Нам и не снилось

Я выбежала из столовой. Тётя Валя шла быстро-быстро по дорожке, ведущей к морю. Это лучше, чем рыдать. Я глядела вслед удаляющейся фигуре. Физическая активность поможет сжечь кортизол с адреналином. Вот тебе и старшее, умудрённое опытом поколение! Чем её Якушина очаровала?! Ладно внешность… Но ведь мозгов там, что у курицы! А ведь тёте Вале нравятся интеллектуалки! Сама мне это говорила. Ну не могла же Якушина за двадцать пять лет так отупеть?! Тёти Вали уже не было видно. «А вдруг она к морю — топиться?!» — стеганула меня шальная мысль, и я помчалась по дорожке. Она шла вдоль кромки берега, взбираясь на валуны, в изобилии усыпавшие берег. Вот осталось только поскользнуться и ещё, не дай бог, что-то себе сломать! Мои глаза зашарили по берегу в поисках дерева. Схватив обломок дощечки, я постучала по нему и трижды поплевала. За эти минуты тётя Валя исчезла с горизонта. Да что же это такое?! Я полезла по камням, кряхтя от усилий и злости. С каждой следующей глыбой моё раздражение росло. Хотелось высказать всё, что я думаю о придурастой Якушиной! Вытрясти из тёти Вали всю правду: чем эта дура её очаровала! Открыть глаза на Ягиню, которая по сравнению с этой клушей просто небо и земля! Растолковать, кого надо любить… Тётя Валя сидела под огромным камнем, зеленовато-замшелым от водорослей, покрывавших его. Это же сюда море достаёт. А сейчас отлив… Я подошла к ней, услышав, что плачет. «Жива!» — накрыло облегчение. Злость испарилась, как жидкость на горячем песке, оставив после себя корочку досады. Я присела возле неё, обняв за плечи. Хотелось сказать что-то бодрое, весёлое… Но кроме «Не плачь — дам калач», в голову ничего не приходило. Громко вздохнув, обняла сильнее. — Почему я такая дура?! — тётя Валя шмыгнула носом. — Это же надо такой слепой быть?! Да у неё же на лбу огромными светящимися буквами написано: «Ищу мужика!» — она судорожно всхлипнула. — Господи! Сама придумала, сама поверила, теперь сама плачу… Извини! Расстроила я тебя! — она обняла меня. Мы сидели, глядя на море, слушая прибой, крики чаек. Не хотелось никуда идти. Мои пальцы перебирали жёсткие, чёрные как смоль волосы, уже с изрядной сединой, кажущейся на тёмном фоне белыми нитями лески. Говорят, жёсткие волосы у людей с твёрдым, железным характером, а поди ж ты, плачет… Хотелось утешить, успокоить, но слов нужных так и не находилось. Сказать бы сейчас, что Якушина совершенно не тот человек, который ей нужен… Напомнить ей о Ягине… Но! Это ведь всего лишь моё субъективное мнение. Своё как разгрести, не знаю, а советовать другому человеку… Мне ведь нравится Санечка, а кому-то нравится Рита, и что толку кричать, доказывая, что Саша лучше… «На каждую кастрюльку своя крышка». Только поди знай, кто тёте Вале нужен, да и нужен ли вообще! Пока мы с Ягиней обсуждали, как вернуть расположение тёти Вали, всё казалось таким понятным и несложным: хаять Якушину и, соответственно, нахваливать директоршу… Как по мне, так Леночка сама себя в таком свете выставила, что ноги в руки и убегай, а здесь, — я прислушалась к переставшей плакать тёте Вале, — трагедия… Мысли мои накатывали волнами и разбивались прибоем о непонимание, что сделать, чтобы тёте Вале стало легче. Неужели уснула? Милая, хорошая моя тетя Валя! Досталось тебе сегодня! Что ночью, что днём. Я гладила её по спине, по плечу, с нежным умилением ощущая под пальцами каждую косточку. Осторожно вытерла слезинку на скуле. Аккуратно уложила её голову себе на колени. Она что-то пробормотала, но не проснулась. Я любовалась ею, как мать ребёнком. С восхищённой гордостью рассматривала ровные чёрные брови, длинные ресницы, слипшиеся от слёз в плотную завесу, скулы, резко выступающие под натянувшейся загорелой кожей, тонкий, четко очерченный нос, плотно сжатые бледные губы… Она ведь красивая! И чего я на Островских бочку катила? Это же надо, влюбиться в Якушину, двадцать пять лет своей жизни коту под хвост… Хотя откуда мне знать, как прошли эти годы… Меня ведь, кроме своей персоны, никто и не интересовал. В детстве тётя Валя — добрая фея, привозившая подарки и водившая по всяким интересным местам, всегда знающая ответы на все вопросы… А в юности уже было не до неё: гормоны в борьбе с синдромом отличницы… Я пошевелила ногами и ненароком разбудила спящую. Родные синие глаза по-детски сонно смотрели на меня. Я улыбнулась. — Хорошо ли почивали? Не стращала ли вас мышь во сне? — спросила я любимой тёть-Валиной утренней присказкой, которая в детстве всегда заставляла меня смеяться, прогоняя остатки сна. — Меня так папа будил, — тётя Валя улыбнулась. — Мне в детстве так тяжело давались утренние подъёмы, а эти слова очень помогали… До чего же иногда хочется туда вернуться! Но… — она села: — Спасибо за заботу, — погладила меня по щеке, — ты у меня такая хорошая, — рука её в последний раз скользнула по моему лицу и безвольно опустилась вниз. Я молчала, боясь даже пошевелиться, чтобы не расплескать то радостное доверие, которым моя душа наполнилась до краев. — Вот так живёшь, живёшь, и всё кажется, что это лишь черновой вариант. Потом, когда-нибудь перепишешь, — глухо произнесла тётя Валя, — а нет никаких черновиков! Сразу набело! И нет никаких потом! — голос ровный-ровный… и безжизненный. — И тебе уже полтинник, и… ты у разбитого корыта! Все твои грамоты и прочие заслуги перед отечеством… Ты уже за бортом, а там ничего и никого! — она вздохнула со всхлипом, словно вот-вот заплачет. — А я?! А папа с мамой?! Мы все! — Конечно, — она повернула ко мне голову, попыталась улыбнуться, — вы единственное, что у меня есть теперь. Без вас я бы просто пропала. — Да ладно, — щеки мои залил румянец гордости. — Знаешь, я в молодости думала, что в пятьдесят лет люди уже неспособны влюбляться, любить… а о сексе и речи быть не может. Им это уже просто не нужно. А теперь мне пятьдесят, и… оказалось, что НУЖНО! А еще просто гулять с любимым человеком, взявшись за руки, говорить, молчать… чтобы вместе. Вот я о чём! — она обхватила руками голову. Длинные, неестественно белые пальцы то погружались, то выныривали из черноты волос. — Потому что человеку нужен человек. Только вот встретить своего — невероятное везение. Одиночка никогда не будет счастлив! Что бы там кто ни говорил о самодостаточности. Все эти замужества с работой, погружение в хобби, бесконечные самоусовершенствования — суррогат настоящего: любимого и родного человека в твоей жизни. Это стержень! А уж на него можно нанизывать всё остальное. Тогда будет держаться. А иначе… развалится всё, как и чем не скрепляй. — А если… — мой голос дрогнул, — так и не встретишь своего человека? И как понять, что он — именно твой? — Если бы у бабушки… — тётя Валя улыбнулась, потом нахмурилась, — если не встретишь своего, можно прозябать душой с чужим. Как гласит то ли мудрость, то ли глупость народная: «Стерпится — слюбится». А можно жить одному… с девизом, как в фильме «Два капитана»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». А можно ещё, — она постучала указательным пальцем себя по лбу, — тут создать образ, своей же фантазией его идеализировать и любить его, холить и лелеять… Но вот с прототипом образа, — она повернулась ко мне, губы скривились в гримасе, — лучше не встречаться. — Почему? — Почему? — она хмыкнула, пожав плечами. — Да потому, что лик светлый, тобой же созданный, он ведь уже и здесь, — тёть Валя прикоснулась рукой к груди, — и сейчас я себя могу сравнить с самолётом, потерпевшим крушение. Сплошь обломки… — Почему обломки? — Потому что всё оказалось другим! Лена настоящая и Лена придуманная — совершенно разные! И я не о внешности вовсе. Годы редко кого красят… Но если человек близок тебе… по духу, по настроению, по отношению к миру, это так чувствуется! А с Леной — пустота. Тут, — она коснулась груди. — Неужели она так изменилась?! Или я в силу своей влюблённости тогда не видела, точнее, не хотела видеть её настоящую?.. У меня ведь к ней была Любовь с первого взгляда и большой буквы! Да такая, что я ни ухаживаний Вовчика не хотела замечать, ни заигрываний Лены с другими парнями. Я была в любви по самую макушку! — тётя Валя фыркнула. — И когда она сказала, что у них с Вовкой будет свадьба, я в этой своей любви едва не задохнулась! Но сил выплыть не было! И в командировку свою первую сбежала, продолжая в этом болоте любви с первого взгляда сидеть, образ придуманный холить и лелеять… — Но ведь образ — не человек. Неужели тебе так больше никто и не понравился?! — Ну почему же. Маленькие, пухленькие, замужние блондинки. Только вот влезать в чужую семью — увольте. Не моё. Да ведь и время какое было? Семья — мужчина и женщина. Все иные вариации на тему — добро пожаловать в дурку. Так что вы сейчас счастливчики! А наше поколение… — она махнула рукой. — Разве Ягиня не твоё поколение? Ей ведь сорок шесть. — И что? — синие глаза смотрели на меня насмешливо. — У неё есть любимая женщина, с которой они живут в мире и согласии? — Я не знаю… — Неужели? — губы её скривились пренебрежительно? Презрительно? Щёки мои вспыхнули: — Если ты о вчерашнем, — я заставила себя посмотреть тёте Вале в глаза, — я просто перепутала. Я думала, что это Саша, — прошептала, потупясь. Смелости, увы, хватило на самую малость. — А Анна Николаевна тебя приняла за…? — Она просто опешила от неожиданности! — воскликнула я. — Она мне сама сказала, что не ожидала от меня такого. — Что-то непохожа она была на… Ну да ладно, проехали. — Да-да! — я охотно поддержала её: уж очень не хотелось вспоминать вчерашнюю сцену в холле. — Может, тебе надо ещё с Леной пообщаться? Чтобы лучше узнать… — Об Андрее Петровиче? — она криво усмехнулась. — Что-то мне подсказывает, что иных тем ждать не приходится, — горестно вздохнула. — Я когда узнала, что Лена здесь и я могу её увидеть, не знала, то ли плакать, то ли смеяться от счастья. А сейчас такая тоска и смятение. Вот как будто… тебя мордой об асфальт шмякнули и ещё в придачу повозюкали хорошенько! Умом понимаю, что мы с Леной совершенно чужие люди. А здесь, — её рука легла на грудь, — тоска-тоска… — Может, пойдём поплаваем?! — я мысленно поморщилась от своего наигранного энтузиазма. — Здесь есть небольшая пляжная зона. Ограждённая. Я знаю код калитки. Там практически никого нет… — Это тебе директорша рассказала? — Да. На случай, если остальные пляжи будут переполнены народом. — Заманчиво. Только вот мне совсем не хочется с ней там встретиться. — Почему? — Не очень приятный разговор у нас был. Желание узнать, о чем был разговор, вспыхнуло во мне, как пук сухой соломы, брошенный в огонь. — Она тебя обидела? — Я себя с ней повела, мягко говоря, некорректно, — тётя Валя вздохнула, — а если грубо, но честно, то по-хамски. Да, я была рассержена увиденным, а услышанное вообще в ступор вогнало. Но кто мне дал право оскорблять человека?! — она обратила ко мне просительный взгляд. — А как ты её оскорбила? — Ну… Назвала циничной, бездушной стервой, сибариткой, совращающей невинных… А тут кто ещё кого совращал, как оказалось… — лицо её порозовело. На меня она не смотрела. — Но я же говорила, что перепутала! — Да уж! Я ведь тебя пьяной никогда раньше не видела. Даже и не подозревала, какой потенциал таится в моей племяннице. — Она поморщилась, судорожно глотнула, сложно ей было говорить, но продолжила: — Если бы она хоть не огрызалась! Я бы так не разошлась в своём, как мне казалось, праведном гневе. — Да, она не из молчащих… — О да! — тётя Валя театрально закатила глаза. — Она как начала на меня наезжать! — То есть?! Я не поняла, кто кого оскорбил? — Да обе были хороши! Хотя какое она имеет право насмехаться надо мной?! — Она над тобой насмехалась?! Как?! — Ржала как ненормальная, — тётя Валя фыркнула. — Сказала, что пустыня мне впрок не пошла, и что я мамонт, и… — тётя Валя умолкла, отвернувшись. — Могу представить эту сцену… — Что ты можешь представить?! Что?! — вдруг взвилась она. Подхватившись, нервно закружила на небольшом пятачке гальки между огромными камнями. — Что я, вот такая вся странная, живущая в книжном придуманном мире, глупости несу, совершенно не котируемые в современной жизни? И что меня просто жаль, такую нелепую и несчастную из-за этого? И что мне надо начать ЖИТЬ, то бишь становиться такой же циничной су… как она?! «Однако! Ягиня тёть Вале тоже мозги прополоскала»… — И знаешь, что самое странное? — в её голосе мне почудились слёзы. — Что Ягиня… Это ты кличку придумала? Я так понимаю, что в основе лежит богиня, но со зверскими наклонностями? — Да! В яблочко! — я расхохоталась. — Так вот, самое обидное, что она права! Я — мамонт! И встреча с Леной это подтвердила! И вообще… — она подобрала горсть камушков и бросила их в воду, — пошли на твой пляж для избранных! «Бедная тётя Валя! Словно запоздалый пубертат», — скользнула у меня едкая мысль.

***

— Какая благодать! — воскликнула тётя Валя. — Никого! — Ага! — охотно поддакнула я, подплыв к ней. — Вода — бархатная! — Да, очень приятная, — тётя Валя легла на спину. Я последовала её примеру. Голубое, без единого облачка, небо так манило своей чистотой и невинностью! Нырнуть бы туда, раствориться, превратиться в эту неподвижную голубизну. Застыть в безмятежности… Я скосила глаза в тёть-Валину сторону. Интересно, о чём она думает? Бедная! Как ей сегодня досталось! Ещё и я добавила. Дура! Ну нельзя мне пить! С Сашей ведь точно уже всё. Если бы не было Яны! А я была трезвой… Даже если бы она назвала её Заей, я ведь повела бы себя более…» — удавкой сжала горло злость и обида. Я заставила себя переключиться на более спокойные мысли: «Как всё запутанно! До чего хорошо было в детстве: «Давай дружить? Давай!» И никаких недомолвок! Сказал, что чувствуешь! Насколько же проще было! А ведь как хотелось поскорей стать взрослой, чтобы можно было всё!.. Я расхохоталась. — Ты чего? — вскинулась тётя Валя. — Вспомнилось, как в детстве хотелось стать взрослой, а сейчас наоборот. Так хочется, чтоб никаких проблем! — Согласна. Но в отличие от ребёнка взрослый человек проблемы решить может. — Да, конечно, — я подплыла к тёте Вале. — А если решения нет? — Решение есть всегда. Просто оно может быть не из приятных. Но ведь на то и мозги даны, чтобы сделать его максимально принятным и приятным. — Мозги — это когда эмоций нет. Тогда, конечно, анализируешь, раскладываешь всё по полочкам. А если эмоции зашкаливают?! — Пример можно? — тётя Валя приняла вертикальное положение, закачалась на воде, слегка поводя руками. — Хорошо. Вот тебе пример. Умом я понимаю, что мне без Саши будет лучше. А вот эмоционально ничего не могу с собой поделать! И я уже столько всего испробовала: медитации, аффирмации, дневник вела, даже с Ритой познакомилась! А толку! — моя рука ударила по воде. — Ну почему же. Меня обрызгала, — тётя Валя рассмеялась. — Извини, я не хотела. Ведь до чего было хорошо в детстве: можно было всё сказать… — А что сейчас тебе мешает это сделать? — Так я ведь даже не знаю, ЧТО ей сказать?! — То, что ты чувствуешь… — Но ведь она с Яной! — Она тебе сказала, что это её выбор? — Нет. Она просто не может бросить Яну на произвол судьбы, потому что та приехала к ней из другого города, разорвав очень выгодный контракт и разругавшись с родными. Во какая любофф! — я едва удержалась, чтобы не стукнуть по воде опять. — То есть Саша её поддерживает как друга? — Да откуда же мне знать, если они там, а я тут! — фонтан брызг опять залил тёть Вале лицо. — Да-а, дела, — протянула она, протирая глаза, — но Саша ведь рассказала Яне о тебе… о вас? — Да! Но этой выдре плевать! Она впилась в Сашу как пиявка! — Наверное, она любит Сашу? — Нет! Таким, как она, нужны мужики! И чем брутальнее, тем лучше! Тётя Валя посмотрела на меня удивлённо: — Откуда такая уверенность? — Мне Ягиня сказала. — А она здесь при чём? Я раздосадованно завозила ногами. Не надо было о директорше говорить! — Она хочет, чтобы у нас с Санечкой всё сложилось, потому что мы друг другу подходим, — выпалила я на одном дыхании. — Это она так решила? — правая тёть-Валина бровь поползла вверх. — Нет, она не решила… Ей так кажется… Она так думает, — запуталась я в словах. — Короче, так видна ситуация со стороны! — Яна, неугодная её царскому величеству Анне Николаевне, и угодная Ира, так что ли? — насмешливо спросила тётя Валя. Я промолчала. — Здесь уже инсинуацией попахивает, — лицо её сморщилось, — а без участия Ягини этот вопрос никак нельзя решить? Ты, Саша и Яна… — За столом переговоров, — подхватила я. Накатили злость и обида на всех! На тётю Валю, усомнившуюся в благих намерениях Ягини, на ту же Ягиню, сомневающуюся во мне, на себя, не могущую принять решение, на крысу Яну, всё испортившую, на Александру… — Поплыли к берегу, — буркнула я.