Пила

      Облака невесомо скользили по безграничному голубому небу. Они парили по небесной глади, оставляя после себя мелкие пушистые облачка, напоминая лебединые перешки. Июльское солнышко согревало последних людей на этой земле, щедро раздавая свое тепло. Оно будто поддерживало своими лучами все живое, лишь бы они продолжали жить. Ласковый ветерок игрался с волосами, разбросав пряди по всей макушке, и пробирался под одежду. Вся картина была вырвана из всего хаоса, что творился за стенами маленького городка.       Небольшой райский уголок на все еще проклятой земле.       Задрав руки за голову, Чонгук разглядывал небо над собой. И ни о чем не думал. Он давно не радовался таким обычным вещам. Живешь себе, самой простой жизнью, ничего не замечаешь, ни о ком не думаешь. А все это время, всю жизнь, над тобой неизменно держалось это прекрасное голубое небо. Такое далекое и в то же время такое доступное взгляду. Оно как блюдце свисало на землю, образуя купол вокруг. Не задумывался Чонгук раньше о ценности природы вокруг. И теперь, когда человечество потихоньку вымирало, природа смогла наконец расцвести в самых лучших красках, не боясь быть загрязненной.       Теперь она диктовала миру свои правила. — У отца был семейный бизнес, владел крупной компанией. Он зарабатывал миллионы, разумеется, дома его почти не было, а если и приезжал — занимался мной или же назначал прием с главами сотрудничающих компаний. Ничего особенного — обычная богатая жизнь, — рассказывал Чонгук, лежа на траве. Долгое время они обсуждали свои прошлые жизни до апокалипсиса.       Рядом с ним лежала Минни, с таким же восторгом разглядывающая небо. В целом, это ее была затея поглазеть на облака. Чонгук долго препирался, но все же сдался. И не пожалел. Минни была в своем легком платье в цветочек, с растрепанными волосами, что под напором ветра перекатывались в сторону Чона. Ему очень нравились ее светло-персиковые волосы, от которых исходил тонкий аромат чего-то девчачьего, сладкий привкус цветов. — Здорово, — усмехнулась девочка с закрытыми глазами. Она просто наслаждалась летним теплом и голосом Чонгука под ухом. — Что в этом здорового? — У тебя было все. Я вот родилась в бедной семье. Завидую тебе, — усмехнулась девушка.       Чонгук повернул к ней голову, наблюдая за ее эмоциями. Она не подлизывалась, была слишком искренней с ним, чего он давно не встречал в людях. С Минни было спокойно… — А я завидую тебе, — сказал Гук, ложась ровно. — Почему?       Он закрыл глаза, вспоминая беззаботное время до апокалипсиса. Молчание затягивалось, Минни ждала ответа от него также терпеливо и скромно, как и всегда. Но Чонгук не мог ей ответить, не знал как. Воспоминания о детстве, об отце и жизни в огромном, но всегда таком холодном доме тупой болью отзывались в сердце. Он сам себе не мог объяснить, почему испытывает такие чувства к своему прошлому. Да, он бы сделал все, чтобы вернуть прошлое.       Но вернул бы он, пожалуй, только свою маму. — Ты скучаешь по родителям? — вдруг задала вопрос Минни, понимая, что Чонгук не может ответить уже как минуту. — Да, очень. Просто у них было много хлопот, — признался Чонгук. — А рассказывал о них так, будто ты их не любил. — Я не понимал этого, когда они у меня были. Только после их смерти понял, как они мне дороги. — Это хорошо, если ты действительно так чувствуешь, — ответила странно Минни.       Иногда она говорила очень несвязные вещи, и Чонгуку приходилось не раз ее переспрашивать. Создавалось впечатление, будто она сама себя не слышала. Странная она, но не отталкивающая. — У меня папа полицейский, а мама медсестра. У нас было мало денег, но на жизнь хватало. Я любила своих родителей, хоть они часто ссорились, — после долгого молчания произнесла девчонка. — А как они погибли? — Они превратились, и их пришлось убить. Это сделал брат. Тогда я не понимала, что это не вылечить. — А ты… скучаешь по ним? — Странно, но нет, — ответила преспокойно девушка, раскрыв глаза. — Я как-то ни о чем не думаю. Как будто прошлой жизни не было, словно, все это было одним красочным фильмом. У тебя нет такого чувства? — Нет, не замечал такого, — ответил честно Чонгук.       Он не замечал этой странности в девушке.       Местные относились к ней с добротой, так как Минни и правда была словно не от мира сего. Она много читала, запираясь у себя в комнате. Могла не есть сутки, настолько была поглощена новым романом. После нездоровой любви к книгам шла необоснованная любовь к прогулкам. Минни просто гуляла по округе, собирая восторженные взгляды людей, все куда-то смотрела, будто могла видеть то, что другим не доступно, и никого рядом не замечала. Разве что подмечала Чонгука, и тогда они могли вместе гулять по городу, часами разговаривать о разных вещах, связанных со старой жизнью, или о чем-то непосредственном, легком для повседневной беседы.       Таким образом, подростки провели в окружении друг друга почти неделю. Занимались прожиганием времени — прогулки и общение, иногда совместное чтение книг. Параллельно с этим Чонгук иногда вспоминал о Тэхёне, обеспокоенный последней ссорой — с того вечера они так и не говорили. И не виделись тоже. На все вопросы Чонгука Ди отвечал, что они — Тэхён и его старший брат Донгю — еще не вернулись с их задания. Что это было за секретное задание, Ди не отвечал.       «Мне бы знать, чем они там занимаются», — отвечал беззаботно Ди и продолжал заниматься своими скучными делами. С ним Чонгук особо не общался, предпочитая общению с ним времяпрепровождение с загадочной и милой Минни.       Нельзя сказать, что Чонгук был рад отсутствию Тэхёна. С одной стороны, наконец его перестали обмазывать гейской любовью, а с другой — Чонгук испытывал вину за то, что вывел Тэхёна из себя. Следы с шеи постепенно сошли, но сожаление и обида за все словно камнем оседали глубоко в его душе. Чонгук в полной мере ощущал на себе горькое чувство вины. По-прежнему не признавал, что был не прав, что нельзя было убивать того парня с убийством, но жалел о ссоре с Тэхёном.       Не должны они были расходиться на такой ноте.       Чонгука даже посетила такая мысль, что, если Тэхён не вернется, их последними словами друг другу были настолько низкими. А Тэ точно не заслужил такой неблагодарности, учитывая все, что он сделал для Чонгука. Тем более, что Тэхён питал к нему большие чувства.       Слышать подобное в разы больнее.       И Чонгук уже не знал, чего ему хотелось больше: забыть обо всем и жить дальше, или все же надеяться на скорое возвращение Тэхёна. Как-никак он привык к нему, но все портила влюбленность старшего. Он так быстро влюбился, даже не дал шанса сначала себе все обдумать как следует, уже не говоря о Чонгуке, у которого тоже было право выбора. Его будто не волновало то, что Чонгук немного не гей и немного не собирается влюбляться.       Не в мужчину, старше его на целый десяток, точно.       «Но я ведь сам принимал его любовь. Позволял себя целовать. И в ту ночь, когда обдолбался», — бесконечно утопал в сомнениях Чонгук, опуская уставшие веки. Не мог он ответить на вопрос, почему допускал все поползновения и флирт старшего к себе.       Чонгук также нуждался в любви, поэтому иногда отстранялся от своих принципов, хоть и неправильно, но получал любовь, удовлетворяя свою потребность в этом. — Это так странно, — сказала тихо Минни на фоне гула ветров, прервав повисшую над ними идиллию. — Что именно? — спросил Чонгук, не понимая, к чему ведет девушка. Редкий случай, чтобы Чонгук смог ее понять. — Так странно, что происходит с миром. Он меняется не только внешне, но и внутренне. Мой брат говорит, что мы все потеряли самих себя, — рассуждала Минни, своими большими глазами разглядывала не менее большое небо над головой. — Но мне кажется, что люди наоборот становятся теми, кто они есть на самом деле. — Ты права, — Чонгук усмехнулся. — Это действительно странно. — Нет, ты пойми… Зараженные они ведь не виноваты, что такими стали. Я думаю, что они просто болеют. Их можно вылечить. — Они жрут себе подобных, нас с тобой, о чем ты? — В дикой природе тоже есть каннибалы. Например, самка богомола отгрызает самцу голову, или крысы могут сожрать друг друга, чтобы выжить. Даже львы убивают своих детей, чтобы оставаться лидером своей стаи. — Но ведь у животных инстинкты. Они не жрут друг друга потому, что хотят этого. Собака, к примеру, не станет есть мясо такой же собаки, как она, — мягко возразил ей Чонгук. Он не хотел ее обижать. — И все же… Их не стоит винить в том, что они стали такими. Правда ведь? — Не знаю. Может быть. Я не считаю ходячих за людей. Они даже на них не похожи. Прости. — Нет, ничего. Это твое мнение, и я должна его уважать. — Это еще почему? — Чонгук повернул к ней голову, легко улыбнувшись. — Потому что ты мне интересен, — призналась она и также повернулась к нему лицом, ручкой сжимая пальчик парня.       Чонгук пальчиком легко провел по ее руке, ныряя в прикрытую ладонь, а сам смотрел с таким неподдельным восторгом, будто восхвалял среди всех живых существ. Он притянулся к ней, свободной рукой поправив шелковистые белые волосы, наслаждаясь их подлинной мягкостью.       «Но не настолько мягкие, как у Тэхёна»…       Поймав себя на неприметной мысли, Чонгук остановился. Минни продолжала беззаботно смотреть в его глаза, всем своим видом подчиняясь его энтузиазму. Она была готова ко всему, что предложит ей Чонгук, даже самую безумную вещь. Вот о чем говорил ее нежный девичий взгляд. Такой наивный.       И абсолютно бессильный. — Как думаешь, мы с тобой такие одни на всей земле? — Какие? — спросил тихо Чонгук, все приближаясь к лицу девушки. — Мужчина и женщина, у которых нет шанса с самого начала, — прошептала Минни, уже чувствуя чужое дыхание на губах. — Думаю, у нас есть шанс, — он выдохнул в самые губы девушки и накрыл их своими, затягивая в поцелуй. Чонгук непринужденно целовал новую подружку, совсем лениво двигая губами.       Поцелуй был таким приятным, что Чонгук вмиг успокаивался. Но спустя время значительно напрягся. Минни не то чтобы не целовала, а просто… вытягивала губы, как будто боялась брать на себя инициативу тоже. Поэтому Чонгуку приходилось отдуваться за нее и целоваться самому. Это не столько удручало, сколько выматывало. Чонгук хотел расслабиться, но не мог, потому что Минни все время была напряжена. А не это ли бесит парня, который, по сути, не может удовлетворить девушку даже в поцелуе?       Как бы то ни было, Чонгуку нравилась Минни. Она была красивой, милой… Красивой и милой. Пускай слегка странноватой, но красота многое прощает, так ведь?       Несмотря на случившуюся любовь, Чонгук не мог спокойно спать по ночам. Он чувствовал, что будто изменяет Тэхёну с Минни, но признаться самому себе не был способен. Потому что тогда он признает то, что Тэхён что-то да значит для него.       А это было самым страшным.       Вечером следующего дня, после того поцелуя на траве, Минни пригласила Чонгука на городской праздник. Такой обычай в городе, каждую неделю по субботам выходили на главную площадь, танцевали и веселились. Чонгуку подобное занятие казалось полным бредом. Минни тянула Чонгука за руку, проводя через всю толпу. Они вышли к усеянной песком арене, по бокам которой были расставлены факелы. Рыжее танцующее пламя на них создавало воинственную атмосферу. — Куда ты меня тащишь? — все возмущался Чонгук, ведомый девушкой. — Тебе понравится. Просто расслабься и будь собой, — улыбнулась Минни, при этом выглядела она более чем беззаботно.       Окружающие, ненароком проводящие ее взглядом, видели в ней воздушную и прекрасную девочку, свободную в своих движениях. Чонгук хорошо замечал их взгляды на ней. И только он знал, насколько она на самом деле скованная. Минни не любила, когда Чонгук целовал ее при всех. Она в целом не позволяла ему на людях как-то ухаживать за ней, что немного расстраивало Гука.       Ему хотелось, чтобы все знали, что она принадлежит только ему. — Смотри, сейчас начнется, — проговорила она ему на ухо, усаживаясь на скамейку неподалеку от арены. — Начнется что? — спросил Чонгук и через мгновение понял, о чем говорила новоиспеченная подружка.       На арену вышел мужчина с распахнутой рубашкой, усыпанный ремнями и кожаными вставками на одежде. Он был похож на настоящего гладиатора из древнего Рима. Как только началась музыка, он встал в позу, начиная искусно двигать руками в такт мелодии. Музыка лилась из колонок пригнанного автомобиля, что стоял позади и теперь фарами освещал добрую половину представления. Только мелодия стала развиваться, как мужчина пришел в более активное движение, а зрители все вместе восторгались, когда воинственный мужчина проделывал трюки, при этом не изменив своего твердого лица. — Сейчас выйдет Ночная фурия. Посмотри на нее, — шепнула Минни Чонгуку на ухо, вновь погружаясь в изысканность танца их группы.       Чонгук весь встрепенулся, ожидая чего-то удивительного. Название говорило само за себя. Где-то за спинами людей раздались звонкие барабаны, тяжелый и мерный стук которых заполнил арену, когда на свет вышла смуглая девушка. Ее черные волосы, запряженные в длинный конский хвост, стройные ноги бесстыдно обнажены, только с кожаного пояса свисала черная бахрома, имитируя юбку. Поверх блузы на ней был темный кожаный топ, вырисовывая очертания груди. И только хладные кинжалы сверкали в ее руках, когда она двигалась на подобие танца, демонстрируя боевые навыки. Женственно, властно и очень сексуально. Во время ее танца все задержали дыхание. Под мерный стук барабанов она двигалась, словно пантера, как змея подходила к воинственному мужчине, страстно касаясь оголенных участков тела кинжалами, легонько проводя лезвиями по оголенным частям тела. В такие моменты толпа трепетала и выкрикивала самого разного рода слова. Кто-то говорил откровенную пошлятину, а кто-то, наоборот, поддерживал артистов, мотивируя не останавливаться.       Барабаны отстукивали свой марш все быстрее, ускоряясь до небывалого ритма. И когда же наступила тишина, все взорвались аплодисментами, а девушка продемонстрировала свои кинжалы в руках и искусно бросила в неожиданно появившегося на арене мертвеца. — А это что такое?.. — заговорил не своим голосом Чонгук, продолжая наблюдать за разворачивающейся сценой.       Как на привязи, на арену выпустили ходячего. Своими обезумившими глазами смотрел на толпу людей, рычал животным ревом, связанный по рукам, и клацал гниющей челюстью, желая вкусить чужую плоть. И выглядел абсолютно беспомощным посреди других людей. Сзади его придерживали за длинную палку с ошейником, с каким еще обращаются с собаками. Девушка подошла к ходячему, хладнокровно вынула кинжал из груди и порвала тесемку, что удерживала его. Чонгук запаниковал, засмотревшись по сторонам. Он думал, что люди испугаются, убегут.       Но все оказалось иначе. Зрители стали еще больше кричать, улюлюкать, желать смерти и расправы над мертвецом. В их зажженных глазах плескался нездоровый азарт, ярость и месть захлестнули их. Они жаждали крови. И это выглядело отвратительно. Даже по отношению к безрассудному зараженному.       Мужчина бегал из одного края арены к другому, подзывая и дразня. С завязанными позади руками зомби рывками бегал за мужчиной, сверкая бешеными глазницами и щелкая челюстями. Его обезображенное лицо вызывало отвращение, но не меньше, чем люди вокруг. Они откровенно плевались в сторону монстра, бросали на арену всякий мусор, ветки и камни.       Издевались над тем, что некогда прежде человек потерял свой истинный облик. И даже не задумывались о собственном.       Чонгуку теперь не нравилось это представление. Особенно Чонгук переживал за Минни, потому что девушка была другого мнения о зараженных. И такая картина могла ее очень сильно напугать. Но, повернувшись к девушке, Чонгук не обнаружил на лице никакого сопереживания. Минни смотрела обычным взглядом на происходящее и только иногда вздрагивала, когда девушка в ремне с бахромой метала сверкающие при свете факелов кинжалы в торс мертвеца, при этом не убивая.       Мелодия барабанов увеличивался, крики становились все громче над ареной, еще немного и они бы смогли заглушить инструменты. Музыка стихла, как мужчина схватил сзади зараженного, повернув к партнерше по танцу и удерживая непослушную голову. Девушка разбежалась и в прыжке вонзила кинжал в голову. Под бравые аплодисменты, свистки и гогот зараженный бездыханно повалился на землю, истекая потемневшей кровью. Все вокруг хлопали выступающим, которые теперь бегали по периметру арены и собирали овации, пока какие-то два человека в масках убирали с арены мертвое тело и заметали следы крови песком. — Итак будет с каждым! — протяжно заорал мужчина в ремнях, поднимая крик остальных зрителей.       Чонгук повернулся к Минни и ошарашенными глазами заставил посмотреть на себя в ответ. Сказать, что он охерел, ничего не сказать. Он точно не ожидал такого праздника. Нет, он любил потанцевать. Ему это очень даже нравилось. Но это представление казалось намного жестоким, чем просто убийство. — Ты знала, что такое произойдет? — спросил ее Чонгук, указывая на арену, где во всю веселились люди. — Да? — спросила сама у себя Минни. — Ты же говорила, что тебе жалко их, — Чонгук имел ввиду зомби. Он действительно не понимал, почему Минни, имея полное представление о том, что здесь будет происходить, все равно повела его, а главное, и себя на праздник. Если данное можно назвать праздником. — Да. Я просто думала, что будут танцы, как неделю назад. А они снова глумились над ними, — печально сказала Минни, проходясь взглядом по бушующей толпе. — Мы зовем их тварями, упырями. Но они ведь едят наше мясо, потому что не могут иначе. Им тоже надо есть. — Мы их убиваем по необходимости, чтобы выжить. — И они тоже.       Чонгук замолчал. — Если мы этого не сделаем, они нас убьют, — произнес Гук. — Ты говоришь о самообороне, — покачала головой Минни и перевела свои красивые глазки на Чонгука, натянуто улыбнувшись. — Но зачем обороняться, когда и так все хорошо? Этого можно избежать, правда ведь? Я так ненавижу насилие.       Ее слова могли противоречить друг другу, но в них все же присутствовала доля истины. В тот вечер эти люди специально поймали зараженного, связали, а затем издевались над ним все вместе, не понимая, что когда-то он был таким же человеком, как они. Даже если Чонгук когда-нибудь обратится, то он не хотел бы для себя похожей участи. Уже будучи один в комнате, он задался интересным вопросом: после обращения в мертвеца эти люди что-то чувствуют? Боль, страдания, одиночество? Любовь?       Все эти мертвецы были обречены на скитание в разлагающемся трупе, как заточение для человеческих душ. И единственное спасение для них — один выстрел в голову. Но подобная демонстративная смерть, издевательство и надменная расплата, казалось, были адресованы не самому существу, как зомби, а человеку, который потерялся в этом алчном существе.       Чонгук словно увидел во всех этих людях себя. Как он мог точно также поступать с мертвецами, когда убивал их. Когда убивал людей.       После увиденного Чонгук не мог спокойно спать, мучаясь от собственных мыслей. Он запомнил лица кровожадных людей, и всякий раз, когда веки смыкались, перед глазами вставали эти ужасные образы убийства. Не только этого зомби, но и тех людей, которых Чонгук сам убил. Своими руками, которыми он ест, прикасается к своей коже, которыми обнимает Минни, дотрагивается до ее безумно мягкой кожи. И эти руки словно запечатали на себе кровь всех тех людей, которых Чонгук убил.       Кто бы это ни был, и слова не успевали сказать, как получали нож в самое сердце. Или в голову. Или в живот. Или захлебывались собственной кровью при перерезанной глотке. Чонгук впервые испытал вину за свои убийства. Он осознавал, что не поступи он иначе, мог и не лежать здесь — на кровати в вполне безопасной городке.       И вдруг, когда Чонгук почти смог заснуть, в гостиной за дверью послышались шаги, за ними чьи-то переговаривающиеся негромко голоса. И умолкли. Дверь в комнату отворилась, всего на пару секунд впуская в мрачную комнату свет, а затем бесшумно закрылась. Вошедший не издавал лишнего звука, тем самым не раскрывая своей личности.       Но Чонгук чувствовал, что это был Тэхён. А когда услышал, как что-то тяжелое положили на стол, окончательно убедился в этом — это сто процентов была его катана. Он делал вид, что спит. Потому что не знал, как заговорить с ним после всего.       Под напором чужого веса стул негромко заскрипел, вместе с ним Тэхён устало вздохнул. Сняв шапку или почесав кожу головы, Тэхён продолжал тихо шипеть, вымученно постанывая. Наверняка ему хорошенько досталось. Тэхён при виде спящего Чонгука немного успокоился. С ним все хорошо, а это уже самое главное на сегодняшний день.       Это задание, эта длинная дорога так утомила, что Тэхён думал уснуть прямо здесь, на стуле. Ему казалось, что Чимин специально отправил его на это задание, чтобы так избавиться от него. Иначе зачем ему понадобилось отправлять группу из четырех человек почти до самого Пусана ради какого-то редкого генератора, который, по итогу, даже не заработал! Они с Донгю потеряли двух напарников, машину, что даже обратно им пришлось добираться пешком. Одного загрыз ходячий, а второй — бросил Тэхёна с Донгю в ответственный момент и бросил. Посреди завода, наполненного зомби-рабочими в касках. Слинял на машине и оставил их умирать с другим раненым напарником.       Поначалу Тэ думал, что парень испугался, может, попал в безвыходную ситуацию, вот и смотался. Но когда встретил его в городе, то все понял: это был план Чимина. Вот только чем ему Донгю так не угодил, вопрос?       Тэхёна так сильно разозлило, что он хотел этим же генератором забить до смерти Чимина, а потом из него самого сделать этот генератор. Желательно рабочий.       Однако, взглянув на спящего Чонгука, Тэхёну стало чуть легче. Собравшись с силами, Тэхён сделал последний рывок и подошел к кровати, осторожно завалившись рядом с Чоном. Он лениво снимал ботинки, долго развязывая шнурки, сбрасывал на пол оставшуюся одежду. Тэхён взглянул на свернувшегося в кокон из одеяла Чонгука и все же смог найти в себе еще немного сил. Он собирал себя по крупицам для одного Чонгука. Для него ничего не жалко, для этого неотесанного засранца, мелкого пиздюка, последнего куска дерьма — не жаль ничего. Потому что он такой единственный. — Чонгук, ты же спишь, да? — спросил тихо Тэхён, получая взамен одно лишь молчание. — Знаю, просто хотел для себя убедиться.       Тэхён из последних сил собирал себя, снова склеивал уродливые осколки, создавал мозаику все того же ласкового и заботливого человека, каким он хотел быть для Чонгука. Он весь был поломанный, вся его душа была изрезана в осколках. Но эта поломанная, разбитая душа все еще могла пропускать свет, все еще могла любить и нуждаться в такой же любви. Только из-за одного Чонгука. Эта испещренная осколками мозаика его души жила для того, чтобы вновь разбиться и вновь собираться в более мелкую и еще более уродливую мозаику, чтобы пропускать еще больше света для Чонгука.       И с каждым разрушением эти осколки рассыпались, как чувства Тэхёна, когда Чонгук с каждым разом отказывал ему. И Тэхён не мог остановиться.       Потому что ему нравилось, как его крошат на части из раза в раз. Он готов так жить, пока не превратится в стеклянный песок. Пока Чонгук, наконец, не позволит ему любить. — Я так устал, Чонгук. Столько времени провести в дороге, рисковать жизнью, потому что… — Тэхён закрыл лицо руками, горько посмеявшись. Он не мог произнести этого вслух, что его реально Чимин хотел таким образом убить. — Я не спал два дня. У меня всего часов семь или шесть? А утром я снова уйду на новое задание от этого уебана.       Чонгук слушал разбитый голос Тэхёна, ощущал его боль, не имея ни единого представления, через что Тэхён прошел. И содрогался вместе с низким голосом старшего. Как же Чонгук захотелось его обнять… — Знаешь, он специально делает, чтобы нас разлучить. Не знаю, зачем ему это нужно, но он делает это осознанно. Я убью эту блядь, во что бы то ни стало. Если он только осмелится сделать что-нибудь с тобой. Не позволю, блять, — Тэхён говорил тихо, почти хрипел. Но голос его звучал бойко и эхом раздавался в голове Чонгука, сжавшегося под теплым одеялом.       Тэхён приблизился к Чонгуку, очень осторожно подкрался к нему сзади, уткнувшись в черные волосы. Дрожащей рукой провел по непослушным волосам, кончиками пальцев прощупывал мягкие пряди. Они такие мягкие, когда чистые, и пахли у самой макушки Чонгуком. Фундук со сладким орехом макадамии, запах крупы, похожий на свежесваренный рис. Тэхён губами уткнулся в макушку Чонгука, задержав дыхание. У Чонгука мурашки пробегались по спине, заостряя внимание у самого загривка, настолько поцелуй Тэхёна был ласковым и нежным. — Я… — начал Тэхён, но его голос оборвался на середине фразы. — Когда смерть была так близко, я думал о тебе, — предательские слезы потекли по щекам, спускаясь прямо на прекрасные волосы Чонгука.       Тэхён тихо всхлипывал, сжимал поперек одеяла Чонгука, иногда целуя его в макушку, совсем легко и ненавязчиво. Он не мог поверить, что по-настоящему может ощущать Чонгука, вдыхать его запах и трогать. Он буквально ощущал, как держит младшего в своих руках. И это не могло не греть душу. — Я думал, что я должен выжить. Обязан ради тебя. Потому что я не хотел умирать, так и не поцеловав тебя напоследок. Не сказав, как на самом деле люблю тебя, — и новый поцелуй уже у виска. Чонгук почувствовал мокрый след на коже.       От этих слов, прикосновений, интонации, поцелуев Чонгука пробило на сочувствие. Этот дурак мог умереть, а он все равно думал о нем. — Чонгуки, я… — Тэхён запнулся и закусил губу. — Я ведь не могу тебя бросить. Я не хочу умирать и оставить тебя одного. Я нужен тебе.       Тэхён осторожно сжал Чонгука в руках, положив голову на плечо. — А ты нужен мне…       И тогда Чонгук больше не смог. Одним движением он выбрался из-под одеяла, бросился в объятия удивленного Тэхёна и уткнулся ему в шею, источавший мужской запах пота, грязи и чужой крови. Он даже не смог помыться, настолько вымотался. — Чонгук, ты?.. — Тэхён удивился такому ласковому Чонгуку. Если подросток обнимал его, это значит, что он больше не сердится. А Тэхён больше всего боялся, что Чон не сможет его простить. — Отстань, — незлобиво ответил Чонгук, сильнее уткнувшись в шею Тэхёна. — Чонгук, я хочу попросить у тебя прощения, — сказал тихо Тэхён, поцеловав Чонгука в открывшийся лобик и приглаживая назад его мягкие волосы. — Прости, что тогда схватил тебя. Говорил страшные вещи. На самом деле я не хочу так с тобой поступать. Я просто боюсь за тебя. Я не хочу, чтобы ты стал бесчувственной тварью, как все остальные бездушные люди.       Чонгук поначалу не отвечал. Может, пребывал в состоянии аффекта после всего, что сейчас с ними происходит. И между ними. — Ты же прощаешь меня? — в надежде на ответ спросил Тэ.       Чонгук поднял глаза на него. Тэ все это время не брился, и выглядел он с растительностью на лице очень привлекательно. Но помимо этого все его лицо было испещрено в царапинах и мелких синяках. — Прощаю, — Чонгуку было нелегко произносить такие слова. Хотелось еще повыпендриваться, помучить старшего, снова разбить его чувства на тысячи осколков. Но его ужасный вид и так говорил о том, что он итак разбит. Осталось только нажать на слабое место, как все снова рухнет. — Ну хорошо, — Тэхён снова притянул к себе Чонгука, к груди прижав его голову. Он боялся снова отпустить Чонгука из своих рук.       И навсегда потерять. — Тэхён, я должен тебе сказать, что… — Чонгук тоже испытывал ужасное чувство, что должен извиниться. Пусть он полностью не осознал свою неправоту, но чувство вины испытывал ужасную перед старшим. — Я защищался. Тот чувак в ТЦ набросился на меня с ножом. А заговорил только тогда, когда я его завалил. Он бы меня убил, если бы я не среагировал. — Это правда? То, что ты мне говоришь? — Да.       Замолчали. Тэхён рад за Чонгука, что тот мог даже в малой степени осознать свой проступок. И все же он был напряжен. Люди из группы нападали, лишая возможности объясниться. Ситуация с Чонгуком, как они ворвались к ним домой и тот напарник на задании. Все эти черти очень мутные люди, которым ни в коем случае доверять нельзя. Только видимость создают, что у них есть все необходимое. Но самого главного у них не было — человечности. — Нам нужно бежать отсюда, — прошептал Тэхён на ухо Чонгука, не разнимая рук за спиной. — Почему это? — Здесь опасно. Мы не можем здесь оставаться. — Но как же… Почему? — Чонгук чуть отстранился назад и посмотрел на Тэхёна. — Чего? — Тэхёна не понимал беспокойства Чонгука.       А когда узнал, то был не на шутку поражен. — Здесь хорошо. Есть еда и вода. Душ, нормальный туалет. — Чонгук, я смогу найти лучшее для тебя место. И с хавчиком, водярой, лучшим джакузи и биде. Но здесь опасно. С ними опасно, — сказал твердо Тэ. — Хочешь сказать, что мы сбежим? — Я хочу в это верить.       Так они и уснули в объятиях друг друга. Тэхён был безусловно рад вновь почувствовать тепло любимого тела, даже не имея возможности прикоснуться больше позволенного. А Чонгук испытывал тревогу, ведь старший даже не догадывался о Минни.

***

      Стрелка настенных часов медленно приближалась к четырем часам. Несмотря на ночной сумрак, небо постепенно светлело. В большой комнате пылали свечи, и их мягкий желтоватый свет навевал интимную атмосферу. Только в этой комнате, что погрузилась во мрак, подходила к концу ненасытная ночная жизнь. Развратная и по-особенному привлекательная.       Мужчина рассиживал в широком кресле, со стаканом портвейна взирал свысока на распластавшуюся девушку. На ее рассыпанные по полу персиковые волосы, на усыпанные на теле синяки, засосы и укусы на внутренней стороне бедер. Даже свежая дорожка слюны вперемешку с мужским семенем блестели при свечах. Она была такой красивой и запретной. И выглядела в то же время доступной, свободной, развратной.       Слезы застыли на ее щеках. И только новые смывали засохшие грязные дорожки.       Чимин с мирным лицом взбалтывал темную жидкость в стакане, наблюдая за ее волнениями, а затем переводил хищный взгляд на маленькую девушку, выпивая спиртной напиток. Чимин оставался в одних штанах, а на оголенной груди все еще сверкал пот после жгучего секса. Как же он обожал эту девчонку — она была потрясна в этом деле. Можно подумать, что Чимин обязывал подобным заниматься с ним. На деле эта дрянная девчонка сама провоцировала. И она же в первую очередь получала удовольствие от того, как грубо с ней обходится Чимин. Как он наматывал ее волосы на кулак, пока жестко вбивался в ее податливое тело, оставлял засосы и укусы по всему телу, иногда награждал синими синяками от своих пальцев, пока натягивал на свой член. К тому же она настолько утопала в своих ощущениях, что начинала плакать. От удовольствия, от всех чувств, что испытала разом.       Потому что такая любовь была слишком запретной.       Чимин смотрел на то, как девушка касалась своего обнаженного тела, усыпанного результатами их животного секса, плавно выводила незамысловатые фигуры на сосках, особенно сжимая мягкие груди, и выгибалась навстречу своим ласкам. Чимин знал ее с детства. В ее голове всегда творились непонятные вещи. Небеспричинно это произошло с ней, но все же проблемы были явные. Она любила секс и все что могло быть с ним связано. Любила нежно и грубо — да неважно как, главное чтобы получать удовольствие от процесса. Чимин не первый раз занимался с ней подобным. И до апокалипсиса было пару раз. Он же и был тем, кто познакомил ее с сексом. Точнее кто первый сделал это с ней. Он не гордился собой, но и отказать в желанном не мог.       Минни перевернулась на живот, пальчиками утопая в мягком ковре, оттопырив назад лиловые от шлепков и укусов ягодицы и плотоядно улыбнулась. Выпячивала язык, сдвигала губы в немом звуке и двигалась назад, подобно кошке призывая к себе своего искусителя. — Пятый час пошел, а тебе все мало, — выдохнул как-то устало Чимин, сделав очередной глоток спиртного. — Мы ведь даже не начинали, — грустно заключила Минни и завела руку за спину. Она коснулась лона, погружая пальцы в себя. — Убери руки! — рявкнул Чимин, и та послушалась его. — Не заслужила еще. — Но ты ведь снова возбудился. Ты даже не старался, — сказала она милым голосом и встала на четвереньки, приближаясь к Чимину.       Тот смотрел на нее из-под взмокшей челки огненно-рыжих волос, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Она села между разведенных ног Чимина и губами достала до его пупка, смотря снизу вверх. Чимина сильно возбуждал этот взгляд, и он всеми силами подавлял желание достать член и вытрахать ее маленький ротик, упираясь в самую глотку. Девушка начала рьяно облизывать кожу живота, язычком проводя по очертаниям кубиков, а руками впиваясь в мускулистые бедра. Ощущала, как напрягаются мышцы под ее мокрыми ладонями.       Чимин вылил последние остатки спиртного себе на грудь, как жидкость быстро стекла по голому торсу, обжигая градусом распаленную кожу. Обезумевшая возбуждением девушка подставляла рот под стекающие струйки алкоголя и жадно напивалась, не забывая усердно касаться жарким язычком не менее жаркого тела. Безумно, развратно, запретно — все, как она и любила. Стакан полетел в сторону, вмиг разбившись, свободная рука Чимина схватила девушку за волосы и подняла наверх. Держа девушку за растрепанные пряди, Чимин также приподнялся и смотрел в бесстыжие глаза. — Ты думала, я нихуя не замечу? Ты, блядская сука, — Чимин отбросил девушку на пол.       Минни начала плакать от боли, от обидных слов любимого. Не успела она отстраниться, как он снова схватил ее за волосы и протащил на самую середину комнаты, прямо к их постельному ложе. Она не могла противиться чужому напору, лишь поспевала за любовником. Наконец, Чимин бросил ее у подножия кровати. — Чего лежишь, поднимайся, блядь, — приказал он ей повелительным тоном, но при этом выглядел беззлобно. Минни послушно присела на собственные ножки, содрогаясь всем телом от слез, и положила ручки на коленки. Она послушно ждала следующего удара.       Чимин треснул ее по лицу тыльной стороной ладони, поймал податливое тело за горло и тащил наверх, чтобы смотреть в бесстыжие глаза. — Думаешь, я не догадываюсь о том, что ты трахаешься с этой малолеткой? Тебе совсем меня не хватает, я понять не могу? — Я… Я не… Я не делала этого, — прокряхтела Минни, задыхаясь в цепких руках.       В родных руках.       Чимин бросил ее на постель, не успела та опомниться, как вновь схватили за волосы и притянули к себе. — Шлюха, спелась с этим хуем, глазки ему строит, а? Ты чо, блядь, думала, я совсем тупой? — заглядывал ей в глаза, а затем, не дождавшись ответа, просто бросил на взъерошенные простыни. — Если ты не знала, то шлюхи — это такие бляди, которые со всеми ебутся. Они не имеют в себе никакой гордости. И ты такая же шлюха и блядь, тупая ты сука.       Минни жалко плакала, выслушивая все эти слова. Ей было больно от слов любимого. Ведь она его так сильно любила. Пак поднялся с постели, прошел за оставленным неподалеку спиртным и прямо из горла сделал пару больших глотков. Ему нужно было расслабиться. Если не успокоится, то точно убьет эту тварь. — А знаешь, что, — наконец заговорил Чимин, вдоволь наслушавшись плач любовницы. — Наверное, это и хорошо, что ты с ним ебешься. Ладно, можешь дальше с ним ебаться, мне похуй.       Чимин сделал последний глоток, принимая на голову сильный удар градусов. От такого даже глаза расплылись разноцветным туманом, а затем вся картинка стала мягкой и сглаженной. Такой же, как и настроение Чимина. Он смог взять себя в руки. — Но если я узнаю, что вы там что-то замышляете против меня… То я вас нахуй уничтожу. Сначала его, — поставил на стол бутылку, приближаясь к постели. — А потом тебя. — Подожди, Чимини! Ты неправильно понял! — заплакала Минни, тем самым остановив Чимина. — И что я, по-твоему, должен понять? — остановился он у края, взирая свысока на растрепанную девушку. — Понимаешь, я… — сказала она, захлебываясь собственными слезами. — Дело в том, что я хочу ребенка. — Ох, Мина, — Чимин присел возле нее, погладив по обнаженной спине, содрогающейся от слез. — Ты же знаешь, что мы не можем… — Я знаю. Но…       Чимин смотрел на нее без лишнего сожаления. Он не понимал Минни. Никто не понимал. Даже он, живой брат. И все же она вызывала к себе странные чувства. Ее красота прощала ей абсолютно все: беззаботность, глупость, зацикленность на сексе и очень странные желания. Она туповата, но не безнадежна. Она не виновата в том, что в детстве ее жестоко избивал отец, нередко ударял и по голове. Поэтому иногда ей было трудно даже умножить двузначные числа. Или запоминать важные вещи, о которых Чимин просил помнить.       Просто ей не повезло с жизнью. И с родителями. — Мина, хорошая моя, — Чимин пропускал сквозь пальцы длинные волосы, неосознанно наматывая вьющиеся локоны на пальчик. — Подумай, ну какой ребенок? Ты сама еще ребенок, тебе всего шестнадцать. Ты не сможешь позаботиться о маленьком человечке. — Но ты же будешь мне помогать, — настаивала на своем девушка, расслабляясь в любимых руках. — Где ты возьмешь ребенка? Я не хочу, чтобы ты спала с кем-то, кроме меня.       Чимин навис над телом любовницы, уже спуская джинсы. — Что бы ты там не задумала, пожалуйста, будь осторожна. Все это я делаю для тебя. Как ты понять не можешь. — Он наклонился к ней, дотронулся губами скулы и прошептал прямо на ухо, касаясь языком мочки: — Лучше я буду твоим ебырем, чем кто-либо другой.       Она притянула к себе руку любимого и поцеловала пальчики, наслаждаясь солоноватым вкусом.       Чимин смотрел на безнадежную девушку. И не мог ей отказать.