости и решимости. Он подтягивался на локтях, игнорируя боль, его обрубленные пальцы цеплялись за ковер. Он видел Леона. Видел его беспомощность. И он полз, чтобы добить. Чтобы исполнить правосудие. Ева поняла. Это был шанс. Последний шанс отвлечь Фреда от Грея. Купить ему драгоценные секунды. Она вскинула тяжелый пистолет, как поднимают непосильную ношу. Она не умела стрелять. Не целилась. Она просто повернулась в сторону Генри, подняла оружие и нажала на спуск. БАМ! Выстрел грянул оглушительно в замкнутом пространстве ниши. Пуля ударила в колонну метра за полтора от Генри, высекая сноп искр и каменную крошку. Звук был чудовищным. Все взгляды — Фреда, его людей, оставшихся людей Генри — метнулись в сторону выстрела. Они увидели Еву. Стоящую в нише с пистолетом в дрожащей руке. Указывающую стволом в сторону ползущего Генри. И ее голос, чистый, пронзительный, полный искусственного, леденящего ужаса, разрезал хаос: — Фред! Леон тяжело ранен! Помоги, мы в ловушке! Это был не вопль истерички. Это был сигнал. Точно рассчитанный выстрел внимания. Она указала Фреду на настоящую угрозу в его глазах — не на убегающего управляющего, а на смертельного врага его босса, который был еще жив и опасен. Она жертвовала Генри. Жертвовала собой. Чтобы спасти Грея. Генри услышал выстрел. Услышал ее крик. Его ползущее тело замерло. Он поднял голову. Его глаза, уже мутные от боли и кровопотери, встретились с глазами Евы. Не с ненавистью. Не с удивлением. В них мелькнуло понимание. Горькое, кривое, как его обрубленные пальцы. Понимание ее игры. Ее жертвы ради этого жалкого клерка. Он видел Грея, замершего на мгновение в проходе из ниши, его спину, готовую к бегству. Генри не видел предательства. Он видел жертву. Жертву во имя спасения хоть кого-то от этого ада. Его губы, обагренные кровью, дрогнули. Не в улыбку. В нечто большее. В признание. Он кивнул ей. Почти невидимо. «Хороший ход, девчонка.» — потом его взгляд скользнул к спине Грея, уже рванувшего вглубь зала, к черному ходу. И в глубине его угасающих глаз вспыхнул последний огонек — не ярости, а умиротворения. — «Хотя бы этот… спасется. Хотя бы один…» — Там! Убейте эту тварь! — рев Фреда оглушил зал. Он не видел нюансов. Он видел Еву с оружием, указывающую на ползущего к боссу Генри. Видел угрозу. Его автомат взвыл. Короткая, сокрушительная очередь прошила тело Генри Райса, дернув его, как марионетку. Пули вошли в спину, в голову, добивая то, что еще тлело. Генри не вскрикнул. Просто его тело обмякло, окончательно слившись с окровавленным ковром. Его свинцовые глаза, обращенные туда, где исчез Грей, остекленели. Правосудие не свершилось. Свершилась смерть. Быстрая. Безжалостная. Без героизма. Но в последнем взгляде была странная завершенность. Он проиграл все, но не до конца. Ева стояла, опустив тяжелый пистолет. Дым струился из ствола. Ее рука дрожала. Пустота в глазах вернулась, но теперь она была бездонной. Она смотрела не на тело Генри. Смотрела туда, где исчез Грей. Она спасла его. Ценой себя. Ценой возвращения в клетку. Ценой невообразимой расплаты. Но он был жив. Он бежал. Этого хватило. Она повернулась к Леону. Он смотрел на нее. Его взгляд был мутным от боли и кровопотери, но в нем читался немой вопрос, смешанный с невероятной, дикой благодарностью. Он видел, как она выстрелила в Генри (как ему казалось). Видел, как закричала Фреду. Видел результат — мертвого врага. Он не видел ее мотивов. Не видел жертвы ради Грея. Он видел: она осталась. Она сражалась за него. Отдала Генри его псам на растерзание. Спасла его, Леона Харриса. Его губы шевельнулись, но слов не было. Только хриплый выдох. Фред уже был рядом. Его люди окружили нишу, добивая последних стрелков Генри. Фред грубо оттолкнул Еву в сторону, не глядя на нее, и бросился к Леону. — Босс! Держись! — он рванул свой разорванный рукав, пытаясь заткнуть самую страшную рану на боку. — Врача! — орал он своим людям. Потом его взгляд, полный ненависти и подозрения, упал на Еву, все еще держащую пистолет. — А ты… брось эту штуку! И не двигайся! Ева не сопротивлялась. Она разжала пальцы. Пистолет с глухим стуком упал на ковер. Она стояла неподвижно, как статуя в алом саване, ее пустой взгляд был устремлен в дымную даль, где растворился последний проблеск надежды. Леона поднимали на импровизированные носилки из содранных со столов скатертей. Перед тем, как его понесли, его взгляд, уже теряющий ясность, нашел Еву. Он не протянул руку. Просто кивнул. Едва заметно. Благодарность. Победа. Горькая, кровавая, купленная ее свободой и жизнями десятков. Но победа. Он позволил тьме забрать себя, на губах застыла бледная тень удовлетворения. Фред схватил Еву за руку выше локтя, его пальцы впились в плоть, как клещи. — Пошла, — бросил он, не глядя на нее, ведя ее за носилками с боссом, к разбитому входу, к ждущей машине, к вечному заточению. Она шла, не оглядываясь. Шла в свою клетку. Добровольно. Ценой спасения одной жизни. Обрекая себя на смерть при жизни. В ее глазах не было слез. Только бесконечная, ледяная пустота спасения и плена. Игра была окончена.