Нам и не снилось

— Кажется, я и сейчас ещё бреду в воде, — тётя Валя пошла, волоча ноги, — давно я так не купалась. — Столько плавать! Конечно! — Тело словно свинцом налито, — простонала она. — Это ещё и с непривычки. Зато спать будешь как убитая! — Ох, я уже сейчас согласна завалиться. — А мы с Маргаритой хотим вечером посидеть, поболтать, вина выпить. Может, присоединишься? — спросила я в надежде, что тётя Валя откажется. Она отрицательно покачала головой. — Спасибо за предложение, я пас. Как-нибудь в другой раз. Хорошо? — Конечно! Как тебе будет лучше. Может, тогда давай сразу пойдём поужинаем? — предложила я, чувствуя неловкость от пронзившей вспышки ликования: я встречаюсь с Ритой тет-а-тет! — Давай, — тётя Валя свернула в сторону длинной аллеи, ведущей к столовой. — Утомлённые солнцем… — вдруг пропел мужской голос за нашими спинами. Мы обернулись. — Какая приятная неожиданность! Правда, Анна Николаевна? — дяденька-теннисист, уже в полосатой футболке и черных спортивных брюках, подошёл к нам, сверкая голливудской улыбкой. — Не то слово! — улыбнулась та, приблизившись тоже. В белых маечке и шортах, прекрасно оттеняющих бронзовый, равномерно покрывающий тело загар, директорша выглядела на отлично! Мой взгляд скользнул к тёте Вале: бретели купальника врезались в красные обожженные плечи, руки словно одеты в коричневые перчатки выше локтей — так въелся в кожу многолетний загар. Хорошо хоть, шорты скрывают такое же безобразие на бёдрах. «Геологический загар. Кому не нравится, пусть не смотрит!» — отрезал внутренний голос. Глаза Ягини надёжно спрятаны за стёклами тёмных очков, а тёть-Валины синеют среди многочисленных морщин… «Человек всю жизнь проработал в полевых условиях! Это только плюс…» — Вы на ужин? — голос Андрея Петровича не дал мне закончить мысль. «А ведь этот мужчина, скорее всего, ровесник тёте Вале. Красивый был…» — «Ну почему БЫЛ?! — опять открыл рот мой внутренний борец за правду. — Подтянутый, вон какая шевелюра ещё, рот полон зубов, и такая выправка бравая». — Да, возвращаемся с пляжа, — тётя Валя похлопала по большой пляжной сумке, висевшей у неё на плече. — Решили не заходить в корпус. — Тогда нам по пути. Разрешите понести? — наш новый знакомый протянул руку к тёте Вале, и, приняв сумку, зашагал подле. На узкой аллейке мы с Ягиней очутились позади них. — Вы так галантны, Андрей Петрович, — заметила директорша, — может, и Ирины Николаевны сумку захватите? — Ох, ну конечно, конечно, — кинулся тот ко мне.— Ирочка, а вы часом не родственницы с Валей? — спросил он, принимая от меня ношу и окидывая цепким взглядом. — Я её племянница. —Понятно. А я ж смотрю, ну очень похожи… — Сокол вы наш зоркий… — опять вклинилась Ягиня. — Ирина Николаевна, отдайте Андрею Петровичу каремат. И это тоже, — воткнула ему в руку пляжный зонт. — Гулять так гулять. Нести так нести, — она внимательно оглядела меня: не утаила ли я что-нибудь ещё. — Валечка, а где же ваш муж, что вы сами всё это несёте? — донёсся голос Андрея Петровича, наполненный нотками сочувствия. Ягиня фыркнула и прибавила шагу. — Я не замужем. — Да ну, бросьте, — захохотал её собеседник. — На курорте все не замужем и не женаты. — А какой резон мне вас обманывать? — тёть-Валин голос не предвещал ничего хорошего. Это, видимо, почувствовал и Андрей Петрович: — Просто я не могу поверить, что такая красивая женщина, как вы, с такими синими глазами, как… Как вот эти цветы, — он бросился к кусту, усыпанному шапками соцветий. — Андрей Петрович, оставьте в покое гортензию! — выстрелом прозвучала реплика директорши. Мне стало даже жаль его: такого застывшего, нелепо согнутого возле куста с протянутой к цветку рукой — и неожиданно для себя самой я выпалила: — Андрей Петрович, гортензию, и правда, лучше не трогать. Она ядовита. — Да?! — тот отскочил от куста как ошпаренный. — Ну не настолько, — звонко рассмеялась тётя Валя. Ягиня присоединилась. Они смеялись так заразительно, что и я не удержалась. Мы стояли и хохотали. Андрей Петрович смотрел на нас, переводя непонимающе-обиженный взгляд с одной на другую.

***

Я мыла руки, выбирала еду, отвечала на вопросы, смотрела на отдыхающих — жующих, пьющих, слоняющихся с подносами туда-сюда, — слышала голоса, сливающиеся в какой-то пчелиный гул, пытаясь совладать с радостным возбуждением. Попробовала даже поразмышлять на эту тему: «Шансы, что массажистка — лесбиянка, один из… — я силилась подобрать максимально устраивающую меня цифру и поняла, что терплю фиаско: маленькая выглядела неправдоподобно, большой мне не хотелось. — Но ведь гей-радар ещё никто не отменял. Мне кажется, он у меня есть. Почему-то я выбрала именно Риту! Видимо, от людей гомосексуальных исходят какие-то волны, которые могут ловить такие же гомо…» Я посмотрела на тётю Валю, с аппетитом жующую, на Ягиню, ковыряющую в своей тарелке. Ведь видно же, что они гомосексуальны! «Ага! Особенно, это заметно, когда об этом знаешь!» — попытался разрушить мою теорию внутренний голос. — И всё равно, Ань, ну отдаёт здесь совком. Вот даже не могу понять, в чём тут дело, — Андрей Петрович пощёлкал пальцами. — В гортензии, скорее всего, — ответила Ягиня, глядя почему-то на тётю Валю. Та улыбнулась, посмотрев на Андрея Петровича. — Вот вы, Валечка, ведь согласны со мной? — он заулыбался, подался в её сторону, налёгая грудью на стол. Не глядя на него, тётя Валя не спеша прожевала, глотнула компота из стакана и сказала: — Здесь я вам не союзник. Еда вкусная, сытная. Всё чисто, свежий ремонт, столы и стулья не сломаны… — Ну видно, что вы женщина неприхотливая, дорогими ресторанами не избалованная, — махнул рукой Андрей Петрович. На щеках Ягини начали расцветать красные пятна, а желваки так и заходили под тонкой кожей. — Абсолютно не избалованная, — рассмеялась тётя Валя звонко, — и, честно, не страдаю от этого. Вилка директорши скользнула, звякнув о стакан. Сама же она спросила заинтересованно: — Неужели вам не хочется, чтобы вас повели в дорогой ресторан? — И подали к столу камчатского краба с во-о-от такенными клешнями, — Андрей Петрович так широко развёл руки в стороны, что едва не треснул по лицу Ягиню, — и дорогущее шампанское. И возле вас красивый, уверенный в себе мужчина… — Как вы? — тётя Валя стрельнула глазами в сторону рассказчика. — Ну… — глаза Андрея Петровича масляно заблестели. — Нет, не хочется, — последовал ответ. — Не понял, — тот отодвинул тарелку и выложил на стол свои кулачища, сжал-разжал, любуясь, — и чего это так? — Не по Сеньке шапка, — проскрипела вдруг Ягиня, словно дверными петлями несмазанными, сверкнув в нашу сторону взглядом. — Вы ядовиты, Анна Николаевна, — задумчиво произнесла тётя Валя. — Ага, — охотно согласилась та, — как гортензия. — Куда ей! Скорее олеандр, — ответила тётя Валя, пристально при этом глядя Анне Николаевне в глаза. «А Ягинюшка-то глазки отвела! — зашёлся в восторге мой внутренний арбитр. — Ай да тётя Валя!» — Вы мне льстите, — директорша мило улыбнулась. — Ну что вы! — последовала такая же милота в ответ. — Скорее, недооцениваю… По причине незнания. — А что мешает узнать лучше? — Ягиня откинулась на спинку стула, сложив руки на груди и насмешливо глядя на тётю Валю. — Так я не понял, — вмешался в эту словесную дуэль Андрей Петрович, — Валечка, вы идёте со мной в ресторан или как? Я приглашаю! — Или как, — тётя Валя допила компот, — спасибо нашим поварам, что вкусно так готовят нам. Огромное спасибо за компанию! Разрешите откланяться, — она поднялась из-за стола. — Так я всё равно не понял! Почему нет? — Андрей Петрович тоже вскочил. — Крабов жаль. Извините. — Я вас провожу? — Он схватил каремат, потянулся за сумкой. — Ну что же, пойдёмте, — тётя Валя благосклонно кивнула головой и повернулась ко мне: — Ира? Я не успела и рта раскрыть. — Ирина Николаевна, вы не будете против немножко задержаться? Мне нужно кое-что с вами обсудить, — прозвучал из уст Ягини скорее приказ, чем просьба. Тётя Валя хмыкнула, удивлённо приподняв брови, глянула на меня с улыбкой, прошептала, наклоняясь ко мне: «Квартира…» — и подмигнула. Я едва по лбу себя не стукнула — вот к чему сексуальная озабоченность приводит: вовсе из головы вылетело, что мне нужно с Ягиней поговорить об увольнении В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ! Я смотрела вслед уходившим со смешанным чувством тоски и досады. «Что же ты творишь-то, Анна Николаевна!» Едва сдерживая себя, чтобы не закричать, я произнесла нарочито медленно, звенящим от напряжения голосом: — Вам не страшно отпускать их вдвоём? — Страшно. — Тогда зачем вы разрешили этому случиться? Директорша пожала плечами: — А какое я имею право это НЕ разрешать? — Да никто не говорит о правах и обязанностях! — меня начала разбирать злость. — Мы могли пойти вместе с ними, чтобы предотвратить возможную катастрофу! — Это какую же? — она с интересом посмотрела на меня. — Ну откуда же мне знать, — пошла я на попятный. — Зачем тогда говорить? Я понимаю, что вы беспокоитесь о своей тёте, желаете ей добра… Но ведь видите всё со своей колокольни, — она хмыкнула, — как и я со своей. А решение принимать только ей. И если ей приглянулся Андрей Петрович… Да, простоват, немного распальцован, но мужик неплохой. И, случись так, — её голос задрожал, — что им вместе будет хорошо… то почему бы и нет. Пойдёмте прогуляемся, что ли, — она двинулась по усыпанной гравием дорожке, которая вилась между клумб с ирисами. Хруст камешков под ногами невероятно мешал мне подобрать правильную фразу, с которой стоило начать разговор о моём возвращении во «Внедорожник». — Расскажите мне о ней? — вдруг прозвучала просьба. — А я расскажу о Саше, если это ещё для вас важно… — сказала Ягиня, когда я поравнялась с ней. — Я не знаю. — Что рассказывать или хотите ли слушать? — Оба варианта. — С Валей я могу вам помочь, — улыбнулась, — мне о ней интересно всё! А вот относительно Александры… решать вам. — А что здесь решать. Она сделала свой выбор. И это не я. Директорша взяла меня под руку и зашагала к альтанке*, к которой и вела дорожка. — Каждый наш телефонный разговор с Сашей начинается словами: «А как там Ирочка? А что она делает? А с кем она?..» — Да? — я приостановилась, чтобы унять заколотившееся сердце. — А какой мне резон говорить неправду? — спросила она точь-в-точь как тётя Валя, и я сразу же поверила, что так оно и есть. — «Аня, а ты можешь спросить Иру, почему она не отвечает на мои письма?» — голосом капризного ребёнка последовала следующая реплика. — Ну не детский сад, манная каша?! Я, не в силах сдержаться, рассмеялась. — А вы! Тоже хороши! — Ягиня сорвала листок акации, и, сделав трагическое лицо, протянула его мне со словами: — Вот! Моё заявление об увольнении! Да! Я ухожу! И пускай некоторые кусают локти! Обрадовавшись столь чудесно возникшей возможности, я выпалила: — Да, глупейший поступок! Теперь я это прекрасно понимаю и очень сожалею о нём, и… — я перевела дух и, набрав новую порцию воздуха, поспешила закончить мысль, — мне очень нравится моя работа! Я бы очень хотела возвратиться во «Внедорожник»! — сердце стучало, зайдясь в тахикардии, а ладони стали противно липкими. — Ну, это дело поправимое. Я ещё не подписала ваше заявление. — Да-а?! — я покосилась на директоршу. Смотрит с улыбкой, а глаза грустные и уставшие-уставшие. Так жаль ее стало! — Спасибо вам огромное! Я буду стараться изо всех сил… — чувство благодарности распирало мне грудь. — Похвальное стремление! Приятно слышать. Я вижу, вам нравится ваша работа и… — она посмотрела так пристально, что мне стало не по себе, — вам нужна Саша. — Я этого не говорила… — пролепетала я растерянно. — Я не слепая. —Александре и Яне хорошо вместе, — до чего же тяжело мне дались эти слова! Но дались ведь! — Я видела их вместе. На работе, — обида и злость на Сашу опять поднялись в душе, — зачем её было приводить?! — Ввести в курс дела. Всё правильно. Ягиня поднялась по ступенькам в альтанку. Я пошла за ней как привязанная. — Посмотрите, какая красота! Я глянула в указанном направлении: внизу мерно рокотало море, разбивая пенные шапки о валуны. — Жутковато, — я поёжилась. — Завораживающе! Смотришь и понимаешь, насколько страсти человеческие — мышиная возня. И ещё это зрелище помогает мне черпать силы для её продолжения, — она засмеялась и посмотрела на меня: — Я устроила Яну во «Внедорожник». До чего же была права моя мама, когда сказала, что туда берут кого ни попадя! Видимо, мой взгляд был настолько красноречив, что директорша продолжила: — Наехала я на неё. Оскорбила, — она опять повернулась к морю и продолжила: — Конечно, извинилась потом. Ну, а Яна, не будь дурой, попросила, — она фыркнула, — устроить её на работу. — Круто, — я присела на лавку в центре альтанки. — А я думала, что она Сашу попросила… — Сашу она тоже попросила. Яна — тот ещё манипулятор. — Вот увидите, так даже лучше будет. — Ягиня села возле меня. — Вы сможете её видеть, а значит, получше узнаете и поймёте. Врага надо знать в лицо. Новость о Яне, работающей во «Внедорожнике», была для меня полнейшей неожиданностью. Я сидела, словно пыльным мешком прибитая, стараясь собраться. Появилась мыслишка: «А не сказать ли Ягине, что я передумала… Что не хочу возвращаться…» «Ну ты и трусло!» — возмутился внутренний голос. — А кем Яна будет работать? — Ведущей, конечно, — директорша хмыкнула. — На вашем с Сашей ютуб-канале, — добавила безжалостно. — Что же вы на меня так испуганно смотрите своими глазищами красивыми? Вспыхнув от столь неожиданного комплимента, я выпалила: — Я не боюсь Яну! — Неужели? — правая бровь директорши — индикатор сомнения — приподнялась. — Мне она просто неприятна… Как человек. —Ну, это понятно… — Не только поэтому, — довольно бесцеремонно перебила её я. — Мне не нравятся эмоционально ущербные люди! — Во как! Серьёзное заявление, требующее фактов… — в голосе Ягини мне почудилась насмешка. — Согласна. Факты… Яна узнаёт, что у Саши появилась девушка… — я перевела взгляд на море. Оно меня успокаивало и помогало находить слова. — И у них всё серьёзно… И Яне сказали, что они просто друзья теперь с нею… — я опять умолкла, чувствуя себя канатоходцем над пропастью: самую малость неверный шаг, и ты рухнешь в бездну сломанной куклой. Всё-таки фактов мне как раз и не хватает, и говорю я больше по наитию. Или же ТАК, как мне хочется видеть! Это злило и мешало. — В такой ситуации любой человек чувствовал бы себя униженно и оскорблённо… И, скорее всего, прекратил бы отношения. Яна же, наоборот, всеми правдами и неправдами остаётся жить у Саши и к тому же на работу к ней устраивается. Полнейшая бесчувственность! Сплошь расчёт! Разве не так?! — я резко повернулась к Ягине. — Ну-у, рациональное зерно в ваших рассуждениях, конечно, есть, но… — Вы хотите сказать, что Яна любит?! — остатки моей рассудительности держались утлой лодчонкой на волнах эмоционального шторма, который поднялся, стоило Анне Николаевне высказать сомнения по поводу чувств Яны. «Вот тебе и твоё рацио!» — едко констатировал мой внутренний голос. — А вот вы и узнаете! На практике, так сказать, подтвердите или опровергнете свою теорию, — она хищно улыбнулась, разве что клыки не блеснули. — А зачем мне этим заниматься? — Потому что вам нужна Саша, а вы нужны ей! — сказала, словно припечатала Ягиня, еще и ладонью по лавке хлопнула. — Ух ты-ы! — злой азарт уже толкался во мне, просясь наружу. — Вы так безапеляционно это заявили, словно мы вам вручили верительные грамоты… — Чш-ш! — её ладонь охватила мою кисть. Указательный палец прошёлся вверх и остановился у локтя, поводя по косточке туда-сюда. — Обожаю острые девичьи локти. Они делают их обладательницу такой беззащитной… — У тёти Вали такие же. — Да, я это заметила, — она вскинула на меня глаза, — это ещё один плюсик вашей тёте, — она рассмеялась: — Может, всё-таки расскажете о ней? «Какая же вы, Анна Николаевна, настоящая?! — хотелось мне спросить. — То вы отвечаете на самые неприятные вопросы так легко, что только диву даёшься, а то уходите от них, словно лиса, хвостом следы заметая». — У вас сейчас такой затуманенный взгляд… Вы, наверное, выбираете самые интересные факты из её биографии? Да, с Ягиней не соскучишься! Мне вдруг стало озорно: наша беседа напомнила деловые переговоры двух барыг. — Анна Николаевна, ответьте сперва на мои вопросы, пожалуйста, и тогда я к вашим услугам. — Вы очень похожи на Валю, — рука директорши скользнула по моему плечу и плетью упала вниз, — и не только внешне, — продолжила она задумчиво. — Но чаще вы столь же инфантильны, как и Сашка. Заварит кашу… Рада бы расхлебать, а не знает как, — она вздохнула, — и опять, те же грабли, здравствуйте! Яна эта ведь уже, дай бог памяти, поди четвёртая будет из этой когорты длинноногих меркантильных сук! Извините. «Поди четвёртая будет из когорты…» — до чего же больно слышать такое! А ещё дурная фантазия! Уже нарисовала: на шелковом скользком постельном белье… Сашка и четыре длинноногие меркантильные суки… Пусть грохнутся с кровати! Значит Ягиня тоже не верит в искренность чувств Яны к Саше? Почему же тогда не хочет прямо ответить? Что-то мешает? Но что?! — Скорее всего, я виновата в этом. Это ведь мой выбор: ухоженная меркантильная дамочка, не обременённая моралью. НО! Мне не нужна была душа, понимаете? — Ягиня всматривалась в моё лицо так жадно, словно пыталась в нём найти это понимание. — А Саша… Она лучше меня, чище… Она ищет в них душу! А её нет! Вовсе! И когда они вытрясут из неё всё что можно, бросают её… вместе с её наивными рыцарскими принципами. И потом опять она собирает себя по кусочкам… Только с каждым разом собрать становится всё труднее. Директорша говорила так тихо, что мне приходилось вслушиваться в этот словесный шелест. — И постепенно ты начинаешь понимать, что сукой быть проще… Я слушала Ягиню и всматривалась в огромный чёрный валун, о который непрестанно ударялись волны и отползали, разбитые, злобно шипя. Какое-то необычное единство с ним вдруг появилось в моей душе. Я смотрела, не отрываясь, впитывая эту каменную твёрдость, это завораживающее спокойствие… А ведь Ягиня уже о себе рассказывает. Или о Санечкином будущем? Как всё переплетено! Как всё непонятно! — У Саши в раннем детстве была любимая мягкая игрушка. Ёжик. Правда, он был такой замусоленный, потому что она его и жевала, и сосала… Она его повсюду за собой таскала и, конечно, теряла. Рёву тогда! Ищешь его… Потом смотришь — лежит комочек бесформенный. Такое жалкое зрелище. Отдашь его Сашке. Та сразу же разулыбается, засветится вся от счастья, прижмёт его к себе, и тотчас же понимаешь — да это же ёжик! А в других руках — бесформенный комочек. Странно так… Звали его Потеряшка. Вот вы мне его напоминаете сейчас. Мои руки непроизвольно пригладили волосы. Рассердившись на себя, я их отдёрнула и, постаравшись звучать беспечно-насмешливо, спросила: — Замусоленностью напоминаю, конечно? — Нет, что вы, — директорша рассмеялась, — извините меня. Я неправильно выразилась, — она мгновенно стала серьёзной, — замусоленность возникла от большой привязанности к игрушке. — Ну а как иначе расценить ваш экскурс в прошлое Александры? Ты, Ирина Николаевна, замусоленная потеряшка бесформенная, которая никому не нужна, потому как всякий товарный вид потеряла, но вот есть у Саши какая-то нездоровая тяга ко мне, и чем бы дитя не тешилось… — Ира! Сейчас же прекратите на себя напраслину возводить! — сказано это было таким властным тоном, что я сникла. — Вы очень миловидная и чудесная девушка! Прошу вас мне поверить. Уж в этом я разбираюсь. Извините меня! Я всего лишь имела в виду, что вы изменились. Внутренне! Словно какой-то надлом произошёл, и вы стали… нерешительной, неуверенной в себе… — она защёлкала пальцами, — мне сложно это выразить словами, но это очень заметно! В селе вы были совершенно другой. А сейчас… эта подавленность… Моя упорно выстраиваемая картина мира под названием «Саша — не моя история» грозила вот-вот рухнуть под наплывом эмоций, которые умудрились трансформироваться в ком в горле и жжение в глазах… Этого нельзя допустить ни в коем случае. — Анна Николаевна, человек не статика! До чего же мне льстит, что вы мной интересуетесь! — я увидела, как сузились её глаза. Мой инстинкт самосохранения завопил: «Остановись!» — Потому что вы — человек, которым я восхищаюсь, но у меня нет никакой подавленности. Совершенно! — я натужно рассмеялась. — Я живу полной жизнью. Познакомилась с очень интересной девушкой. Сегодня встречаемся… Не подскажете, где здесь можно приятно провести вечер? Как же хочется узнать, какое впечатление произвели на неё мои слова! Лицо Ягини было нечитаемым. Словно маска. Скрывает, что сердится, недовольна? А значит, задело?! — Вот такой вы мне нравитесь больше, — улыбка на её лице была усталой, совершенно не под стать словам. Она умолкла. Как по мне, молчала целую вечность. Наконец: — Ну что же… каждый имеет право выбора. Здесь полно кафешек. Если же вы хотите более романтичной обстановки, пляж вам в помощь. Надеюсь, это ваше решение не продиктовано лишь чувством мести. — К кому?! Я свободный человек. Мне хочется любви… — И секса, — подытожила директорша. — А при чем здесь это? — попробовала я возмутиться. — Знаете, вот он как-то при всём. Особенно в молодом возрасте. Я вас понимаю. Поэтому желаю успеха! — Она глянула на часы. — Давайте на этой дружественной ноте закончим нашу беседу. — А как же тётя Валя? — Пока никак, к сожалению. Не хочу вас отвлекать от дел насущных.