Нам и не снилось

Я проснулась, словно пружиной подбросило. Часы показывали пять. До звонка будильника оставалось тридцать минут. Немного поворочавшись, встала и побрела в ванную. Глянула на себя в зеркало: мешки под глазами, гематомы чуть-чуть поблёкли. Скоро разойдутся желтизной. Вот бы предстать в таком виде пред ясные очи Санечки со словами признания в любви. «Ну почему я такая дура! Почему нельзя было раньше прочесть её письма?! Корчила из себя обиженную! Нет! Я была обижена, потому что… — холодная вода обожгла лицо, — она вела себя не так, как ведёт влюблённый человек. А как себя должен вести влюблённый? В каком своде правил это прописано? — я усердно елозила щеткой по зубам. — Неужели Санечка ни рыба ни мясо: кто потянет, за тем и пойдёт, — я сделала хвост, решив не прятать эти засосы: хватит бояться! Хватит корить себя за содеянное! Я не идеал и имею право на ошибку. Главное — извлечь из этого урок! А я это сделала!» — напоследок я крутнулась возле зеркала в холле и поспешила по ступенькам вниз. Ягиня уже была в беседке. Она стояла спиной ко входу, глядя на море. — Доброе утро, — остановилась я подле. — Доброе, — повернулась ко мне. Под глазами мешки, уголки губ вниз, лоб прорезали морщины… «Что-то молодец невесел, что-то носик он повесил», — я улыбнулась детской дразнилке, всплывшей в голове. Это не скрылось от зорких ягининских глаз: — Я рада, что у вас хорошее настроение. Спасибо, что пришли! Хочу извиниться за своё вчерашнее поведение! Я вела себя некорректно по отношению к вам. В своё оправдание могу лишь сказать, что эмоции затмили разум. — Она вздохнула. — Выплеснула на вас… Извините. — Да нет… — промямлила я, не ожидавшая извинений от директорши. — Я понимаю вас. Эмоциями очень сложно управлять, — я дружески улыбнулась, вдруг почувствовав себя взрослой, умудрённой жизнью, а Ягиню — провинившейся девочкой. Ещё этот её сарафанчик в цветочек… Я моргнула, стараясь избавиться от наваждения. Она скользнула по мне взглядом и уставилась на море. — Я не хочу, чтобы со мной случилось так, как с Павлом. — Анна Николаевна повела плечами, словно озябла, — это мой родной брат. Сашин отец. Он ушёл к другой женщине, и с тех пор они не общаются. Хотя что он только не делал! Александра сказала, что вычеркнула его из своей жизни. Сашкина дурацкая принципиальность! — она стукнула ладонью по перилам ограждения. — Ну да ничего, живы будем — не помрём. Думаю, что этот вопрос мы уладим. — Я у неё тоже в черном списке, — я стала усиленно смотреть на огромный камень, о который бились волны, распадаясь шипящей пеной. — Вы ей вчера вечером звонили? — Да. И звонила, и писала, — я махнула рукой. — Хотела ей рассказать, как всё было. Попросить извинения и объяснить… — И как объяснили бы? — Рассказала бы правду… — И о засосах, и о поцелуе? — бесцеремонно перебила она меня. Я пожала плечами: — А к чему тень на плетень наводить? — То есть вы окончательно решили расстаться с Александрой? — А зачем ей ещё одна сука? — не удержалась я от мести, припомнив директорше её слова. — Я же извинилась за вчерашнее! —проскрежетала та, — и объяснила причину. — Но вы же всё равно не можете быть во мне уверены на все сто. — Я в себе на сто процентов не могу быть уверена, — хохотнула директорша, — что уж о других говорить. Если даже родная племянница, которая росла на моих глазах и характером со мной во многом схожа, учудила такое! Но здесь я сама виновата… Давайте присядем на скамейку, — предупредила этой фразой мой вопрос, который так и повис невысказанно на кончике языка. — Мне не нужно было отвечать на Сашин телефонный звонок, потому что он был не мне! До чего бы вы там ни договорились или же вы просто не ответили бы… Что теперь гадать? Я же, будучи на эмоциях, плюс алкоголь… — она вдруг резко повернула ко мне голову, — хотите меня ударить? — казалось, в саму душу заглянула. — Хочу, — я согласно кивнула головой. — Не советую, — она криво улыбнулась, — да и не ударите — слабачка. Моя правая рука в мгновение ока взлетела вверх, намереваясь наградить это насмешливое лицо увесистой пощечиной, заставив мозг удивиться постфактум. — Надо же, а вы не такая уж и тефтеля, — произнесла она, перехватив мою руку. В вас, Ирина Николаевна, я смотрю, такие глубины с широтами запрятаны… — Какая же вы… — я едва вырвала свою руку из её цепких пальцев. — Ягиня! — она подмигнула левым глазом. — Да не смущайтесь вы так, ведь в точку же, — расхохоталась. Мои чёртовы щеки наливались горячей краснотой. — Вам очень идёт, когда вы смущаетесь, — её пальцы погладили мою кисть. — Так что вы Саше о Рите рассказали бы? Я непонимающе захлопала глазами: ну у неё и скачки. — А при чем здесь она? — А засосы разве не её губ дело? Или там был кто-то ещё? — О боже! Нет, конечно! — Значит, её. — Да я сама о них узнала только утром в ванной. Увидела в зеркале. — Значит, разговаривай вы с Сашей, о них и речь бы не шла? — Нет. — Ок. Теперь о поцелуе… Я помню, как вы удивились, узнав о нём… — она выжидающе смотрела на меня. — Да. Я забыла о нём, или… ну как провал… но потом, когда вспомнила, я поняла, что перепутала… — Случается такое, — Ягиня успокаивающе махнула рукой. — Со мной по молодости тоже было… всякое. Значит, о поцелуе вы ей тоже не сказали бы. Верно? — Наверное… «Интересно, куда она клонит? Не такой Анна Николаевна человек, чтобы вести праздные беседы…» — Вы бы говорили о том, — прервала она мои размышления, — что знала Александра. А узнала она о Рите, которая умудрилась сказать ей по телефону, что она — ваша новая жизнь. Естественно, Саша спросила бы вас об этом! И что бы вы ответили? «Так, наверное, ощущает себя препарированная лягушка на предметном стекле, когда прикасаются иглой к её оголённому нерву — невероятно больно и не вырваться». — Не знаю, — произнесла я затравленно. Как объяснить девушке, которую ты любишь, появление в своей жизни человека, который говорит в трубку ТВОЕГО телефона, что он — твоя новая жизнь?! Я заёрзала по скамье от огромного желания встать и убежать от пронизывающего насквозь взгляда директорши. — Если бы вы хотели исчезнуть из Сашкиной жизни, вы, скорее всего, лишь обрадовались бы такому раскладу: меня заблокировали, ни слышать меня, ни видеть не хотят. Но вы сейчас вертитесь как угорь на раскалённой сковороде со щеками цвета алого заката. Я попыталась сесть с ровной спиной, сложив руки на коленях, утихомирив дробно стучащие ноги. Ягиня расхохоталась: — Теперь мой черёд читать вас как раскрытую книгу. — На мой недоумённый взгляд важно покивала головой. — Да, да. Я повторила ваши же слова, когда вы пьяной пытались ввалиться в мой номер, — она расхохоталась. — Кстати, для каких целей вам тогда была нужна Якушина? — Анна Николаевна, зачем вы надо мной издеваетесь?! — выпалила я, почувствовав, как горячо стало лицу. — Не знаю, — она пожала плечами, — мне нравится смотреть, как вы смущаетесь и… вообще, будь вы постарше, или я помоложе… — она вопросительно приподняла правую бровь. Мои ноги опять принялись выбивать дробь. — Успокойтесь, — на удивление тёплые пальцы легли мне на коленку, — я пошутила. — Знаете, я с вами словно в свою молодость переношусь… которая могла бы быть: Валя и я, и вся жизнь впереди… — она перевела взгляд на море, — всё чаще задумываюсь, а что было бы, если… — Как говорит тётя Валя, если бы у бабушки были яйца, она была бы дедушкой! — Валя так говорит? — серые глаза полны удивления. — Офигеть! Ваша тётя, конечно, что ни слово — загадка, что ни действие — головоломка… Меня это лишь притягивает. Кстати…— она открыла сумочку, достала конверт и протянула мне со словами: — Здесь всё! Передайте, пожалуйста, вашей тёте. Надеюсь, она не будет против такого формата… по старинке, — она улыбнулась. Лицо её мгновенно преобразилось, и мне удалось увидеть, как мне подумалось, Ягиню в молодости: исчез ироничный прищур глаз, лицо округлилось, на щеках появились ямочки, придавшие особую миловидность её облику. — Читать только адресату! То есть не вам, — вся милота исчезла, и я, едва не расплывшаяся от умиления мгновение назад, окрысилась, разозлившись на ягининскую проницательность и беспардонность: — Больно надо мне читать чужие письма. Если вы так боитесь за сохранность информации в нём, отдайте адресату лично! — Не могу. Надо ехать. Дела зовут. Вот только осталось выяснить, что мне Саше о вас говорить. Кстати, у меня есть бумага и ручка с собой. Можете написать ей. Я передам. — Что написать? — прошелестела я вдруг пересохшим горлом. — Это зависит от вас. Точнее, от вашего желания быть с Сашей или нет. Я думаю, если она для вас важна, о засосах и поцелуях писать не стоит… А Риту можно представить как вашу подругу, которая вызвалась помочь таким способом, вызвав ревность… — протянула мне ручку и блокнот. — Однако! Анна Николаевна, всё-то вы предусмотрели, — не удержалась я от желания уколоть. Мысли понеслись вскачь, пока я протягивала руку за предложенным: «А разве я не пляшу под Ягининскую дудку? Но ведь я тоже хочу быть с Сашей! Значит ли это, что мы с ней союзники?! — Вы пока пишите, а я на море посмотрю, помедитирую, — директорша встала со скамьи и пошла к смотровой площадке. Она даже не сомневается, что я буду писать! Я посмотрела ей вслед: тонкая, звонкая и прозрачная, осанка как у балерины. Может, она и балетом занималась? Тётя Валя для неё загадка, а сама, как пещера Али-Бабы: сплошь сокровища с подвохами. Я вздохнула и задумалась — что же написать?! «Саша, здравствуй! Я тебя очень сильно люблю!» На этом дело застопорилось. Написать, как всё было, — не видать мне Санечки как своих ушей! Но ведь между любящими людьми не должно быть никаких тайн! А если эта тайна вредит их отношениям, надо ли её выдавать?! Пускай она остаётся на совести того, кто совершил неблаговидный поступок, а второго травмировать не стоит. Я грызла колпачок ручки, стараясь посмотреть на ситуацию под разными углами. Но не зря же народная мудрость гласит: «Сколько верёвочке не виться, а конец будет!» А если Саша как-то узнает?! Ведь есть Ягиня, — я бросила взгляд на директоршу, застывшую у перил, — которой верить… можно ли? Нужно ли?! И тётя Валя в курсе. Хотя в ней я более уверена, чем в Анне Николаевне. К тому же, тётя Валя хочет, чтобы мы с Сашей всё выяснили! А ведь это значит, что надо всё рассказать?! Я беспомощно заозиралась по сторонам — вдруг из-за куста сейчас появится тётя Валя и даст дельный совет. Одновременно появилась злость на свою какую-то детскую беспомощность. Тридцатилетняя тётка! Сколько можно быть такой мямлей! Колпачок хрустнул под зубами, оставив во рту желтую железку. — Приятного аппетита! Вкусно? Однако, у вас и зубы! — раздалось насмешливое. Я подняла глаза на кривящую в недовольной ухмылке рот директоршу. Как кошка на мягких лапках, неслышно подкралась. Когда успела? — Я вам куплю такую же ручку. Извините, — пробормотала я, захлопнув блокнот. — Ага. Только это оригинальный паркер. Дайте сюда, — ко мне протянулась узкая ладонь. Я послушно положила требуемое. — Я куплю вам паркер, не волнуйтесь. — Да я и не волнуюсь. Вы написали письмо? — Немножко. — Ну давайте хоть вашу немножку. — А конверт? — А губозакаточную машинку? Паркер сломали, конверт требуете. Чего ещё изволите? Я бросила на Анну Николаевну осторожный взгляд — вроде бы не сердится. — Просто хочется, чтобы письмо прочёл только адресат, а не кто-то другой. Ягиня расхохоталась: — Какой там у нас с вами счёт был на хуторе? — Не помню, — я улыбнулась, подумав о том, что она всё-таки классная тётка! — Значит, будет один — ноль, в мою пользу! — Почему это в вашу? — не согласилась я. — Потому что у меня есть конверт! — белый прямоугольник лёг на лавку. — Вырывайте листочек… — Ну хоть блокнот ваш попроще. Правда, как-то несолидно такому солидному паркеру в таком старом блокноте… — не смогла я удержаться от иронии, безжалостно выдирая листок. — Ошибаетесь, Ирина Николаевна. Блокнот мой под стать паркеру. Стиль такой сейчас на пике популярности. Называется «винтаж» — когда новая вещь сделана под старину. Больших денег, скажу я вам, стоит. В вопросах стиля вы, конечно, темны, как безлунная ночь, — её руки бесцеремонно заграбастали блокнот. — Вот эти жёлтые страницы словно нафталином от старости пропахшие?! А разве не приятнее писать на беленьком листочке? — Может, и приятнее, но мой статус меня обязывает соответствовать, — она пожала плечами. — Встречают ведь по одёжке. — Наверное, мне не стоит передавать тёте Вале ваше письмо. Она ни внешне, ни внутренне не соответствует вашему статусу, — проговорила я со злорадной горечью. — Один — один, — сказала директорша сдавленным голосом, присев на лавочку подле меня. — Она — это другое. — Абсолютно! Нет ни маникюра «красный квадрат», или как там его, ни декольте до талии, ни шпилек десяти- или сколько там сантиметровых. Нет ресниц, по лбу хлопающих, и бровей нарисованных тоже нет, и губ, словно их пчёлы искусали, тоже нет! Да и умение глазками хлопать тоже отсутствует. И одежды, в дорогущих бутиках купленной… — Тише, тише, прошу вас! — осадила меня директорша, взяв за плечо. — То, что вы перечисляете сейчас, негодуя, такая ерунда! Правда! Поверьте! Все эти прибамбасы можно приобрести. Господи, это такая фигня! Главное, чтобы кроме этого что-то было! То, чего не купить! Настоящесть! Понимаете?! Я вам прощаю очередной наезд на меня, — серые глаза сузились, губы вытянулись в тонкую злую полоску, — потому что вы защищали свою тётю. А это многого стоит! — Да, я покупала женщин, статусу соответствующих. Товар. Не более того! Да, это звучит цинично. Но все эти сделки заключались по обоюдному согласию. То есть каждый знал, на что шёл. Каждый из нас играет определённые роли! Их множество: мама, дочь, жена, тётя, работник и прочее… И ты должен этой роли соответствовать, понимаете?! Иначе будет хаос. Роль бизнесвумен тоже накладывает свои ограничения! Как говорит одна моя знакомая: «Я не могу посадить в свой лексус замухрышку!» И эти роли, маски, назовите как хотите, они въедаются в мясо, и ты уже не понимаешь порой, где ты настоящий, а где — играющий свою роль. — Не надо смотреть на меня такими большими глазами! Я ведь тоже, как побывала в селе у ваших родственников, была в некотором шоке от их жизненного уклада… — она махнула рукой, словно показав этим жестом всю тщету своих усилий. Потом придвинулась ко мне близко-близко и заговорила с напором: — Постарайтесь поверить, что у меня тоже есть душа, которой статус не нужен! — А что ей нужно? — Ей… доверие, нежность, нужность, радость от возможности видеть, чувствовать, прикасаться… желание быть собой, иногда слабой и беззащитной. То, чего не даёт роль сильной, уверенной в себе железной леди. Если бы вы только знали, — она откинулась на спинку скамейки, — до чего же я устала от этой маски циничной стервы, которая уже, чувствую, вросла в мясо. Уж не помню, кто сказал: «Главные вещи в жизни — и не вещи вовсе!» Ну до чего же точно! Она вдруг нахмурилась: — А вы умеете вызывать на откровенность. Есть в вас какая-то… — пощёлкала пальцами, — наивность, беззащитность. Да, порой это раздражает, мягко говоря. Хотя, — посмотрела на меня цепким, оценивающим взглядом, — вы та ещё тёмная лошадка, — рассмеялась и, резко оборвав смех, сухо и по-деловому: — Нужно ехать. Засиделась я с вами. — А можно ещё один вопрос? — заспешила я. — Вы ещё не всё обо мне выведали? — её брови подскочили вверх. — Нет… То есть я не выведала, блин, — я стукнула себя по коленке, — что вы скажете Саше обо мне?! — я уставилась на Ягиню, лицо которой кривилось в ироничной усмешке. Глаза мои начало щипать, потому что я не моргала, и, как оказалось, не дышала. Хватив ртом воздуха и закрыв веки, почувствовала, какие они горячие. — А это зависит от вас, — прозвучало вкрадчиво. — Хотите быть с Сашей — буду говорить одно. Не хотите — другое. — Я хочу быть с ней. — Договорились, — директорша встала, взяла конверт и спрятала в сумочку. — Передавайте тёте Вале привет, и приятного вам отдыха. — Но… — пролепетала я. — Не забудьте передать моё письмо. И закройте рот. Я вам позвоню и расскажу. Не волнуйтесь.