Нам и не снилось

Мама довольно бесцеремонно переворошила стопку одежды, которую я собиралась взять с собой в командировку. — Это всё?! — её чётко очерченные брови недоумённо взлетели вверх. — То есть?.. — осторожно начала я, физически ощущая напряжение в мышцах. Словно по тонкому льду иду, и стоит ступить не туда… — Что есть?! Вот этот ворох старья, — она разбросала одежду по кровати. — Боже! И этот жуткий спортивный костюм, за царя Панька купленный! — она швырнула синий эластиковый ком в угол кровати. — Ирина! Ты хоть понимаешь, куда ты едешь?! Я сжала кулаки: «Э нет, Лидия Васильевна! Я вам не Ирочка Островская, ученица восьмого класса, перепутавшая малый и большой круги кровообращения!» — Я еду в командировку на хутор! — отчеканила я, глядя в мамины учительские глаза. — Оно и видно, что на хутор, — фыркнула та в ответ. — А то, что это всё будет заснято на видео, которое увидят миллионы! — мама возвела глаза к потолку, — тебе наплевать! Вся в отца! Тот в спортивках с пузырями на коленях готов в театр идти, и эта туда же… — при этих словах она открыла мой шкаф и стала перебирать мою выходную одежду, висящую на плечиках. — Вот этот голубой брючный костюмчик очень тебе идёт. А в этом платье с блёсточками ты как лялечка… — мамино лицо сияло, когда она аккуратно выложила свои находки на кровати. — Ириша, а где твой сарафанчик с маками по подолу, такой весёленький? — донеслось мамино из глубин шкафа. — Ой! Чуть не забыла: всегда актуальная классика… Тебе так идёт эта блузочка со стоячим воротничком! Как ты думаешь, какая юбка лучше: чёрная или вот эта серая? — мама помахала кусками ткани, как птица крыльями. — Может, обе взять? Надо продумать гардероб на каждый день! Появившееся во мне недоумение стало трансформироваться в раздражение: пришла, разбросала собранные мною вещи, забралась в мой шкаф, раскомандовалась! — Мам, я не понимаю. Я приготовила одежду для командировки, а ты… ворвалась и… начала рыться в шкафу… — мне не хватило воздуха от возмущения. — Конечно! Не начни я тебя собирать по-человечески, ты бы так и поехала в этих обносках. А ютуб весь мир смотрит… — Да при чём здесь весь мир с ютубом! — я не дала ей договорить. — Я туда не сниматься еду, а помогать снимать видео! Я — помощник оператора… — Ну и плохо! Очень плохо! — мама даже ногой притопнула. — Какие-то мымры заявят о себе на весь мир, а ты?! — найденный сарафанчик с маками по подолу полетел на кровать. — Так и останешься на заднем плане, потому что разве же можно в этом старье на люди показаться?! — её рука выстрелила в сторону сиротливо лежащей кучки одежды. — Ты думаешь, я не понимаю, чего те выдры в ведущие рвутся?! — мама грозно надвигалась на меня, уперев руки в бока. — Да каждая только и мечтает, как бы себе жениха получше отхватить! А когда ещё такой шанс выпадет?! Покрутят там задницами, каблуками поцокают, сладкими голосочками пропоют — и дело в шляпе! Какой-то миллионер или шейх и поплывёт… — Мам! Что ты сейчас несёшь?! — я схватилась за голову. — Какой шейх?! Какой миллионер?! Ты вообще… Вообще!.. Ты соображаешь, ЧТО ты говоришь? — А ты соображаешь?! Тебе уже тридцать на носу, а на горизонте шаром покати! А ведь красивая, умная, интересная! Так нет же, — мамины ладони хлопнули по бёдрам, — она обрядится в старьё и будет помощником оператора! Ну вот можно такое вынести?! Те две сучки! — Я удивлённо уставилась на маму. Таких словесных жемчужин в её исполнении я ещё не слыхала. — Всеми правдами и неправдами лезут в ведущие, чтобы судьбу свою устроить… — Это тебе Анна Николаевна сказала? Я должна стать ведущей, чтобы устроить свою судьбу?! — сердце моё заколотилось, и непонятная горечь накрыла ватным одеялом. — При чём здесь она! Я что, сама не понимаю ситуацию?! — Действительно, — я осторожно выдохнула, вытянув губы трубочкой, пытаясь их удержать в этом о-образном состоянии, чтобы не расползлись в улыбке. — Мама, поверь, не для всех самое главное в жизни — выйти замуж. — Да ты что?! — мама всплеснула руками. — Неужели привезти мешок камней и сгрузить на балконе, заняв его половину, ценнее? — Ну зачем ты утрируешь? Меняются времена, ценности, взгляды на жизнь, расстановка приоритетов… — Деточка моя великомудрая, — мама опустилась на кровать, примостившись на чудную блузочку со стоячим воротничком, — люди были, есть и будут всего лишь людьми со страстями человеческими! В какую эпоху их не помести. Всё написанное Шекспиром актуально и в наше время. Человеку нужен человек! Вот тут бы я возьми и скажи: «Да, нужен! Но не обязательно противоположного пола. И твоя дочь, мамуля, именно к такой категории относится…». Но мне словно клея в рот налили. Всё, на что я сподобилась — злое мычание. — Иришечка, хоть злись, хоть не злись, но присутствовать на этих видео ты должна! И при полном параде! А ещё… — голос мамин стал мечтательным-мечтательным, — если бы с кем-то произошел несчастный случай, или плохо стало, и ты оказала бы первую помощь, и это сняли, и увидел бы весь мир… — Ма! Ну как можно!.. — Уже и помечтать нельзя, — буркнула та, — Конечно, всё закончилось бы хеппи-эндом. Не думай, что твоя мать уж такая кровожадная. Красивая девушка с достойным образованием — не столь уж частое явление… — Мамуль, — я молитвенно сложила ладони у груди. — Ты обо мне печёшься изо всех сил… — А о ком же мне ещё печься!.. — Ты хочешь, чтобы я была счастливой, — послушный кивок маминой головы, — радостной, — ещё один. — Так дай же мне, пожалуйста, взять в МОЮ командировку то, что Я сочту нужным! Подойдя к кровати, я схватила ворох одежды, отвергнутый мамой, и, чувствуя, как начинает расти жалость к ней, такой ошарашенно-растерянной, поспешила из комнаты. — Ира, что случилось?! — сказанное заставило меня прекратить остервенело запихивать вещи в рюкзак. Я подняла глаза и столкнулась с мамиными — огромными, скорбными, как у Сикстинской Мадонны. — Ира! Ты что-то от нас скрываешь, — мама перешла на трагический шепот и устало опустилась на пуфик, смахнув «хуторскую» одежду на пол. Её руки нервно комкали мои парадно-выходные наряды. Мамино лицо вдруг стало похоже на сдувшийся воздушный шарик: будто сжалось-потекло, проступили морщины на лбу, к уголкам губ пошли скорбные складки от носа, резко обозначились черточки-трещинки у глаз. «Неужели мамина старость загодя решила мне показаться, чтобы я?..» — пришлось глотнуть, убирая сжавший горло спазм. Я молча протянула руки к маме, поняв, что возьму я у неё этот ком праздничных нарядов и утрамбую его в сумку. Захотелось прижаться к ней, чтобы убедиться, какая она сильная и несокрушимая, и пусть исчезнет эта пугающая старческая немощь, с какого-то дива посягнувшая на мою пятидесятилетнюю мамочку. Присев, я ткнулась ей в грудь, на мгновение превратившись в маленькую Ирочку, которую мамуля пожалеет и от всего плохого защитит. Мама обняла меня, как мне того и хотелось — крепко-крепко, и, поглаживая по спине, сказала: — Ириша, ты что-то от нас скрываешь. Я сердцем чувствую… И так мне от этого тяжело и даже обидно, — она умолкла, продолжая похлопывать ладонью мою спину, — я ведь правду говорю! Вона как мышцы-то напряглись, — в нежный и встревоженный голос ворвалась непререкаемая убеждённость в своей правоте. «Так, Ирина Николаевна, хватит сопли по маме развешивать, — мысленно приказала я себе, — шадринскую дотошность и проницательность из Лидии Васильевны ничем не вытравишь! И пока она своего не добьётся — не отстанет». Я высвободилась из объятий. — Праздничную одежду сперва в пакет… — начала я деловито. — Ира, ты влюбилась? Невзаимно, да? И ты беременна, а он не хочет на тебе жениться? — О боже! Мама! Откуда такие мысли?! — Отсюда, — мама прижала руку к левой половине груди и встала. — Сердце находится в центре с небольшим смещением влево… — Ира, не заговаривай мне зубы, — её глаза жадно зашарили по моему лицу, заставив его налиться горячей краснотой. — Я права?! — прошептала она потрясённо. — В чём?! Что я беременна?! Нет! Что я влюбилась?! Да! Что чувство невзаимно? Не знаю, — выдохнула я опустошённо и опустилась прямо на пол. Навалилась невероятная усталость, а ведь ещё сумки не собраны, а Санечка к девяти утра подъедет за мной. — Мам, давай не сейчас, — взмолилась я, глянув на мамино тоже раскрасневшееся лицо. — А когда?! Ты уедешь в эту свою командировку, так мне ничего и не рассказав?! Дочь влюблена, а мать ни сном ни духом… — Ма, я вообще-то взрослый человек и не должна перед вами отчитываться за каждый свой шаг! — меня подорвала с пола злость. — Влюбилась, непонятно в кого, взаимно или нет! — мама сорвалась на крик и продолжила уже потише. — Может, он аферист какой женатый, с кучей детей! Ты же доверчива и наивна, как ребёнок! — Мама, мне почти 30 лет! — А толку?! Да тридцатилетняя уже давно бы в гости пригласила, чтобы родители посмотрели, поговорили, что к чему узнали бы… Я едва сдержала улыбку, представив картину: «Мама и папа, принаряженные и торжественные, сидят в гостиной за празднично накрытым столом в ожидании… Мы с Санечкой, взявшись за руки, заходим в зал, и я говорю: «Александра — моя любимая девушка!» — А он с тобой работает? Вопрос застал меня врасплох. — Да, — пролепетала я затравленно. — А кем? — Оператором. — О-о-о! — протянула мама уважительно. — Хотя это же вечные командировки, — она недовольно поджала губы. — Тяжело одной с детьми… — Мама, какие дети?! И вообще, мы расстались… — Как расстались?! Но ты же говорила, что не знаешь и… — её нижняя губа задрожала. — Мамуль, неужели замужество — главная цель в жизни? — Конечно! — Но ведь ещё есть работа, интересы, саморазвитие, всякие там хобби… — Несомненно. Но всё это — всего лишь приложение! — Да почему приложение, всего лишь?! — воскликнула я в сердцах. — Да потому, что женщина не может быть одна! Только в союзе с любимым человеком она по-настоящему ЖИВЁТ! Любящий муж, дети, семья — вот основа! Как ты этого не понимаешь?! — мама раздосадованно хлопнула ладонями себя по бёдрам. «Как хорошо, что я ей не рассказала о Санечке, — кольнула безрадостная мысль. — Да и что рассказывать? Ведь ничего-то и нет! — пронзила вторая, ещё более болезненная. — И кому рассказывать? Здесь же стена — не прошибёшь!» — полоснула отчаянием ещё одна. — Ну вот о какой взрослости можно речь вести, если ты таких основ не понимаешь! А ещё хочешь одна жить… — Мама, я три года одна жила! — Ха! Сравнила! Село, где одни старики и старухи, и город, в котором прохвостов-аферистов на каждом шагу… — Мы с тётей Валей вместе будем снимать. — Только не с Валей! — взвизгнула мама, как будто ей на болючую мозоль наступили. Меня ошеломил и этот визг, и то, с какой скоростью он вырвался. — Почему? — я во все глаза смотрела на маму, которая, к моему огромному удивлению, смутилась: лицо покраснело, даже по шее пошли пятна. Она замахала ладонью у лица. — Ма, всё нормально? — Да в жар просто кинуло. Климакс ведь. Пойду умоюсь холодной водой. — А почему ты против моего проживания с тёть Валей?! — крикнула я в мамину спину. Она на мгновение замерла, потом повернулась ко мне и, глядя поверх моей головы, выпалила скороговоркой: — Потому что ни она, ни ты жизни не знаете! — Почему это?! Мама лишь махнула рукой, заспешив в ванную. «Странно, очень странно…» — я принялась утрамбовывать рюкзак. Сборы затянулись за полночь. Мама после моего вопроса о тёте Вале часа два мне не мешала. Сидела на кухне с телефоном возле уха. При каждом моём появлении умолкала или же поддакивала, вставляя фразы: «Конечно! Это вообще кошмар!» При этом она недовольно поглядывала на меня, прикрывая телефон двумя ладонями. Тёть Галин крик периодически прорывал хлипкий заслон, и я слышала куски реплик: «Ну так…», «А она шо?!» Выпив несколько раз воды, заглянув в холодильник и съев кусок сыра, я услышала: — Ну всё, Галочка, пока. Потом договорим. Иришу нужно кормить. Пришлось ещё раз поужинать, чтобы не разоблачить себя: на кухню-то я ходила не за «покушать», а послушать, точнее, подслушать. Мама поставила перед моим носом тарелку и шмыгнула в ванную. «Что не так с тётей Валей? Или с мамой? Никогда я не слышала, чтобы они ругались. Всегда с улыбками… Спросить у тёти Вали? Нет. Нехорошо. А мама точно ничего не скажет… У тёти Гали! Та точно расскажет!» — А зачем туфли на таком длинном и тонком каблуке? Там же асфальта нет! — удивился папа. — Кроссовки — самое милое дело. Ириш, помнишь у тебя были такие — кожаные… — Да, конечно! В них даже мусор стыдно вынести, — перебила мама. — Так а кто её там видеть будет? Разве что Зойка, — засмеялся было папа и тотчас осекся, увидев грозный мамин взгляд. — А что не так? — непонимающе покачал головой. — А то, что там будут проходить съёмки, и твою дочь увидит весь мир! В драных столетних кроссовках! Вот уж прославимся! Островские — бомжи! — В прошлый раз гору старья везли на хутор. Тоже съёмка была. На этот раз — каблуки. И опять съёмка. Вас не поймёшь! — папа раздосадованно махнул рукой. — Пойду-ка я спать. — Иди-иди, помогальщик! — мама захлопнула за ним дверь комнаты. Я попыталась заступиться за отца, но была разбита как швед под Полтавой её железобетонными аргументами, выданными с подлинной шадринской страстью и любовью к перебранкам. Сил пререкаться с ней у меня уже не осталось. Я безропотно упаковала туфли на шпильке, босоножки на «чудо каком хорошеньком каблучке». Взяла большущую мамину косметичку, набитую под завязку, в надежде выложить её из сумки, когда у мамы иссякнут силы контролировать сборы. Однако меня они покинули первую, и я ушла спать под заверения мамы, что она завершит «паковальный процесс».