Life is strange

Утро медленно перетекало в день точно так же, как и бодрость с утра в усталость к обеду. Аказа несказанно обрадовался, что две последние пары отменили, а это означало, что он поскорее вернётся к Ренгоку-сану и позанимается с ним как следует. Блондин обещал ему не только подтянуть и залатать пробелы в некоторых весьма сложных темах, но и рассказать про конкурс разработчиков чуть более подробно. Хакуджи уже знал все тонкости сие мероприятия, но иной раз узнать о подводных камнях, что скрывала за собой яркая обёртка флайра на стен-газете рядом с расписанием пар, не помешало бы. Юноша взъерошил свои тёмно-каштановые пряди, расслабив свои накаченные плечи. Аказа остановился перед дверьми в кабинет, вытянув руку к дверной ручке. Фантомное морозное касание алебастровых пальцев пылало на коже юноши, словно он окунул свою кисть в чан с ледяной водой. Да и этот взгляд на рану, а затем поспешное покидание стен кафетерия… Хакуджи всё-таки решил, что Кёджуро боится крови и у него проблемы с давлением. Аказа не на врача учится, но даже тут ясно: здоровье у мужчины не ахти. Но на вид он живее и бодрее всех остальных преподавателей, на лицах которых лёг трудно смываемый отпечаток частых бессонных ночей, постоянного стресса и не менее редких нервных срывов. Кёджуро на фоне остальных, даже молодых (он тут не один такой из преподавательского состава) выглядит превосходно. Аказа записал Ренгоку-сана в ряды гипотоников и пополнил его список причуд мнимой гемофобией. Откинув все свои наваждения, юноша открыл двери кабинета и смело вошел.  — Ренгоку-сан? Я пришел, — Хакуджи мялся возле входа, теребя в нервном жесте лямку от сумки.  — Бери стул и садись ко мне. Будем решать прошлые задачи, а заодно ты мне расскажешь, как ты умудрился написать на «3» работу по матрица, — Кёджуро оторвал светлую голову от ноутбука и взглянул на парня. Мужчина весело ухмылялся. Аказа запоздало кивнул, взял с первого ряда стул и подсел к преподавателю, заранее достав тетрадь с конспектами и почти исписанную ручку. Чернила вот-вот должны были закончиться, но Кёджуро протянул руку помощи.  — Тебе придется много писать сейчас, — блондин улыбнулся снова. — И что же ты делал такого вчера, что работа твоя, явно написанная чуть ли не в судорогах в районе двух часов ночи, в разводах от кофе. М? Юноша вновь старался не глядеть на Ренгоку. Куда угодно, лишь бы не в его медовые глаза. Парень потупил взгляд в чистый лист тетради. — Ничего, — другого ответа юноша не нашел.  — Да я вижу, что «ничего». Аж на «3» ничего. Ладно, раз уж ты дал своё согласие на участие в Хакатоне, то…  — Я ничего ещё не сказал! — встрял Аказа. Нет, надо взвесить всё и только потом выдать ответ. Кёджуро слишком давит на него, однако тут и так всё ясно: либо идти, либо математик не отмажет. Но всё Аказе не нравился столь самоуверенный настрой преподавателя.  — Хм, я хотел поменять оценку на «4», но раз ты «ничего», повторюсь, не сказал… — Кёджуро выдержал паузу, ещё больше растягивая свои тонкие губы в ехидной улыбке.  — Да это шантаж!  — Не спорю. Но стипендия-то тебе нужна? — блондин скрестил руки на груди, откидываясь на спинку стула. — Или я не прав?  — Нужна, но это всё равно манипуляция. Неужели никого другого нет на этот идиотский конкурс? Почему вы за меня так зацепились? — Хакуджи нахмурился и посмотрел на мужчину. — У нас группа состоит из сорока пяти человек. Там есть ребята и поталантливее меня. Кёджуро рассмеялся под взглядом непонимания Аказы. Что тут весёлого? Хакуджи начинал выходить из себя.  — Поверь, большинство и в подмётки тебе не годятся. Я уже говорил, что в тебе есть потенциал, и похерить его — немыслимо, — парировал ответ Аказы Кёджуро. — У тебя есть прекрасная возможность, которую, как и потенциал, не стоит упускать: ты соглашаешься, и у тебя будет стоять четвёрка за эту работу, плюсом, я тебя отмазываю от препода по программированию. Разумеется, Аказа рассматривал более привлекательный в перспективе вариант «согласиться» и пойти на конкурс, но Хакуджи с присущим ему скептицизмом глядел на этот воодушевленный полёт мнимой добродетельности. Что-то тут всё равно не складывается.  — Неужели никто другой не согласился пойти? Или «Хакатон» — это не более, чем разводняк, и Кайгаку прав? — юноша отзеркалил жест преподавателя, скрестив руки на груди. На лице Кёджуро застыла всё та же лукавая улыбка.  — Я так и знал, что ты это скажешь… Всё намного прозаичнее: я никому и не предлагал пойти. Естественно, многие знают об этом конкурсе, желающих предостаточно, но я им всем отказывал, если кто намеривался пойти. Мол, мест нет, — Кёджуро заправил за ухо светлую прядь волос, а затем удобнее облокотился на спинку стула. — По твоим глазам вижу, что ты уже бежишь вписывать своё имя.  — Слишком много плюшек предлагаете. Трудно не согласиться. Всё-таки я хотел изначально заказать черный кофе… — наконец-то сдался парень, покрутив ручку в пальцах. Кёджуро улыбнулся. Этот раунд за ним. ***  — Ренгоку-сан, вы крови боитесь? — Аказа собирал вещи в сумку, попутно пролистав тетрадь с конспектами на наличие застрявшей в листах ручки. Всё чисто. — Вы там, в кафетерии, смотрели на мою рану на руке и чуть в обморок не упали. Наверное… Хакуджи не находил подходящего момента спросить об этом. Даже тогда, когда они оба отвлекались от сложнейших уравнений и скучного описания задач, парень не решался задать зудящий его любопытство вопрос.  — Ох, у меня патологическая боязнь крови, — коротко ответил мужчина. — С юношества. Так и не смог побороть её, — Кёджуро окинул взглядом брюнета. — Не особо мешает мне жить, — снова отрезал Ренгоку. Аказа понял, почему тот так отрывисто отвечает: весьма неприятная тема. Он решил больше не давить на больное.  — Ясно. Так, когда снова приходить к вам, Ренгоку-сан?  — Приходи завтра, заодно и попробуем порешать с тобой пару задач. И это не из разряда алгебры с геометрией, — Кёджуро успел отдернуть руку вовремя: он вновь чуть не совершил ту же самую ошибку, кладя поверх руки Аказы свою ладонь. Хакуджи, не замечая столь резкого жеста, открыл дверь кабинета, попрощался с преподавателем и ушел восвояси. Ренгоку еще какое-то время рассматривал удаляющуюся в свете солнечных лучей спину парня. *** Бравурные звуки с полуосвещённого ночными фонарями двора разносились по всей округе, доходя до открытых балконов и заполняя комнаты обычных усталых людей. Оранжево-желтые огни унылых панельных домов освещали бесформенную тьму вечера. Хакуджи брёл по проезжей дороге внутри двора, вальяжно раскачивая сумку с конспектами на лямке из стороны в сторону. Сегодняшнее занятия с Ренгоку-саном помогло хоть как-то пролить свет на гущу своих ошибок и исправить их. Только юноша краем глаза замечал и не раз, что Кёджуро не улыбался во весь рот, как обычно делал. Улыбка была натянутой. Вернее, ему будто было сложно улыбаться, словно тот побывал только что в стоматологическом кабинете и отходил от введенной дозы лидокаина. Аказа уже лечил зубы и точно так же не мог улыбнуться из-за оставшегося эффекта онемения лицевых мышц. Но после, когда их дополнительное занятие закончилось, а юноша уходил на тренировку, голова, будто против воли, сама повернулась и взглядом Аказа зацепился за Кёджуро. Последний облокачивался рукой о стену в коридоре. Хакуджи мог поклясться, что видел удлиненные передние зубы. Увы, он был довольно на большом расстоянии, но разглядеть смог, хоть и с трудом. У студента хорошее зрение, однако тут оно подвело его. Аказа хотел было подойти к мужчине, но Кёджуро резко распрямился, вновь улыбнулся всё так же натужно и ушел в противоположную сторону, к лестнице. Хакуджи стало не по себе.  — Может, он действительно гипотоник… Да и в глазах читалась заебанность из-за работы… наверное, — рассуждал вслух Аказа, пока не добрёл до обшарпанного лестничного крыльца, поднимаясь по таким же разбитым ступеням, как и дороги во дворе. У основания первой бетонной ступени, покрытой глубокими трещинами, уже во всю красовались желтые головки одуванчиков. Аказа не понимал, как эти цветы умудряются расти в таких непригодных для жизни условиях. Подниматься по подъезду, встречая всё те же, в какой-то степени, до боли родные стены с облупившейся штукатуркой на них, всякими скабрезными надписями, исписанные корявыми и вульгарными незатейливыми рисунками почтовые ящички, являлось для Хакуджи чем-то умиротворенным. Своим. Даже в относительно большом городе с инфраструктурой тут было все печально. Конечно, не так, как у него в провинциальном городке, в котором власти полностью забили гвоздь на облагорожение дворов и подъездов. Но все-таки флегматичный настрой и чуть пренебрежительное отношение в трещинах старой краски на стенах прослеживалось. Подходя к своей квартире, доставая ключи в тусклом грязно-желтом свете лампы лестничной площадки, Аказа резко остановился: на двери красовался огромный, нарисованный краской член…  — Вот уёбки, блять! — выругался парень и провел пальцами по железной двери. Краска высохла давно. Кому он мог так насолить? Или детишки решили пошалить? Впрочем, одной проблемой больше. Аказа со всей дури пнул собственную входную дверь от злости. *** В крохотной кухоньке синим цветком горел газ, разгоняя бесформенную тьму помещения. Хакуджи вновь пренебрегал драгоценным сном, сидя на твёрдой трехногой табуретке и листая лениво в телефоне ленту новостей. Захотелось чего-то перекусить, а старый добрый холодильник мог предложить лишь замороженную пачку добротных пельменей. В целом, неплохой вариант. Сейчас подсоленная вода в кастрюле активно бурлила и юноша забросил в кипяток свой ужин, помешивая ложкой. На сообщение Доумы отвечать вовсе не хотелось, но одногруппник упорно продолжал слать голосовые. Хакуджи терпеть не мог его слащавый мерзкий тембр голоса. Чуть ли не буквально уши сворачивались в трубочку от прослушивания оных. И, кажется, Доума не перестанет их слать, пока тот не ответит. Хакуджи сдался, включая первую голосовую: «Эй, Аказа, я тутачки услышал, что ты пойдешь на «Хакатон». Ох, я не думал, что тебя возьмут, но надо же, свершилось! Конечно, я б не сказал, что особо рад, ведь команда, в которую тебя распределят, вряд ли выиграет что-то, но все же желаю удачи. Им по большей части, тебе и так не особо она нужна с твоим-то навыком». В каждом слове блядского Доумы проскальзывала тень ехидства, каждое слово было пропитано ядом, и Хакуджи, слушая это омерзительно сообщение, отравлял свою самооценку с каждой прослушанной секундой, но всё-таки продолжил выслушивать. «Ах да, сегодня две последние пары не отменили, поэтому у тебя стоит прогул. Я хотел написать тебе, да забыл. Ох, какой же я рассеянный! Но не волнуйся, Аказочка, с преподом я поговорю, и ты сдашь позже задачи! Так, я съебал восвояси, а то, хах, тут Кайгаку пытается разнести дедовскую девятку! И ему навстречу бежит орущий блондинистый пиздюк… Всё, чмоки!» Аказа хотел кинуть свой телефон в стену. Испортить весьма красивые обои, но кинуть. Блядский Доума с его блядским стёбом. Как же парень бесился каждый раз, когда этот утырок, что старше его на год, пытался якобы подбодрить того, но выходила очередная издевка с огромной концентрацией сарказма в каждой букве. Аказа начал записывать своё: «Иди на хуй, Доума. Клянусь, я тебе рожу начищу, если увижу завтра. Как ты мог забыть мне сказать, что пары не отменили?! Что это вообще значит? Ну и свинья ты, Доума. Сдохни в муках!» Хакуджи уже с трудом себя сдерживал, дабы точно смартфон не разбить об кафельный пол. Ещё и прогул придётся отрабатывать… Боже, да за что ему всё это? На каком эпизоде в своей жизни Хакуджи мог оплошать настолько, что сейчас судьба на нём отыгрывалась по полной? К тому же он не зря сегодня отказался от прогулки с компанией Даки и Доумы: эти двое только и делали, что целыми днями зависали в гараже Кокушибо (без понятия, как он затесался в их компашке), пили и лясы точили. Доума редко посещал пары, а Даки так и подавно забила на университет. Хотя девушка и была чуть снисходительнее к Аказе, но всё-таки от неё что угодно можно было ожидать. Доуму же Хакуджи ненавидел, но по какой-то неведомой причине продолжал общаться. С Кокушибо всё неоднозначно. А что забыл Кайгаку там — оставалось загадкой для брюнета. Аказа чуть не прозевал свой ужин, успев помешать пельмени, дабы те не прилипли ко дну кастрюли. Всё же парень завтра подумает, как закрасить столь вульгарное граффити на его двери. А пока что мысли вновь возвращали его к фигуре Ренгоку-сана: неужели Хакуджи настолько посадил своё драгоценное зрение, что издали он видел два передних удлиненных клыка у мужчины? Он решил, что в будущем запишется к офтальмологу. От греха подальше. Всё-таки сознание подкидывало пару интригующих и будоражащих разум идей или, вернее сказать, догадок. Аказа взлохматил, в который раз, свои каштановые пряди волос, шмыгнул ровным носом и отгородился от волн наваждения. Пора перестать смотреть идиотские фильмы ужасов на ночь и летсплеи, а то, небось, ещё и на паре чего причудится, когда его глаза цвета полевого василька столкнутся с огненным взором Кёджуро…